Не(прощен)

      — Трахай.       Резкое слово с чужим акцентом повисает в тишине тусклой камеры липким густым туманом, оседая тяжелым комом в сжатом горле. Соуп впервые не может сообразить, что ему делать, как вырваться, как ударить, чтобы застать врасплох и выиграть себе жалкие секунды на дальнейший план действий. И к своему ужасу, когда он поднимает напряженные глаза, то замечает, как в прорезях потрепанной, рваной в разных местах балаклавы вьюжится тот же клубок перепутанных мыслей. Гоуст замер, сверля черными зрачками не застывшую фигуру сержанта, который будто готовился к атаке, а черное блестящее дуло М16, вжимающееся тому в выбритый висок ниже отросшего могавка с таким давлением, что после себя оно точно оставит характерный отпечаток.       Это частая практика. Когда схваченные солдаты не дают должным образом и толики необходимой информации даже под шквалом каждодневных пыток и обещаний долгой мучительной смерти, наступает та грань, когда в ход идут иные инструменты. И сейчас те самые несколько человек, решившие устроить себе шоу с публичным унижением, эту грань перешли. Ублюдки могли бы пустить сержанта по кругу, но зачем пачкать себе и так по локоть грязные в крови конечности, когда это может сделать другой пленный. И неважно, что те из одного отряда, что те напарники, что те друзья или черт знает что еще представляют из себя их отношения. Зато так сломаются сразу оба, если между ними есть хоть какая-то взаимосвязь, родившаяся в ходе войны.       Поначалу МакТавишу кажется, что это несерьезно. Слишком абсурдно. Что его не застрелят, не спустят тот чертов курок у виска, если Гоуст откажется. Может, это извращенная тактика запугивания, попытка заставить обоих говорить, Соуп придумывает себе любые оправдания, лишь бы не признавать тот факт, что Гоуст может не найти вариантов и, чтобы сохранить Джону жизнь, сделает это прямо здесь на виду у четырех картельцев. Исход не может быть таким... неправильным.       Гоуст молчит, а когда у уха Джон слышит знакомый звук предохранителя, то его прошибает испарина. Краем глаза Соуп замечает, как лейтенанта слабо дернуло. Саймон колеблется, это отчетливо видно по его беспомощно сжимающимся в кулаки рукам, по напряженным плечам, по тому, как стискиваются челюсти под пыльной балаклавой до слышимого хруста. Он не мог допустить смерти сержанта, причем не просто потому, что потом будет много бумажной работы. Но и согласиться с требованием для него было перебором. Джон даже двинуться не может, чтобы хоть немного повлиять на ситуацию: руки связаны за поясницей в стальном захвате, сгорбленная в сидячем положении спина буквально прилипла к холодному бетону стены от стекающего по лопаткам пота. Он ослаб и уже не может сосчитать количество дней, проведенных в этом мокром заточении вместе с лейтенантом. Его не устраивает ни факт смерти, ни вероятность того, что Гоуст ему засадит прямо у этой ебаной прожигающе-ледяной стены. Не так. Не здесь.       Соуп знает, что лейтенант не готов так просто отдать в лапы смерти того, кто уже второй год открыто флиртует с ним и вставляет ему палки в колеса, чтобы выбить хоть мизерную реакцию. Подыхать все же не хочется. И быть выебанным не по своей воле собственным начальством тоже не хочется. Но что тогда делать? Соуп не представляет из себя для похитителей никакой стратегической пользы, он здесь выступает как единственное слабое, уязвимое место Гоуста, которого таскали на пытки и допрашивали чаще, чем его. Поэтому жив Джон или сдох от пули в башке — неважно.       Но он внезапно прозрел, что его действительно могут застрелить. И то же самое прозрение он замечает в застывшей фигуре Гоуста, который сейчас, скорее всего, обдумывает все исходы событий, как сверхкомпьютер в шахматах, просчитывает каждый возможный результат своих действий. Варианты рукопашного боя, как выбить оружие, как обмануть фразой, как перехитрить четырех амбалов в свою пользу, но ни к чему не приходит. И Джону не нравится, когда Гоуст смотрит на него сверху вниз каким-то нечитаемым, но в то же время понимающим, виноватым взглядом. Лейтенант принял решение.       — Я сделаю. Убери ствол.       Нет.       Это неправильно.       Джон сгибает колени, отползая ближе к стене, но прижиматься уже некуда — он в тупике, окруженный четырьмя картельцами по сторонам и Гоустом спереди. Он не готов так просто сдаться и позволить этим тварям услышать хоть один звук из своего горла. Он не позволит услышать Гоусту. Не потому что ненавидит, а потому что...       — Мне жаль, Джонни, — в хрипловатом голосе сталь, ни намека на другие эмоции, и этот холод прожигает насквозь, окутывает под одеждой.       