Баллада о двух братьях

У него убили отца пару минут назад, он был на эмоциях, держал в руках окровавленное тело родителя, не в силах осознать произошедшее. Теперь он просто сирота-подросток. Кэйа, почему ты опоздал? Почему не пришёл вовремя? Ты же обещал защищать как отца, так и Дилюка. Ты обещал быть рядом, обещал любить, обещал не лгать. Почему ты так смотрел? Удивился? Думал Дилюк убил Крепуса? Именно так ты и думал. Как и все вокруг. Сочиняли дурацкое алиби о том, что Дилюк хотел облегчить смерть отца. Зевакам и глупым рыцарям ордена не понять, что он просто не успел, не смог сдвинуться в места. Они все придумали оправдания, чтобы пожалеть беднягу, но Дилюк был до треска в зубах зол на себя. Стоял как вековое дерево, с толстыми гнилыми корнями, и то руками-ветвями от ветра не пошевелил. Шок не позволил даже разрыдаться. Лишь в широко распахнутых глазах испуганно плясали зрачки, уменьшившиеся до размеров пылинок. Дождь хлестал так сильно и так долго впервые за год, заставляя кудрявые алые волосы намокать и неприятно прилипать к лицу и одежде. Тело сковывал не только ужас, но и холод. Дилюк чувствовал себя брошенным на улицу ненужным щенком. Где Кэйа? Почему его нет рядом, когда Дилюк так нуждается в нём. Всегда нуждался. Больше, чем во всех остальных. Нельзя сказать, что появление Кэйи помогло бы отвлечься от потери единственного и столь дорого родителя, но сердце ныло бы не так сильно. Брат не сгущал краски, а лишь разбавлял своим присутствием. Своей улыбкой. Тёплым взглядом… Почему Дилюк сейчас думает об этом? Ну, ему же позволено подумать о чём-то, пока помощь не подоспеет? Он должен выглядеть достойно в глазах подчинённых, всё-таки капитан уже. Через мгновение из-за деревьев выбегает группа рыцарей во главе с Кэйей, который молился, чтобы в передрягу попал кто-нибудь другой, лишь бы не его семья. — Кэйа, дай что-нибудь, папа холодный… — со страшной натянутой улыбкой выдавил Дилюк, поднимая глаза на Кэйю. Лицо свидетеля преступления запятнала кровь, капля которой медленно стекала по щеке, вливаясь в ручеёк дождевой воды. Они не знали о чём разговаривать. Братья организовали похороны, как и полагается, принимали соболезнования, искренне скорбели. Они посчитали, что не могут поговорить, потому что охвачены тягучим чувством тоски, только вот оба так же винили себя. В равной степени. Что Дилюк, что Кэйа оба считали, что опоздали, что оба оплошали. Но об этих переживаниях распространяться не стоило, поэтому они молчали. Дилюк прервал гробовую тишину. Он честно рассказал о том, что какое-то чёрное пламя возникло из неоткуда, отец воспользовался глазом порчи, не сумел совладать с ним и погиб, таки одолев тёмное существо. Брат рассказывал это с такой горечью, с такой тяжестью, но так искренне. Кэйа ощущал, что тот всецело доверяет ему. Кэйа ведь может и ему довериться в такой же степени? Кэйа решился. Начал со вступления о том, что может быть сегодняшний день не самый подходящий, предупредил, чтобы брат не делал поспешных выводов и выдал всё, что терзает его душу уже порядка десяти лет. Этот монолог Кэйи в лунную ночь около виноградников, вокруг которых снова порхали кристальные бабочки, продолжался будто целую вечность. Парень старался не ранить, говорить доходчиво и внятно. Дилюк сидел и внимательно слушал, даже не думая о том, чтобы перебить. Тем не менее, какой бы шторм эмоций не сдерживал внутри Дилюк, мимику контролировать в те года он таки не научился. Брови сходились на переносице раз за разом всё ближе и ближе, угрожая столкнуться. Челюсть напрягалась, кулаки сжимались. Вся фигура слушателя была олицетворением напряжения и гнева. — Я бы… Я понял, что никогда бы не… — натягивая виноватую улыбку заканчивал Кэйа, тем самым пытаясь утихомирить эмоции брата. Затем парень потянулся к его кулакам, чтобы погладить, показать, что он ему не враг. Дилюк грубо ударил Кэйю по руке, вскакивая. — Ты… Из-за тебя… Из-за тебя отец погиб! Нужно было вышвырнуть тебя из дома, как только отец привёл тебя! Почему ты ещё жив, а?! Благодаря моему отцу. А чем ты ему отплатил?! Грёбанный предатель! — немедля, Дилюк схватил брата на ворот рубашки, сжимая его с такой силой, что Кэйа был уверен, что умрёт скорее от удушья, нежели от избиения. Руки Дилюка, всегда укрытые белыми перчатками тут же вспыхнули. Кэйе пришлось пнуть того в живот, чтобы спасти одежду и собственный нос. Тот воспринял это действие в негативном ключе. В ладони начали появляться очертания знаменитой Волчьей Погибели, которую совсем