Друг отца

Из открытого окна веет вечерняя прохлада, доносятся крики мающихся в небе ласточек и шелест тополиных листьев. Аромат молодой зелени клубится в комнате, освежает затхлый воздух панельки. Розовая лента майского заката спадает на обшарпанные обои, задевая края шерсти собачонки, мирно сопящей в углу. Её бы выгулить, пока не стемнело, но лень берёт своё. Бледные руки тянутся вверх, расслабляя затекшие от долгого сиденья мышцы спины. Мегуми трет лицо ладонями и пялится в монитор. Ещё восемь грёбаных страниц и курсовая будет дописана. Глоток энергетика вселяет в него жизнь, идея добавить ещё метаданных рождается под стучащими по клавиатуре пальцами. Скрип двери, знакомый прокуренный голос: — Занят, пацан? — Заходи. Пять минут и я закончу. Не отрываясь от монитора, Фушигуро барабанит по клавиатуре, быстро печатая, пока помнит мысль. Он слышит как продавливается под чужим весом кровать, как гончая от радости бьёт хвостом и вытаскивает язык. Мужчина тормошит спутанную шерстку, чешет подставленное пузо, даёт облизать руки, но к лицу не подпускает. Довольная вниманием, пушистая леди просится на выход, клацая длинными коготками по ленолиуму. Еë любезно выпускают из комнаты, сами покидают спальню на пару минут и, вернувшись, захлопывают дверь на защелку. В волосы зарываются чужие пальцы, массируя кожу головы, пуская вдоль позвоночника табун мурашек. Подставляясь прикосновениям, Фушигуро запрокидывает голову назад. Выкрашенные в чёрный ногти хватают жестяную банку, из которой делают глоток ананасового энергетика. — Ну и дрянь. Как ты пьешь эту херь? — Ты просто слишком стар, чтобы понять. В голову прилетает лёгкий подзатыльник. Мегуми боковым зрением видит как мужчина встаёт спиной к окну, чиркает зажигалкой, выдыхая табачный дым. — Дай мне тоже, — длинные пальцы тянутся за фильтром. Мегуми перехватывает сигарету и, сделав пару затяжек, возращает назад. Он ведет взглядом по обласканным малиновым светом татуировкам, дорожкам вен, выступающих из-под золотистой кожи, очерчиваемые розовым свечением. Подтянутую фигуру целует закатное солнце, ветер вихрит выцветшие пряди. Фушигуро окончательно отвлекается от курсовой, в открытую пялясь на Рëмена. Красивый всë-таки гад. — На что уставился? — Я закончил, — он кликает на иконку "сохранить" и выключает компьютер. Окурок тушится о металлическую перегородку и летит через окно. Сукуна тигром подступается к нему, по хозяйски обхватывает шею, наклоняет лицо близко-близко и целует. Жадно вгрызается в губы, кусает зубами, поддевая заживающую ранку. На языке горчит терпкий вкус табака, металла и крепкого алкоголя. Сколько они выпили с отцом сегодня? Три или четыре бутылки саке, а может больше? Мысль о родителе не даёт покоя, и приходится отстраниться. — Он точно спит? Отец никогда не знал меры, нажираясь до падающей на стол головы и невозможности связать слова. За всё то время, сколько Сукуна ходит в комнату Мегуми во время их посиделок, Тоджи ни разу не проснулся, храпя до самого утра. Но он всё равно сомневается: а вдруг не спит? Вдруг проснётся и увидит их? Интересно, как бы отец отреагировал, узнай, что собутыльник тире коллега по работе трахается с его сыном уже год? Наверное, ему было бы похуй. Как и всегда. — Видит уже десятый сон пока мы тут с тобой вошкаемся, — Мегуми отводит лицо, — Блять, если сомневаешься, иди проверь, он у себя в комнате. И Мегуми идёт. Он проходит мимо кухни, из которой несет перегаром до блевоты, даже открытое на распашку окно не спасает. На полу у холодильника валяется одна из допитых бутылок, остальные стоят у ножки стола, грязные тарелки со стопками лежат в раковине. Гончая сопит на подушке в коридоре, предусмотрительно разместившись подальше от двери спальни. Наученная жизнью, она помнит, как Тоджи случайно пнул её, когда брел, шатаясь, в сторону туалета. Удар ногой у отца не слабый, Мегуми знает по себе. Он тихо приоткрывает дверь и видит уткнувшегося в стену мужчину. Тело медленно вздымается. Молодой человек тихо зовёт его, в ответ получая никакой реакции. И так каждый раз. Ничего не меняется на протяжении стольких лет. Вернувшись в свою комнату, он застаёт вальяжно