Искупление греха

Лололошка вернулся в город Архей.Церковь Очищения, возвышающаяся над городом, словно каменная раковая опухоль, источала этот смрад. Лололошке было известно, что в ее стенах плетут свои сети последователи некоего "Отца", распространяя искаженный скинт, превращающий людей в слепых, послушных марионеток. Лололошка смог проскользнуть от стражей и как раз вовремя явился Епископом Лукиям. — Епископ Лукий примет тебя, если ты чист душой и помыслами. — Ответил один из стражей, не моргнув глазом. — Но помни, путник, путь к очищению тернист. Не каждому дано узреть свет истинный. — Лололошка едва заметно усмехнулся. — Я готов к испытаниям. — Ответил мироходец с уверенностью, которой сам в данный момент почти не чувствовал. Как вдруг ему на голову накинули мешок чтоб он не знал тайный путь в особый зал! Его провели по длинным, мрачным коридорам, увешанным распятьями и окровавленными плетьми. Запах ладана, едкий и удушливый, смешивался с приторным запахом гнили. Служители, одетые в мешковатые рясы, скользили мимо, словно тени, избегая его взгляда. В каждом их движении чувствовалась неестественная, механическая покорность. Наконец, Лололошку привели в огромный зал, освещенный сотнями свечей. В центре, на возвышении, теперь восседал Епископ Лукий. Его лицо, выточенное из слоновой кости, казалось неживым. Глаза, цвета замерзшего льда, смерили Лололошку пронзительным взглядом. — Ты хочешь вступить в наши ряды До Лололошка! — Голос Лукия был тихим, но в нем звучала сталь. — Да, ваше Преосвященство. — Ответил Лололошка, склонив голову. — Я больше не борюсь истинную веру, и я верю, что здесь я смогу ее обрести. — Лукий усмехнулся, и эта усмешка показалась Лололошке более зловещей, чем любой крик. — Вера - это дар, юный Лололошка, но этот дар нужно заслужить. Здесь недостаточно просто молиться и каяться. Чтобы стать частью нашей семьи, ты должен доказать свою преданность. — Я готов на все, ваше Преосвященство. — Повторил Лололошка. — Все? — Лукий наклонился вперед, его ледяной соединенным пошлым взглядом, казалось, проникал в самую душу Лололошки. — Чтобы вступить в Орден Очищения, недостаточно просто хотеть. Ты должен быть связан с нами узами крови, узлами веры. А прежде всего... ты должен быть чист. — Я – лишь грешный мироходец, как и все.– возразил мироходец. Лукий поднял руку, жестом призывая молчание. — Именно поэтому ты здесь. Я очищу тебя от твоих грехов. Но прежде, чем я смогу это сделать, я должен знать... кто ты. Что ты скрываешь? Руки Лололошки сжались в кулаки. — Ничего, Епископ Лукий! Клянусь! Я хочу очиститься! Умоляю вас, позвольте мне присоединиться к вам! — Он распростерся еще ниже, почти касаясь лбом холодного каменного пола. Отчаяние в его голосе было ощутимым, неприкрытая тоска эхом отдавалась в похожем на пещеру пространстве. Епископ Лукий оставался невозмутимым. Он сунул руку под свою богато украшенную мантию и достал моток веревки, толстой и грубой, волокна которой были пропитаны какой-то смолой. Это больше походило на средство сдерживания, чем на символ веры. — Сиди спокойно. — Приказал Лукий, и в его голосе не было ни капли теплоты. Лололошка, все еще стоя на коленях, повиновался. По его телу пробежала дрожь, не только от страха, но и от чего–то еще - проблеска предвкушения, скрытого под слоями усталости. Епископ Лукий приблизился, его шаги зловеще отдавались эхом от камня. Веревка казалась тяжелой в его руке, что было физическим проявлением бремени греха, которое, по его словам, он нес. Он положил руку на подбородок мироходца, приподнимая его голову. — Глаза — Это окна души, юный Лололошка. Но они также могут быть искусными обманщиками. — Затем, не говоря ни слова, он начал связывать Лололошку. Веревка обвилась вокруг его талии, затянулась, а затем... опустилась ниже. Лололошка задохнулся, звук застрял у него в горле. Грубые волокна были прижаты к его самой уязвимой части тела, и их жесткость резко контрастировала с предполагаемой чистотой ритуала. Лицо