недавно подарил сыну Крепус. Кэйа сделал неуверенный шаг назад, не решаясь выйти против брата. Он не обладал глазом бога, в отличии от Дилюка, который получил благословение богов будучи ещё совсем юным. — Люк, послушай… — Кэйа, в панике, замахал ладонями перед собой, идя на попятную. Неровность поверхности около виноградников Винокурни подвела. Парень споткнулся сам не понимая обо что, и оказался на земле, продолжая отползать. Дилюк, будто сокол, спикировал на брата, обращая против него пылающий меч. Кэйа еле сдерживал подобный напор, рассчитывая лишь на собственные физические способности. — Л-люк… — дрожащим голосом произнёс Кэйа, ощутив, что мышцы на пределе, а тупая сторона меча уже прорезает перчатки. На скулу упала его собственная капля крови и имитируя слезу, скатилась, оставив горячую дорожку. Дилюк нашёл человека, которого удобно было обвинить. Он был глуп, горяч и молод. Упивался своей силой, превосходством. Как же его хвалил отец, как же хвастал перед собственными друзьями, мол, вон какое сокровище растёт, героем будет! Какой же из Дилюка герой? Давил, давил, увеличивал напор, не теряя хватки. Кэйа начал кричать от боли, уже не в состоянии сложить буквы в имя брата. И он сдался. Дилюк вонзил меч, оставив зияющую дыру в груди. Могло даже показаться, что имеется возможность увидеть последние движения сердца. — П-прости… — Кэйа почти невнятно прохрипел, зажмурившись, но тут же обмяк. Он не был избран богами. Даже собственное сердце предало его, навеки замирая. Глаза распахнулись, в последний раз хватаясь за любимые черты лица убийцы, и погасли. Осознание пришло не сразу, Дилюк вскочил на ноги, поднял голову к небу, затем опустил и взглянул на Кэйю. Под ним образовалась алая лужа, а из неё вытекали реки, бурным потоком направляясь всё к тем же виноградникам, огибая их опоры. Глаза Кэйи замерли и померкли, потеряв всякие блики и рвение к жизни. Левый больше не переливался, подобно сапфиру, а повязка бесшумно слетела с сокрытого от посторонних взглядов правого глаза, обнажая его. Жёлтый. Другой, но такой же мёртвый. Дилюк выронил меч. Почему нет эйфории от отмщения? Где радость возмездия? Почему все органы так хочется вырвать? Почему душу так стянуло, а дыхание спёрло? Будто он убил кого-то, кого любил, кого-то, кого так же поклялся защищать. Руки задрожали. Дилюк бросил взгляд на чистые перчатки, но ему показалось, что они пропитаны кровью. Парень упал на колени, согнулся и горло начал раздирать безмолвный крик. Сердце кричало в унисон с душой, но боль такого уровня невозможно было передать голосом. Дилюк прижал Кэйю к себе, но сразу отшатнулся, ощущая тот же холод, который исходил от отца. Теперь он понял, почему не плакал в те дни, когда прощался с Крепусом, закапывая могилу. Он знал, что позади него стоит Кэйа, но теперь, если обернуться, видна лишь пустота. Подъём на Утёс Звездолова занял на этот раз больше времени. Убийство отнимает столько сил, а потом ещё и ударяет обухом по голове, как бы в назидание: «Делать так нельзя!». Дилюк уже не разбирал, чьей кровью замарана его одежда, шлейф чьей короткой жизни тянется за ним от Винокурни. Он знал, что их найдут, найдут, но уже будет не до того. Он воссоединиться с ним, с Кэйей. Извинится… Наверняка брат поймёт… А если нет, то Дилюк готов стерпеть любое наказание, потому как он не достоин просто мирно умереть, не имеет права. За нарушением незамедлительно следует наказание. Наказанием должна была стать жизнь, наполненная самобичеванием и желанием поскорее избавиться от мучений. Дилюк, как ему казалось всю дорогу до пика, всё своё существование был неимоверно слаб. Как у него рука поднялась? Как он посмел? Хах, герой… В его сторону даже смотреть постыдно, не то, что называть подобными словами. Из них двоих лишь Кэйа имеет право носить этот титул. Перед тем, как сбежать, Дилюк написал записку с описанием всего, что только было в его жизни, перед самым ужасным, на что он мог пойти. Стоя на краю пропасти, рассматривая волны моря, бьющегося о скалы под Пиком Звездолова, Дилюк пустил по ветру свою историю, вверяя её в руки Великого Барбатоса. Подхватывая Кэйю на руки, напоследок целуя его холодную кожу лба, Дилюк сделал шаг вперёд, более не ощущая страха. Он падал на встречу булыжникам и пенистым языкам большой воды, прижимая к себе то, что боялся потерять больше его. Барбатос получил весточку от своего последователя и позволил обрести свободу. И ныне баллада о двух братьях передаётся из уст в уста, покуда жив бессмертный Архонт.