разложившегося Сукуну на своей кровати. — Убедился? Старый матрац прогибается под тяжестью собственного тела. Мегуми не отвечает, целует в пухлые губы, нависая над мужчиной. Чужие руки в ту же секунду обхватывают перекинутые по обе стороны бёдра, сжимая мышцы под тканью домашних штанов. Фушигуро стягивает с загорелых плеч футболку, открывая вид на натруженное тело, исполосованное чёрными тату. Пальцы скользят по коже то вверх, то вниз, сминая упругую грудь. — Поработаешь ртом? — вопросительные нотки почти не чувствуются, сплошное утверждение. Ночной мрак плавно заполняет комнату, слабый уличный фонарь проникает сквозь прозрачные занавески. Уличный гомон стихает, сейчас слышны лишь шуршание простыни и их касания друг к другу. Мегуми прислушивается к каждому шороху, но ничего подозрительного не слышит. Оставив чмок на подбородке, он спускается ниже, ведёт языком по ходу рек узоров. Мокрое пятно чувствуется под рукой. Пальцы водят через ткань штанов по контуру выпирающего члена. Налившаяся головка блестит, выглядывая через приспущенные за резинку трусы. Слизав предсемя, Мегуми обхватывает её губами, стараясь расслабить горло, и заглатывает постепенно. Чужая рука сжимает пряди, направляя голову, от чего немного больно, но приятно. Нос касается светлых лобковых волос, член по основание в его глотке. Рëмен, подмахивая бёдрами, бьется в сбитом ритме о заднюю стенку головкой и через пару толчков кончает, не давая парню отстраниться. Мегуми терпит, чувствуя, как вязкое семя наполняет его внутри. Мужчина откидывает голову на изголовье кровати, гладит Фушигуро по волосам, пока тот лежит на бедре и восстанавливает дыхание. Парень льнет, подставляясь мнимой нежности. В их отношениях нет ни ласки, ни нежности, ни любви. Нет чувств, одно сплошное удовольствие. — Подойди к подоконнику, обопрись на него и расставь ноги шире, — хриплый голос раздаётся над головой. Мегуми выполняет то, о чем его просят. Шею сзади обхватывает широкая ладонь, ведёт вдоль спины и останавливатся между ягодицами. Два смазанных пальца легко входят в растянутое отверстие, издевательски медленно нащупывают простату. — Ты так отлично подготовился к моему приходу. Хороший мальчик. От пальцев, двигающихся внутри податливых стенок, ласкающих мягкость, Мегуми роняет голову на предплечья, из уст срывается протяжный стон. Член ноет от недостатка стимуляции, но касаться его не разрешают. — Кончишь без рук, — шёпотом у самого уха. Твёрдая плоть упирается между ягодицами. Сукуна стучит членом по ложбинке, обильно смазывает себя и растянутое нутро, по бёдрам стекает смазка. Он входит в него одним плавным движением и сразу начинает ритмично двигаться, попадая по простате. Блять, как же хорошо. Сукуна наваливается на него сверху, он то придавливает его к подоконнику, то зарывается в растрёпанные волосы пятерней, и тянет со всей силы на себя, продолжая вдалбливаться в быстром темпе. Он берет его жёстко, как шлюху, снятую возле заправки. Мегуми себя часто считает этой самой блядью, только ему за еблю платят не деньгами. Его оплата нечто эфемерное, что нельзя потрогать, лишь ощутить: мнимое чувство нужности. В моменте. Сейчас. Между ними нет нежности, заботы и любви. Только временная близость, которой Мегуми тешит себя, обманывая из раза в раз. Ноги не держат, подкашиваются из-за неудобной позы, стопы елозят по неровному линолеуму. Мегуми тихо стонет и, шкрябая подоконник ногтями, поддаётся навстречу движениям. Сквозь упавшие пряди он видит, как на улице кто-то в ярко-жёлтой куртке выгуливает мопса вдоль исписанного местными художниками бетонной стены. Похож на Итадори — соседа из второго подъезда, с которым они обещались погулять сегодня с собаками вместе и условились встретиться возле рисунка с мумией. Именно там стоит яркое, выделяющееся в ночном пейзаже, пятно. Фушигуро кажется, что Итадори оборачивается к окну и смотоит. Их не должно быть видно под покровом синей ночи, но перспектива быть замеченным совсем не радует. Юджи не должен знать. — Давай на кровать, — собственный голос слышится сквозь толщу воды. Сукуна из него выходит, и пустота внутри ощущается чужеродно, хочется скорее почувствовать