Епископа Лукия во время работы оставалось сосредоточенным. Каждый узел был завязан обдуманно, точно и с почти клинической беспристрастностью. Запах смолы наполнил ноздри Лололошки - острый, почти удушающий аромат. Сердце Лололошки бурлило, как штормовое море, когда веревки плотно обвили его тело, словно змеи, жаждущие удушить свою добычу. Каждое прикосновение веревки к коже вызывало мурашки, пробегающие по спине, и странное чувство удушья, смешанное с головокружением. Мироходец почувствовал, как его тело реагирует на эту власть, на эту силу, которая держала его в плену. Внутри него пробуждалось что-то древнее, животное, что-то, что он не мог объяснить, но и не хотел подавлять. Епископ Лукий, стоявший перед ним, был воплощением спокойствия и власти. Он медленно опустился перед Лололошей, его пальцы, холодные и уверенные, коснулись подбородка, заставив дрожь пробежать по телу пленника. — Епископ Лукий. — Прошептал Мироходец, голос предательски дрожащим. — Почему… почему моё тело так реагирует? — Епископ не ответил сразу. Его губы, тонкие и слегка изогнутые, приблизились к уху Лололошки, и его дыхание, горячее и влажное, коснулось кожи. — Ты боишься? — Прошептал он, и его голос был как змеиный шелест. — Или ты хочешь узнать, на что способна твоя плоть, когда её лишают воли? — Лололошка не мог ответить. Его тело было напряжено, как тетива лука, готовое выпустить стрелу, но он не знал, куда она полетит. Его губы слегка приоткрылись, дыхание стало учащённым, а в глазах загорелся огонь, который он сам не мог понять. Епископ улыбнулся, его пальцы скользнули вниз, к шее Лололошки, и он почувствовал, как его сердце бьется ещё быстрее. — Ты ещё не готов понять. — Прошептал Епископ. — Но ты будешь. — И в этот момент Лололошка понял, что сопротивляться уже поздно. Лукий, с его привычной медлительностью, словно хищник, выслеживающий добычу, приближался к Лололошки. Его пальцы, тонкие и холодные, как змеи, скользнули по ткани штанов, нащупывая тот самый бугорок, который так явно выдавал возбуждение. Лололошка замер, его дыхание стало прерывистым, а глаза широко раскрылись, словно он был пойман в ловушку собственного желания. — Ты дрожишь. — Прошептал Лукий, его голос был низким и манящим, как шелест листьев в ночи. Его пальцы снова коснулись бугорка, на этот раз с большей уверенностью, и Лололошка не смог сдержать стон, который вырвался из его губ, словно мольба. Лукий улыбнулся, его глаза сверкнули, как угли в темноте. Он отступил на шаг, его взгляд скользнул по веревкам, лежащим рядом. — Веревка. — Прошептал он, словно это было заклинание. — Она подчеркнет твою… очищение! — Лололошка не сопротивлялся, его тело, казалось, уже принадлежало Лукию. Он лишь кивнул, его губы дрожали, а сердце билось так громко, что, казалось, его слышно было в каждом уголке комнаты. Лукий взял веревку, его движения были точными и уверенными, как у мастера, создающего шедевр. Он начал завязывать узлы вокруг паховой области Лололошки, каждый раз натягивая веревку так, чтобы она плотно прилегала к коже, усиливая каждое прикосновение, каждое движение. Лололошка застонал снова, его тело напряглось, словно он был на грани между болью и удовольствием. Лукий наблюдал за ним, его глаза горели, как огонь, готовый поглотить все вокруг. —Ты прекрасен. — Прошептал он, его голос был полон восхищения и чего-то более темного, более глубокого. И в этот момент, когда веревка была затянута до предела, Лололошка почувствовал, как его мир сузился до этого мгновения, до этого человека, до этого греховного наслаждения, которое они разделяли. Лололошка, стоя на коленях перед связанный ним, чувствовал, как сердце бьется так громко, что, казалось, эхо разносится по всему залу. Его губы слегка дрожали, когда он послушно открыл рот, словно ожидая причастия. Лукий медленно приподнял край мантии, и Лололошка замер. Под тканью скрывалось то, что он, возможно, подсознательно ожидал, но все равно не был готов увидеть. Член епископа, твердый и