the beginning of the end

Взгляд цепляет знакомую макушку в толпе. Дыхание замедляется, сердце замирает — и начинает биться стократ быстрее. Фаенон застывает на месте и резко оборачивается, лихорадочно выискивая фигуру. Пусто. Может, просто показалось? Разочарование охватывает волной, заставляя кусать губы от беспомощности. Первый порыв проходит, уступая место благоразумию и осознанности. Его просто не может быть здесь. Другой город, другой уголок земли. И всё же… ошибки быть не может. Не веря себе, чувствую подступающую лихорадку, жестоким червём впивающуюся в разгорячённый разум, он оборачивается ещё несколько раз — безуспешно. Смахнуть видение на уставший после недосыпов мозг, забыть как наваждение и продолжить жить. Снова не получается. Фаенон вздыхает и нервно теребит лямку сумки, не сбавляя шага. Ноги сами несут его в давно ставшее родным место. В музей. К мраморной скульптуре двух обречённых. Он замирает возле красного вельветового ограждения и поднимает голову, в очередной — тысячный — раз внимая величию статуи. Два человека. Безголовых. Безнадёжных. Один держит другого на руках, крепко сжимая объятьях, — так сильно, что у второй статуи сминается «кожа», — однако этого недостаточно. Его друг — соратник? компаньон? — истекает кровью, холодея. С минуты на минуту его жизнь оборвётся. И цикл повторится. Фаенон и сам не до конца понимает, зачем приходить смотреть на собственные мучения. Но глаз отвести не может, стоит и пялится. На крепкие плечи, на которых уже давно нет головы, на сползшую с собственного плеча тогу. Он никогда её не носил — и вряд ли когда-нибудь наденет, — но скульптор, чьё имя не достойно запоминания, решил сделать творческое отступление. Отчасти Фаенон благодарен. Эта нелепая тряпка хотя бы немного поднимает настроение. По крайней мере, он бы рассмеялся в лицо, отпустив какой-нибудь хоть и колкий, но беззлобный комментарий. Голубые глаза разъедает невыразимая печаль. Мужчина делает несколько шагов назад и не глядя плюхается на небольшую танкетку, попутно доставая из кожаной сумки скетчбук в твёрдой обложке и заточенный до безобразия карандаш. Уже не смотрит на статую, в несколько штрихов обозначая фигуры. Меняет дурацкую тогу на нечто более подходящее, награждает плечи головами. Сидит так долго и упрямо, что лопатки и шею сводит от ноющей боли. Со стороны напоминает горбуна — плевать. Грифель лихорадочно чиркает по рябоватой странице, дополняя те детали, что ещё не успели испариться из памяти. Свободная рука тянется за другим карандашом, затыкая простой за уши, и приступает к глазам. Придаёт им столько жизни, сколько может. Остальной рисунок остаётся без цветов. Фаенон вздыхает и разгибается, осматривая скульптуру. На самом деле, ему не нужно сверяться, на бумаге и так безупречная копия. Нет, наверное, всё совсем наоборот? Он рассматривает копию, когда под ладонью неповторимый оригинал? Подушечки пальцев ласково проходятся по рисунку, смазывая несколько линий. Взгляд упирается за панорамное окно в дальнем конце галереи. Темнеть начинает куда раньше, а он всё не успевает привыкнуть. Поднимается с танкетки, разминая ноги, и прячет скетчбук обратно в сумку. Здесь ему делать нечего — только душу бередить. Он займётся этим чуть позже, когда снова найдёт в себе силы рисовать. Уткнувшись носом в пятнистый, аляповатый шарф, Фаенон направляется в сторону выхода, погрузившись в собственные невесёлые раздумья. Мыслями снова возвращается к дневной встрече, сердце заходится в неровном ритме. Почему-то становится неспокойно. — Простите! Фаенон чуть не падает. Застывает на месте, как статуя, и забывает дышать. Глаза нервно метаются из стороны в сторону, сознание трубит, что нужно скорее бежать прочь. Не дать этому произойти. Но страх не сильнее эгоизма. Не был и не будет. Какими бы причинами ни прикрывался мужчина, в глубине души он признаёт, почему он останавливается каждый раз и позволяет неотвратимому случиться. — Вы что-то хотели? — спрашивает он, не оборачиваясь. Знает, кто именно стоит за спиной. — Вы потеряли. Фаенон медленно выдыхает и поворачивается. Те же светлые растрёпанные волосы, тот же острый, пытливый взгляд. То же серьёзное, показательно вежливое лицо и уголки губ, опущенные вниз. Разве что одежда в этот раз другая. Что, конечно, не плохо, просто непривычно. Ему идёт всё. Лишь после мужчина опускает глаза на протянутый скетчбук. Сердце ёкает, однако он не подаёт вида и стискивает другой край. Так проходит несколько секунд. Тяжёлых — он смотрит внимательно, прямо в глаза, а сам будто думает о чём-то