Завтрак с покойником

Ничто не вечно под луной, не вечны и Надоры: из года в год пейзаж неумолимо менялся, превращаясь из унылого в унылый во всех отношениях. Стена, где когда-то кого-то убили, стояла на месте, на месте было всё – и овраги с трещинами, и ели, и кусты, и неподвижные камни, но овраги зарастали или лысели, трещины расползались вширь, ели чахли, кусты сохли, камни… сдохли. И покрылись мхом. Марсель не без труда отыскал поваленное дерево и устроился на нём, завтракать и чувствовать себя дураком. Ничего не попишешь, традиция! Дерево могло оказаться и другим, но ни проверить, ни осудить некому. Каждый год в месяц Летних Волн он пёрся сюда, как паломник на святое место, правда, паломники и те чаще находили искомое. Марсель достал из заплечного мешка хлеб, сыр и ветчину и подивился своей предусмотрительности: снова собрал на двоих, хотя компанию ему составит разве что покойник. – Что ж… – Касеру он тоже прихватил, вот добро, которое ни на каких потусторонних дорогах не протухнет. – За тех, кто в море. Или в гóре. Или под горой, – над ухом оглушительно каркнула ворона, будто поперхнулась, и Валме сказал с досадой: – Да заткнись ты, вестник смерти. Знаю, что глупости… Надеяться и ждать было плохо, привыкнуть оказалось хуже. Как-то всё наладилось, и дожили, и довоевали, и переженились, люди больше не сходили с ума, города умылись от всякой дряни, и дело с концом. Тогда каждый день тянулся вечность, нынче всё казалось мимолётным, словно сон. В отличие от последовавших разборок политического характера, последнее приключение здесь Марселю запомнилось до отвращения отчётливо, захотел бы – и то не забыл: безумные скачки по безумным камням, поцелованные выходцы, Данар несчастный, разговоры эти странные… Забыть или запить не получилось, проход открывался, как заведённый. Когда Зоя перестала являться сама, кто-то будто придерживал дверь с той стороны в урочный час, и ближайшая подходящая стена расступалась. Ворона каркнула ещё раз. Марсель не глядя отсалютовал ей флягой. Зоя оказалась удивительно удачной напарницей по скорби. Нет, вряд ли ей было дело конкретно до Рокэ Алвы, или было, Леворукий их разберёт; важнее то, что капитан Гастаки безропотно слушалась капитана Валме. Как впервые, когда по просьбе привела его в Валмон, так и после. Год спустя Марсель решил устроить поминки и мрачно напиться в одно лицо, напиться не вышло ни мрачно, ни вообще никак, так что он пел, плохо играл и разбивал руки в кровь, а под утро постучал кулаком в ближайшую стену и нагло потребовал проводить на могилу покойного. Зоя пришла и провела. Молча. Она не понаслышке знала что о верности, что о любви, особенно посмертной. – Что, и обратно проведёте? – не очень вежливо спросил он, вернувшись к полуночи к обычной стене. Настроение было паршивым, горы – унылыми, Рокэ – мёртвым. – Не хочу показаться грубым, но я думал, выходцы не являются по первой прихоти, тем более таким образом. Вы всё же на меня нацелились? – Ты слишком горячий. Ты ничей, – Зоя Гастаки повторяла те же слова, но они обросли новым смыслом. – И ты в самом деле хотел пойти. Я понимаю тебя, не думала уже, что горячего пойму, а понимаю… – Да что ты понима… прошу прощения, сударыня. Зоя не обиделась, может, не сообразила. Она тактично растворилась в стене, потом вылезла, чтобы протащить виконта обратно, и на будущий год вернулась без напоминаний. Ничей… Он ничей! Офицер без маршала! Ну, во-первых, свой собственный, ещё на Марселя Валме вполне оправданно претендуют батюшка и Елена, но земля из-под ног как ушла, так и не вернулась. Можно отдавать поручения самому себе, долги – друзьям, тело – супруге, душу – Леворукому, а сердце ты куда денешь? Елена оказалась надёжнейшим другом, как бывает в вынужденном, но не принуждённом союзе двух умных людей, которые знают, на что шли, и грусть у них общая, можно не притворяться. Не притворяться не значит говорить всё, вот и отцу его стенания на гайифский лад без надобности. Поди объясни, что это другое… Ворона унялась и улетела, её сменил ветер, пощекотал шею, пошуршал ветками. Валме обернулся через плечо