тень потерянного.

— ваших гребанных божеств нет и никогда не было, Воскресенье! — Анаксагор почти рычит, его голос грохочет, словно отголоски гроз, пронизывающие шумный и громкий ливень, а также безмолвную серость вокруг хмурого Амфореуса. — из нас двоих, Воскресенье, жива и счастлива только твоя сестра, и ты молишь своих богов о её благополучии и мирной судьбе! а моя Гликерия, моя тогда еще юная Гликерия, который год покоится в белом гробу, засыпанная сырой землёй в самом глухом углу столицы! — Анаксагор безумно ведет единственным зрячим глазом по полутьме кабинета, когда пытается успокоить прерывистое дыхание. бумаги, которые он заполнял всю последнюю неделю, были сильно смяты и разбросаны по полу — мужчина сбросил их со стола в порыве гнева. Воскресенье поднял глаза, его взгляд был холоден, как луна за окном. — ты хочешь, чтобы я почувствовал твою боль, Анаксагор? — он медленно подошел к рабочему столу ученого, его фигура, высокая и стройная, казалась еще более внушительной в полутьме. — но ты забываешь одну вещь: Гликерия выбрала свой путь, и ты не можешь изменить прошлое, как бы ты ни старался. — не смей говорить о ней так, — шипит он, его дыхание было прерывистым, — не смей. взгляд Воскресенья не дрогнул. — ты думаешь, что я не понимаю твоей ярости? — он наклонился ближе, и его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от лица Анаксагора. — но ты не единственный, кто потерял что-то важное. их дыхание смешалось, воздух между ними стал тяжелым, неприятно оседая в легких. Анаксагор слышал, как его сердце колотится в груди, его тонкие ладони дрожали. Воскресенье протянул руку к чужому лицу, и ученый почувствовал, как его гнев начинает постепенно таять. — ты думаешь, что можешь судить меня, Воскресенье? — его голос был хриплым, надорванным эмоциональными всплесками тяжёлого характера и душевного смятения. — ты, который никогда не терял того, кто действительно имеет значение? Воскресенье молчал, но глаза, отдающие золотом от глухого света лампы, изучали острые черты Анаксагора. — я не сужу, — наконец произнес он, его голос был тихим, но в нем слышалась та твердость и уверенность, которые могли привести в чувства. — я просто напоминаю тебе о реальности. их взгляды встретились, и в этот момент что-то треснуло в районе солнечного сплетения Анаксагора. дыхание мужчины было едва ли слышно, а неприятная дрожь пронзила уже все тело, покрывая кожу своей мерзкой липкостью. учёный закрыл глаза. он почувствовал, как Воскресенье коснулся его щеки, и в этот момент он понял, что больше не в силах сопротивляться. — позволь мне быть здесь, — прошептал Воскресенье, его губы коснулись горячего лба Анаксагора, — позволь мне помочь тебе. Анаксагор почти физически слышал, как громко, подобно пугающей сейчас детей в домах грозе, рушатся остатки его самообладания, и мужчина поддаётся своей усталости, тяжело опуская голову на плечо Воскресенья.