постороннем. Фаенону знаком этот взгляд, поэтому он не торопит, дожидаясь, когда хватка ослабнет. — Вы не… — вдруг сбивчивым голосом спрашивает он и тут же хмурится, качая головой и сбивая себя с очередной навязчиво-глупой мысли. — Нет, ничего. — Спасибо, — вежливо откликается Фаенон и прячет находку в сумку. Они стоят посреди пустой галереи несколько долгих секунд, каждый мыслями в своём, прежде чем он снова подаёт голос: — Я думал, рыцари давно вышли из моды. Мужчина напротив полу-хмыкает, полу-усмехается, скрестив руки на груди: — Кто-то же должен быть в ответе за хорошие поступки. — Действительно. Повисает немного неловкое молчание. Фаенон вздыхает и заставляет себя сделать невозможное: — Что ж… Ещё раз спасибо, что вернули мне скетчбук. Я бы по нему скучал, — он тихо смеётся. В его словах действительно скрыто зерно истины. — Но мне уже давно пора домой. Прощайте. Он разворачивается, не дожидаясь ответа. Идёт к массивным дверям, отчётливо осознавая устремлённый ему в спину взгляд, но не позволяет себе обернуться. Это слабость. А слабость нужно вырывать из себя с корнем. Однако прощания не наступает. Судьба жестоким образом сводит их вместе: на улицах, в кафе и библиотеках. Сначала встречи случайны и коротки, но одна превращается в две, три… Так быстро и незаметно, что вскоре для них отводится отдельное место в календаре. Они знакомятся. Называют друг другу имена. — Мидей, — представляется он, протягивая широкую, мозолистую ладонь. Фаенон без стеснения обхватывает её и ненароком растворяется в ощущении, вспоминая далёкое прошлое. Ведомый мягкой ностальгией, улыбается: — Какое… имя. Благородно звучит. Мужчина напротив раздражённо цыкает, выдохнув едва слышное «HKS», и ведёт головой. — Меня назвали в честь… «…в честь благородного героя, Медеймоса», — заканчивает про себя Фаенон. — Что ж, представляйся сам, раз ты возомнил себя экспертом в именах, — с вызовом заканчивает мысль Мидей. — Фаенон, — и стискивает чужую ладонь крепче, словно не намереваясь отпускать. — И кто бы мне говорил про «благородные» имена? Узнают друг друга лучше. Узнаёт Мидей — Фаенон знает про него всё, что можно. И про происхождение имени, и про хобби, и про семью. Но слушает самозабвенно, так же громко смеётся и едко пререкается, как будто слышит в первый раз. За столетия похожих встреч он научился скрываться, показывая лишь то, что должно. Сердце давно усохло и выполняет только важные для организма функции. Лишь иногда глухо ноет, выедая огромную дыру в груди и моля наполнить его хоть чем-то. Фаенон не позволяет. Лёжа ночью в кровати и сверля взглядом потолок, он приказывает себе успокоиться. Приказывает себе опустить руки и смириться с данностью. Иногда получается. Иногда. Сценарий один. И когда они жадно целуются в одном из тёмных коридоров галереи — это тоже лишь данность. Фаенон позволяет прижимать себя к стене, запуская пальцы в длинные волосы, кусает и вылизывает, чувствуя на кончике языка привкус крови. Страсть опаляет ему крылья, как солнце, но он слеп и беспомощен перед её ликом. По щеке скатывается слеза, тут же оседая на губах и становясь частью чего-то большего и глубокого. Ощущать его руки на себе, иметь возможность обнимать и чувствовать Мидея вновь забирает из Фаенона все силы. До дрожи в коленях. До сбитого дыхания. До припухших губ и каких-то клятв о вечном. Вечном только для него одного. Мидей никогда не высмеивал это. Для него это — первое и главное чувство, то, которому нет замены. Для Фаенона — калейдоскоп из тысяч картинок из прошлого и будущего. Кого он целует? Кого сжимает в объятиях? Тот же этот Мидей, что когда-то захлёбывался кровью на его руках? На руках предателя, на руках, положившим конец его жизни — и начало мучительному циклу с единственным возможным концом? Или кто-то другой с его лицом, как маской? Он не имеет права говорить всё это. Не имеет права прикасаться к Мидею и обрекать на скорый конец. Но как обречь уже обречённого? Мысль обвивает сердце в тиски угрём и выжимает из него всю душу. Так, что Фаенон не в силах сопротивляться чувству. Поэтому он говорит, целует и любит как в первый раз — цепляясь за каждое мгновение рядом. Он эгоист, снискавший божий гнев. А боги прощать не умеют. Даже будучи загнанным в угол, Фаенон находит в своём жалком существовании что-то светлое. Что-то, что время от времени садится с ним рядом и обволакивает таким нежным и искренним светом, что не тянуться к нему просто невозможно. Он цепляется за Мидея как спасательный круг раз за разом, круг за кругом. Летит, как мотылёк на пламя, в корень спалив