и бросил подозрительный взгляд из-под шляпы, но в ответ посмотрели лишь обглоданные временем кусты. – А знаете, сударь, что было глупее всего? – обратился он к ветру. Тот прислушался. – Заявлять, что кое-чьё присутствие придаёт моей жизни смысл. Язык мой – враг мой, за то и расплачиваюсь. Сначала он общался с тем, что называл могилой, потом перестал. Одно дело – болтать с кем-то, кто не отвечает, другое – с глухой каменной стеной, с холодной вечностью, с молчанием, которое не разорвёт никакая струна. «Итак, раз ты там, где хотел быть…» Кажется, единственная прощальная речь. Другие живые долго не говорили ничего: сначала не до того было, потом ждали, по очереди ждать переставая – Лионель, Рудольф Ноймаринен, батюшка, графиня Савиньяк, снова Лионель, уже по-настоящему; потом, когда враньё с утайками лопнуло, чуть не взбунтовался народ воскрешённого Талига. Как – сгинул? Да ну вас! А подождать! А ну как вернётся… В очищенной Олларии к пустому дому несли цветы, какие-то умники притащили на порог гитару и несколько бутылок кэналлийского. Удивительно, но вина никто не тронул, видать, в самом деле то ли любили, то ли боялись. Сюда Марсель и сам кое-что принёс, шпага висела на кусте, а шляпу давно ветром унесло. Ветер её и надел. – Как думаешь, вернётся или нет? – день рождения знали все, день смерти он сказал одному Лионелю. В ту пору они ещё ждали, Марсель практиковался в изящном вранье для дам разной степени встревоженности, а маршал Савиньяк делал вид, что выполняет приказы далёкого регента, а не ведёт войну своими силами. – Надо будет – вернётся. Но, похоже, уже не надо. Марсель честно злился, и обижался, и даже – один раз, спьяну – подозревал его в государственной измене. Потом понял, что так проще, то есть легче, разные слова. Проще не становилось, а тяжесть какая-то с плеч сползает, как камни эти проклятущие, если не верить и не ждать. – Ты был последним, – обронил Лионель между очередным солидарным молчанием и уходом. – Тебе виднее. Чего виднее? И чего ради он, Марсель, был? Что был, что не было, ни на что не повлиял. Последним стал тот поцелуй после «не ходи», оборванный и болезненный, знал он, что ли? Вот и болит теперь… вечно. Отражение губ твоих молвило «прочь», обрекая на путь без возврата… Хорошо, что никто не успел узнать, что между ними было. Они и сами-то не успели. Позавтракав, он поднялся и побрёл в привычном направлении через бурелом, ямы и коряги. Путешествие не из приятных, сразу было ясно, но задним умом все крепки. Склонности до одурения копаться в прошлом Валме и сейчас в себе не находил, это прошлое в нём копалось, как нож в сердце проворачивало, а гвоздь – в пятке, или что он там себе расцарапал? Хромал, как побитая собака, Рокэ даже заметил… ну, сложно не заметить, когда приходится останавливаться каждые пять минут, мы же так спешили на смерть… Марсель разошёлся, ускорил шаг, мысленно препираясь с тем, кого уже рядом не было. Тут не собакой, волком на луну завоешь! Собака умная, дрессированная и умеет занять себя сама, умеет даже сделать так, чтобы ей верили все, включая дражайшего батюшку и дражайшую супругу, только собака, как совершенно верно заметил Савиньяк, была последней. Может, это что-то значит… Где-то наверху, среди тощих измождённых крон, напевал ветер. На камни Валме не полез, посмотрел со стороны: памятный куст отсюда не видать, а камни так и застыли, сволочи… Можно пробежаться и свернуть шею, нет, сие развлечение он придержал для старости: как приспичит с каждого потомка требовать по стакану воды – бегом в Надоры, головой вниз, поминай как звали или не поминай вовсе. Как назло, не тянет рыдать и рвать на себе волосы именно тогда, когда можешь себе позволить! Бестолково пошлявшись вдоль недвижных панцирей, Марсель вернулся в исходную точку задолго до заката, повысил завтрак до позднего обеда, пощадил ветчину. Надоест когда-нибудь или нет? Если однажды в стене дома, сада, крепости, дворца не появится тошнотворная дорога – чем это станет, началом или концом? – Собака всегда уходит последней, – перефразировал он, обращаясь к тоскливым веткам