напряженный, будто высеченный из мрамора, возвышался перед ним. Лололошка почувствовал, как его собственное тело откликается на этот вид, тепло разливается по жилам, но он не смел пошевелиться. — Это точно меня очистит от греха? — Спросил мироходец. — Ты знаешь, что должен делать. — Прошептал Лукий, его голос был низким и властным, словно гул органа в пустом соборе. — Это твое послушание. Твое смирение. — Мироходец кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его дыхание стало прерывистым, а губы слегка приоткрылись, готовые принять то, что ему предлагали. Он чувствовал, как тепло тела Лукия приближается, как его собственное сердце бьется в унисон с этим моментом. Его разум был полон противоречий, но тело, казалось, уже знало, что делать. Лукий шагнул ближе, и Лололошка почувствовал, как его дыхание смешивается с его собственным. В этот момент время остановилось, и все, что осталось, — это они двое, связанные невидимой нитью, которая тянула их все ближе и ближе. Губы Лололошки обхватили твёрдую плоть члена Епископа, её язык скользнул по набухшей головке, ощущая её солоноватый вкус. Лукий застонал, его пальцы вцепились в его волосы, но не для того, чтобы оттолкнуть – а чтобы прижать глубже. Его связанные запястья дёрнулись в верёвках, но он даже не пытался вырваться – а вот член в его рту заставил бы его выть, будь он на месте Епископа. Ты делаешь это нарочно, — прошипел Епископ, его голос дрогнул, когда её ногти впились в его бёдра, а горячее дыхание обожгло кожу. Лололошка ответил не словами – а медленным, мокрым движением вниз по стволу, так, чтобы каждый сантиметр почувствовал, как его рот сужается вокруг него, как его слюна стекает по его основанию. Мироходец наблюдал, как мускулы на животе Лукия напряглись, как его дыхание участилось, и сам задышал глубже – его собственная плоть рвалась из тесных одежд. — Твой рот так искусно очищает твои грехи! — Он смотрел на Лололошку, который, несмотря на связанные руки, двигался с такой грацией и преданностью, что это вызывало у Епископа смесь восхищения и желания. Лололошка поднял взгляд, его глаза блестели в свете угасающих свечей. Он улыбнулся, и в этой улыбке была дерзость, которая заставила Лукия сглотнуть. — И мои тоже? — Игриво спросил он, наклоняясь ближе. Лукий молчал, но его мысли были далеки от благочестия. В его сознании всплывали образы, которые он давно пытался подавить. Он представлял, как верёвки, сковывающие Лололошку, снимаются, как их тела сливаются в порыве, который не имеет ничего общего с молитвой. Лололошка, чувствуя напряжение в воздухе, продолжил свои действия с еще большей страстью. Его губы, его язык — всё было направлено на то, чтобы довести Лукия до предела. Лукий чувствовал, как его дыхание становится тяжелее, как его пальцы сжимаются в кулаки, пытаясь удержаться от того, чтобы протянуть их к Лололошке. — Ты… ты искушаешь меня. — Наконец выдохнул Лукий, его голос дрожал. Лололошка остановился на мгновение, его глаза сверкали. — А ты разве не хочешь быть искушаемым? В своих грехах? — Его слова были как яд, медленно проникающий в кровь. Лукий почувствовал, как его колени подкашиваются, а сердце бьется так, будто хочет вырваться из груди. Он резко взялся за волосы мироходца и начал трахать его рот, следов несколько движений он кончил в рот мироходца. Епископ стоял в зале его дыхание было тяжелым, а пальцы все еще дрожали после того, как он отпустил волосы мироходца. Воздух был наполнен запахом пота и соли, а на губах парня блестели остатки его семени, словно капли росы на ночной листе. — Ты всегда такой наглый? — Прошептал мироходец, его голос был хриплым, но в нем звучала дерзкая нотка. Он медленно провел языком по губам, словно наслаждаясь вкусом, и улыбнулся, глядя прямо в глаза Епископу. — Покажи мне, что ты можешь еще.— Прошептал мироходец, его голос звучал как вызов, и Епископ почувствовал, к ак его тело мгновенно ответило на этот вызов. — Сукин сын! — Прошептал Епископ смотря что он натворил.