крылья и после корчась в агонии на земле. Делит с ним постель. Делит горе и радость. Играет так хорошо, что сам забывается. Где пролегает настоящая грань между ним и образом? Когда-то в голову крадётся опасная мысль, что это уже не любовь, а привычка. Пагубная, пьянящая и не способная выпустить из своей хватки. В такие моменты он смотрит на Мидея и ловит на себе немного высокомерный, но бесконечно тёплый взгляд. Тут же отгоняет идею прочь, на задворки сознания. Это слишком низко. — Ты говорил, у твоей семьи есть библиотека? — как-то раз завязывает разговор Фаенон, перебирая прядки на голове, уютно устроившейся у него на коленках. Мидей отвлекается от книги, на лице проступает короткое, но отчётливое недоумение: — Я говорил? — он замолкает на мгновение, а Фаенон нервно закусывает губу. Действительно, говорил ли он об этом сейчас? Или это было тогда? — Было дело. — Врёт. — Ты обмолвился об этом между прочим, но мне стало любопытно. Какая она на самом деле? — Тебе бы понравилось, — задумчиво тянет мужчина. — При условии, конечно, что ты вообще сможешь что-нибудь прочитать. — Год вместе, а в твоих глазах я всё ещё невежественный варвар? Аккуратнее со словами, господин, я могу серьёзно обидеться. — Было бы на что, — спокойно парирует Мидей и вновь возвращается к прежней теме: — К чему ты это вообще про библиотеку? — Решил, что хочу увидеть её собственными глазами. Особой причины нет. Или мне надо из штанов выпрыгнуть, чтобы ты пошёл мне на встречу? Короткая ехидная усмешка тут же переходит в тихий вздох. Мидей резко поднимается, оттолкнувшись ладонями от подушек дивана, и оказывается лицом к лицу с Фаеноном. Лицо опаляет горячее дыхание, волосы щекочут щёки. — Смотри, спаситель, — серьёзным тоном шепчет Мидей, пока его рука уверенно и властно ложится на чужую щёку. — Условие необязательное, но явно способствующее моему скорому согласию. — О-о? — только и тянет мужчина, сдавленно охнув в поцелуй. Книга с глухим звуком падает на пол, ударившись корешком о пол. Диван проседает под тяжестью двух тел и едва слышно, натужно скрипит. Условие выполнено. На следующих выходных они арендуют машину и направляются в соседний город. Фаенон сидит за рулём, подперев локтем дверь машины и насвистывая мелодию, доносящуюся из радио. Тёплый летний ветер приятно бьёт в лицу, разметав волосы по лбу и изредка забивая в нос частички песка. Пахнет морем — солоноватый, наполняющий душу спокойствием запах. Солнце слепит глаза. — Сколько ещё ехать? — как бы между делом спрашивает Фаенон, барабаня пальцами по рулю. — Около двадцати минут, — немного помолчав, отвечает Мидей. Радио вдруг начинает барахлить, когда они заезжают на горный серпантин. Голос певицы обрывается, перерастая в помехи, и теперь неприятно скребёт по ушам. Фаенон открывает рот, чтобы попросить спутника выключить эту отвратную какофонию, но в ответ раздаётся лишь тишина. Он на мгновение отводит взгляд от дороги и замечает сморенного на солнце дремлющего Мидея. Кажется, мужчина особенно красив под лучами солнца — будто оно создано только для того, чтобы украшать его, обрамляя светлые волосы невесомой золотой короной. Фаенон улыбается и тянется к кнопке радио, прекращая акустическую пытку. Наступает почти зловещая тишина, грудь кольцом сдавливает дурное предчувствие. Он вскидывает голову. На произошедшее уходит не более нескольких секунд. На встречу вылетает машина — Фаенон почти рефлекторно выкручивает колесо в сторону, стремясь избежать прямого удара. Тело на мгновение повисает в невесомости. Перед глазами мелькает искрящееся вдалеке море, в ушах эхом раздаётся голос Мидея. Машина летит вниз. Ударяется обо что-то, скрежещет и дёргается в сторону с жестокой силой. Фаенон ударяется головой о потолок и теряет сознание. Приходит в себя нескоро. Лицо заливает кровь. Дыхание рваное и отдаёт болью в грудной клетке. Каждый вдох даётся граничащей с истерикой агонией. Перед глазами всё мутнеет. Пальцы обхватывают правую часть лица, зарываюсь в слипшиеся волосы. Он вскидывает голову. Как в тумане осматривается. В нос бьёт резкий запах бензина, приводя в сознание. Взгляд останавливается на одной точке. Нутро заходится в немом крике и умирает. Умирает и завядшее сердце. Как в первый раз. Как всегда. Янтарные глаза смотрят вдаль, на море. Светлую макушку обрамляет ласковый, солнечный венок. Недвижимый, будто спящий, спокойный. Разбуди — откроет глаза. До библиотеки осталось сколько? Двадцать минут? Совсем чуть-чуть. Они ещё успеют. . . . Металлическая труба прошла насквозь, пробивая десятый грудной позвонок.