ближайшей ели скорей со скуки, чем с какой-то целью. Говорить ерунду по-прежнему было проще, чем писать по ночам в никуда и утром сжигать письма в камине, письма и неудачные стихи. – Собаке положено… Дерево напротив ответило. Не будь Валме готов ко всему в этом дрянном местечке, испугался бы или хоть помянул Леворукого, а так ограничился приподнятой бровью. С кем поведёшься… да без кого останешься! – Ты горячий, – знакомым утробным голосом сказало дерево. На коре виднелись неприятного вида расплывающиеся круги, словно кто-то вроде Зои пытался войти или выйти, но застрял задом. – И ты всё ещё ничей, ты волен уйти и не вернуться, а ты приходишь, приходишь, приходишь… Тебя никто не зовёт, но ты всё равно идёшь, поэтому двери для тебя открыты… – Так вот почему сквозняк, – Валме удовлетворённо кивнул и залпом допил касеру. – Понятно. Я не закрыл дверь и мне теперь дует, и дуть мне будет вечно, ай-яй-яй… – Оставь, – завывало из ствола. – Уходи! Он не звал тебя, и мы тебя не звали! Всё сгнило, умерло… Новой корой поросло… Марсель вытащил пистолет и хладнокровно разрядил его в говорящее дерево. Расплывчатая древесина поглотила подарок, не подавившись, с неприятным чавкающим звуком и заткнулась. Скоро его куст смородиновый начнёт жизни учить! Время куда-то делось, а он и не заметил. Закат зажёг надёжду и с ней же истлел, так себе закатец, если честно… Всё из-за облаков, висевших на небе невыплаканными слезами: и не уходят, и видеть мешают. Только звёзды мерцают стеклянной пыльцой, а не искры любимого взгляда… Привязалось – до самой смерти не отвяжется. Он сидел, привалившись спиной к стене, смотрел на зарождающиеся звёзды и вспоминал всё подряд. Стоило искать ответы на вопросы, которые никто тебе не задаст? Для себя можно, для себя не хочется. Марсель не в первый раз с неудовлетворением отметил, что малость очерствел душой: если вовне он всё ещё искал комфорта и радости, то там, внутри, что-то остыло. Нашли горячего! Расставания – это ужасно, смерть – хуже, а они расстаться не успели и тела никто не видел. Мысль, достойная бесконечного внутреннего терзания, раз в году можно и потерзаться. Это даже интересно… В порыве вдохновения он встряхнул флягу, но та оставалась пустой. Холодный, горячий… Жилец и мертвец. И опять Марселю почудилась неуместная щекотка, но это играется ветер: положил пальцы на шею, под подбородок, к самому горлу и дразнит. Людям мироздание наиграться не дало, во всяком случае двум из них. Их странные отношения язык не поворачивался назвать ни капризным извращением, ни баловством со скуки – не было ни скуки, ни капризов, только отчаянная нужда в близости и тепле, нужда на пороге конца времён, когда всем уже всё равно. Шепчет ветер давно облетевшей листвой, а ласкает – ночная прохлада… Больше никаких романсов на дорожку, очень уж чётко они сбываются! В руинах Старой Барсины тоже было холодно. Валме до сих пор не находил слов, чтобы они, слова, не низвели тот бездумный порыв до пошлого «вот и согреемся», одна радость – он и не собирался никому рассказывать. А Рокэ не возражал, хотя сейчас кажется, что для человека, не сводящего глаз со смерти, он даже медлил. В проклятие Марсель так толком и не поверил, не нравилось оно ему, а выходцы подтвердили – слишком горячий, слишком живой, ничего не случится. Ну и кто, если не он?! Рисков никаких, особость поручения зашкаливает… На небе нагло разгорались звёзды. Горные пики окатило ночью, дурными голосами застрекотали насекомые. Одинаково бестолково что сидеть здесь, что бежать отсюда… Губ коснулся ветер, горький ветер – шадди и вино, но профиль на стене, вырезанный лунным светом, был всего лишь собственной тенью. – Для полной картины не хватает мертвецов, – проворчал Валме с безнаказанностью человека, которого никто не видит. Ну и по привычке, язык в упор не видел повода отняться, иногда это спасало. – Я ещё снисходителен, учтите. Пейзаж мог быть посимпатичней… Дерево, к счастью, от диспута воздержалось, зато ночной ветерок забрался под одежду, мурашки рассыпались по коже дорожкой поцелуев. Вместо холода бросило в жар, озноб обратился