твёрдость члена опять. Мегуми устраивается на бёдрах, насаживаясь на плоть, и хватается за спинку кровати. Шлепки разносятся по комнате, смешиваясь со стонами и скрипом. Фушигуро двигается быстро, елозя на члене вверх и вниз, Рëмен подстраивается под темп и подмахивает в такт. Сейчас в голове всё мысли сводятся до одной точки: скорее бы кончить. Так хочется себя коснуться. Пару движений и тяжесть внизу живота сменяется наслаждением, собственный член дёргается, спуская семя на грудь. Сукуна впивается ногтями в бедра, дергается и кончает, закидывая голову на твёрдое изголовье. Тело обмякает, падает на оставшую постель, наслаждаясь лёгкой прохладой простыней. — Приютишь на ночь? — Только уйди до подъема отца. Он встанет рано, ему завтра на работу, — скрип измученного матраца, Мегуми натягивает джинсы. Нужно выгулять собаку. — Без проблем. Буду на шиномонтажке раньше твоего бати. Сукуна и Тоджи работают вместе на шиномонтаже, продают запчасти и мутят какую-то наебку, Мегуми в подробности не вдаётся, ему это к хуям не сдалось. Ему безразлично. Фушигуро надевает толстовку, берёт поводок и прикрывает дверь комнаты. ... Утро будит щебетом птиц и скуляжом за дверью. Время на экране показывает десять утра. Черт, нужно выгулить собаку и разбудить Рëмена, пока не... — Хватит скулить, блять, — злое шипение за дверью, следом — стук кулаком о дерево и дерганье ручки, — Эй, псина ждёт выгула, заебала уже ныть. ...Проснулся отец. Хорошо, что Рëмен додумался закрыться на защёлку. Мегуми резко вскакивает на кровати, надевают мятую футболку и шорты, и вылетает за дверь. Никак не реагируя на возню, Сукуна спит дальше. Обещался же свалить! В коридоре отца не видать, из кухни доносится чирканье банки пива и брань. Парень треплет шертску, извиняясь перед терпящей собакой. — Прости, потерпи пять минут. Вытянутая мордочка понимающе опускается на передние лапы. Мегуми идет на кухню. Заметил ли отец, что на пороге стоят чужие кроссовки? Задался ли вопросом, где его друг спит? Дым дешёвых сигарет удушливой петлей впечатывается в лицо, оседая на языке горькой смолью. Пьяная муть в зелёных глазах с пробуждением растворилась, как сахар на дне чая. Для человека, не соображающего вчера кто он и где, Фушигуро-старший выглядит вполне бодро. Он всегда отходил быстро и утром был с ясной головой. О стены со старым гарнитуром ударяется тишина. Удушливое молчание давит на голову, стискивает горло, что трудно дышать. — И ты не спросишь почему он остался у меня в комнате? — хождение по канатному тросу без страховки, но Мегуми так заебался оправдывать родителя и надеяться. Хочется обрубить концы, даже если топором будут вспороты собственные волокна сердца. Взгляд, кажется родных, но на самом деле чужих глаз наполнен тотальным безразличием. — Да мне насрать. Никаких шуток или осуждения, ни криков, что родной сын пидарас, ни предостережений о том, чем связи с такими маргиналами, как Сукуна, заканчиваются. Ничего и никак. Ему абсолютно похуй. И так было всегда. В груди холодеет. Уголек надежды, что томится с детства, медленно тлеет внутри. Мегуми девятнадцать, а он все так же, как десятилетний ребенок, ждёт поддержки, тянется к руке, но вместо ласки получает хлысткий отрезвляющий удар по лицу. Он застегивает лямку на поводке и выходит из квартиры. Ступеньки мельком перебираются ногами, Мегуми их не замечает и толком не запоминает, как оказывается на улице среди лужайки с одуванчиками. — Привет, Фушигуро! — звонкий голос и улыбка ярче солнца, — ты какой-то бледный, не заболел? Искренние обеспокоенные нотки — это так не привычно. — Всё... Все хорошо. Прости, что вчера не пришёл, нужно было доделать курсовую. — Всё в порядке, не парься! Вы сегодня поздно гуляете, — Итадори кидает взгляд на чёрную мордочку, которая выпрашивает ласки. Ладони касаются ушек. Мегуми смотрит на довольное животное и радостного соседа, и на душе становится чуточку легче. Он оборачивается в сторону подъезда и видит идущую мимо мужскую фигуру. — Бывай, пацан, — рука машет небрежно, широкая спина удаляется прочь. Юджи, отвлекаясь на чужой голос, провожает незнакомца взглядом. — Это... — Просто друг отца. И ничего больше.