дрожью наслаждения. – Хватит, – хрипло велел он. Прекратилось. Ласкает ночная прохлада, ну надо же! Заинтересовавшись, Марсель встал присмотреться-принюхаться к окрестностям, но его просьбу услышала и «рабочая» стена: стародавние булыжники сморщились, пошли кругами на воде, то есть на камне, приглашая в недобрый путь. – Нет, уважаемые, это не вам. Приличные люди домой раньше полуночи не возвращаются. Дверь закрылась. Что ж, не больно-то и хотелось, но на ночь он себя здесь запер – не ломиться же в лес до рассвета. Вот по окрестностям пошарить можно, мало ли что… Поиски невесть чего невесть где успехом не увенчались, ну а как ты хотел? Лионель прав, когда всё уже наладилось, никакие мифические императоры не возвращаются в благословенные земли. Особенно если ради оных земель сложили голову. После нескольких царапин, синяков и одной пострадавшей лодыжки Марсель предпочёл вернуться к стеночке и погреться у огня. То, что в округе нет ни одного трупа, кроме животных, мошкары и здравого смысла, он знал давно, гулять тут совершенно незачем, разве что размяться: с тех пор как из образа жизни выпали непредвиденные скачки на край света, следить за собой приходилось самостоятельно… Расшалившаяся прохлада проникла под одежду и погладила по животу. Экое нахальство. – Закатные твари, – пробормотал Валме, впрочем, запахиваться плотнее не стал. – Может, мне вообще раздеться? На ближней ветке хрипло рассмеялась птица. Интригует, конечно, но хотелось бы знать, где пролегает тонкая грань между совпадениями и надеждой. Снова эта надежда, Рокэ был прав… насчёт надежды, а насчёт любви – не очень, но вообще-то он разное говорил. По настроению. И по собеседнику. В лучшие минуты, которых им между болью и ссорами выпало не так уж много, Рокэ прекрасно обходился без слов. Раз судьба намекает на роль скорбящего любовника – на здоровье, не жалко! Валме соорудил из мешка и куртки подобие подушки, сел, вытянул ноги к огоньку, устроился скорбеть. Почти смешно! Загадочное постепенно таяло в ночи, ветер, на который он возлагал такие надежды, не пел и не ласкался, ритмично шуршал листвой, шагал по оврагам, вверх-вниз, вверх-вниз, уверенно находя дорогу обратно. Прошло четыре года, а звёзды на небе всё те же, нет им, звёздам, до нас никакого дела… Дверной скрип выдернул Марселя из полусна, он подался вперёд, схватившись за оружие. А вот тебе за глупости, нет тут никакой двери, дерево полудохлое стонет на ветру… На тёплом, убаюкивающем ветру, под него приятно подремать, устроившись в объятьях; взять бы да поменяться, обнять в ответ, но кто обнимает ветер? Он для этого слишком вольный, слишком резкий, слишком сам по себе, лишь иногда… иногда бывает штиль, мёртвый штиль, и он пройдёт, как всё проходит. Сон в летнюю ночь удался на славу, даром что среди развалин. С первыми птичьими трелями, предвещавшими рассвет, Марсель глаз не открыл – не подумал даже, томно улыбнулся и крепче приник ухом к чужому плечу. Ноздри щекотал аромат обугленных деревяшек, золы и чего-то ещё, скоро есть захочется, зря он вчера всё слопал… И выпил, надо спуститься к ручью. Минуточку! На пороге пробуждения мысли с треском врезались одна в другую: ручей, еда, зола, плечо. – Ты всё ещё здесь? Самоотверженно, хотя приятно, не скрою. – Кто мне тут о самоотверженности говорит? – возмутился Валме, прежде чем всё-таки проснуться. А проснуться пришлось, чтобы узнать ответ на вопрос. Вздумай сказочная тварь вроде подменыша притвориться Рокэ Алвой, у неё не получилось бы лучше – человек, сидевший справа, воссоздавал образ до мельчайших чёрточек, причём образ четырёхлетней давности: точно такой же, каким Марсель его запомнил. Не было тусклого, сковывающего отпечатка нездоровья, зато шляпа была. И шпага. – Гм. Долго же ты добирался. – Путь неблизкий. Вот они и встретились: азартное желание вывести подменыша на чистую воду, тихая ярость оттого, что тварь посмела, и щемящее сердце надежда. Простит Создатель, никому из чтущих и ожидающих подобная палитра эмоций не светила. Тень? Виднеется. Проверочные вопросы? В голове пусто, как и в желудке. Рокэ рассматривал потухший костёр. – Завтрак или ужин? – Завтрак. Вчерашний, – сознался Марсель, окончательно сбитый с толку. Позлиться бы, конечно, да возжелать ближнему своему хорошенькой отметины на скуле, но это нарушение субординации, а злость вся выгорела. Вот заявись Алва, скажем, на следующий свой день рождения… был бы скандал. – Между прочим, тебя уже несколько раз похоронили. – И сколько лет назад было «вчера»? Нет, на сон не похоже, на смерть – тем паче. Сны состояли из ярких разорванных картинок, скоропостижно скончаться он мог единственно от упавшего на голову булыжника. А шишки-то и нет! Либо обман, либо невозможное, но надо отвечать. – Четыре, – на краткость разобрало не от таланта, а от полного отупения. – Года. Осталась только ветчина. – Надеюсь, не та же самая, – Рокэ наконец отвёл взгляд от костра, и оказалось, что искры перепрыгнули из красного огня в синий. Меняющая обличья тварь догадалась бы изобразить нахальную улыбку, а он вот не стал, и это почему-то убедило. Надо отодвинуться, приглядеться, человек благоразумный так бы и поступил… Валме решительно вычеркнул себя из благоразумных. Давно, между последним выканьем и первой близостью, но сейчас перетянутая струна времени задрожала и лопнула. Сказать или спросить? Доложить обстановку, продолжить начатый разговор? А что, прелестный выбор: скверну смыли, перемирие кончается, Лионель носит твою перевязь, я женился на Елене. Лучше подхватить про ветчину. – Маэстро Гроссфихтенбаум очень огорчился и написал новый реквием. Специально для тебя. Я хотел пригнать музыкантов сюда, но они почему-то не поехали… – Чепуха не вдохновляла, и Марсель не стал развивать гениальную идею с музыкантами. – Ты навсегда вернулся или как? С вызовом должно было звучать, а получилось жалобно. Ну и ладно. Собаке положено скулить… Если всё взаправду, поссориться можно потом, потом! Если нет – по возвращении в реальность хоть все стены кулаками избей. – Навсегда ничего не бывает, – негромко ответил Рокэ. – Но я вернулся, если это возможно. От этих слов, сказанных спокойным тоном, внутри что-то оборвалось. «Если это возможно», как будто и не про целый мир, а только про них обоих. Марсель не мог представить, чтобы Рокэ интересовался чем-то подобным, уж если да – то более небрежно. Слова на то и слова, чтобы их не понимать, к Леворукому слова. – Но ты же обратно не уйдёшь? – проще уточнить главное, что можно узнать, не пересекая границу между неловкостью и злопамятным укором. Рука потянулась сама собой – отыскать, убедиться, дотронуться до ладони, передать с касанием то неистовое желание, чтобы всё оказалось правдой. Ерунда, какие-то несколько лет, даже не состарился никто, а как будут счастливы бакраны!.. – Куда, в смерть? – теперь он усмехнулся, конечно, стоило помянуть могилу. – Не хотелось бы. Путешествие, из которого не помнишь ничего, того не стоит. Не помнит он, а откуда взялся неблизкий путь? Марсель припомнил заросшие овраги, выцветшую шляпу и собственную слегка изменившуюся физиономию, вопрос отпал. Вообще-то в глубине души ему было всё равно, как и почему, не испытывал он никакого зуда узнать истину, копаться в потусторонней зауми и вовсе отвык. Истина сдавала позиции под зудом иного рода. Пошло оно всё к кошкам! Рокэ больше ничего не спрашивал, может, тоже не хотел знать; потом придётся и говорить, и слушать, и решать, но это потом… – Если в двух словах, затея сработала, но это было долго, – из последних сил упрекнул Валме. Ещё немного, и сил на упрёки не останется, надо успеть, пока его не унесло… ветром. – Долго и печально, мне не понравилось. Я же говорил, что ты без меня заблудишься. Зоя твердила, что его не звали, но идти на зов можно с обеих сторон. Сделать всё как полагается, не зная правил игры, тоже… И тем не менее! Играют тут всякие! Проспавшая всё на свете обида высунула нос, сейчас ка-ак чихнёт… Рокэ посмотрел на солнце, прищурился до боли знакомо, улыбнулся. И всё-таки рассвело. Марсель пристально следил за тем, как ползут лучи, но никто никуда не растаял, ветер перестал, а пальцы на щеке были тёплыми. – Вот я к тебе и пришёл.