Соуп сопротивляется. Он не хочет его бояться, он даже не думал, что будет бояться того, кто на опасных вылазках и разведках без задней мысли вытаскивал его из-под натиска пуль.       — Прекрати... Ты так не поступишь! — Но что Джон может сделать со скованными запястьями, когда Гоуст при спаррингах в зале и со свободными руками сержанта мог одолеть его и повалить на мат?       Соупа грубо переворачивают на живот и тащат ближе к себе, ребра ударились о каменный пол. Гоуст никогда так с ним не обращался. Нет, точнее, бывали случаи, когда лейтенант сильно хватал сержанта, вытаскивал пули, наживую зашивал плоть, встряхивал при панике, но это была боль ради спасения. А сейчас что?       Что, блять, вообще происходит?       На пару мгновений Джон надеется, что Гоуст сымитирует. Не сделает по-настоящему. Что из ниоткуда появившаяся грубость — это всего лишь иллюзия для больных извращенцев рядом, особенно для того, кто до сих пор держит автомат у виска Соупа.       Они никогда не были так близко, отчего Джонни заливается краской до ушей. Это не было приятным смущением, это алый стыд за всех и за себя, что он позволил себе оказаться в таких обстоятельствах. Если на секунду забыться, представить другую обстановку и контекст, почувствовать, как Гоуст прижимается к нему сзади, коленом разводит напряженные бедра, держит сильными руками за дрожащие плечи и бока, погружается лицом в затылок, то Джон бы... Он бы, наверное, отдался. Но здесь ему хочется выть. Потому что условие, предложенное картельцами, было бесчеловечное, оно не оставило выбора ни ему, ни Гоусту.       Когда Гоуст толкается, не резко, но неумолимо, Джон задыхается в подавленном через зубы крике. Саймон останавливается на половине пути, будто обжигаясь, но не выходит. Не может. Дуло автомата крепче прижалось к виску МакТавиша, невербально приказывая Гоусту продолжать.       Он не имитирует.       Соуп не может не вырываться: его не подготовили, не дали даже шанса Гоусту растянуть его пальцами, а о смазке и речи идти не могло, слишком жирно для тех, кому воду — и то давали с большими перерывами.       Послышались смешки.       Джон не оставляет отчаянных попыток выкарабкаться из-под тяжелого тела, пока твердый член с каждым дюймом растягивает его глубже и насаживает на себя насухую. Разрывов такими темпами было не избежать.       — Не усложняй. Терпи.       Но Соуп прекрасно различает разницу в тоне и голосе лейтенанта. Хладнокровные слова перекрывал тот самый новый, неизвестный Джону до этого ломающийся тембр, в котором слышалась правда, прячущаяся под маской:       «Не заставляй меня держать тебя насильно».       «Я чувствую себя монстром, когда ты сопротивляешься».       Но Джонни не может иначе, хотя очень старается. Единственная боль, которую он чувствует и которая стучит по венам, скапливается жгучими раздирающими волнами между ног, вынуждая Соупа выгибаться, брыкаться, биться под крупным телом, не останавливающимся ни на секунду. Наружу постепенно начинает подниматься паника, когда МакТавиш сталкивается с реальностью, с которой сознание мириться никак не хочет. Он не замечает, как тяжело и рвано дышит от каждого особенно глубокого толчка, не замечает собственных слез, скапливающихся на подбородке и смешивающихся с кровью из прокушенной губы, не замечает, как дрожит Гоуст. Не от перевозбуждения, насильно вызванного лошадиной дозой наркотиков, а от белой ярости и раздирающей вины. Джонни отчетливо видит этот огонь в глазах Саймона в отражении автомата, в начищенных до блеска берцах картельца, в блеклом отражении стены. Вся камера безмолвно кричала о несправедливости, о том, что они оба просто стали жертвами обстоятельств, что никто из них не хочет рушить те крупицы искренности, которые стали зарождаться не так давно.       Джонни предвидел этот день. Более того, он сладко грезил о возможности подобного. Чтобы Гоуст сломался под его навязчивостью, позволил залезть в мозг, в сердце, быть ближе. Чтобы он взял, подчинил, трахнул прямо на миссии или в душевой, да похуй, где именно. И вот, навязчивые липкие мысли наконец-то по воле случая стали правдивыми.       Тогда почему Джонни сейчас на грани срыва, почему борется, пытается отползти и сжаться, как школьница, которую затащила за угол местная гопота?       Соуп знает, что своим жалким, но не прекращающимся сопротивлением он только усложняет Гоусту задачу, только расковыривает изнутри ебучее чувство вины, жжение которого чувствует у себя на спине от чужой широкой груди. Но он не может по-другому. Потому что больно и страшно. Такой простой и короткий ответ, который скрывает в себе целый грозовой шторм тяжелых чувств.       Для Джонни стихают окружающие звуки, все тело сосредоточилось исключительно на единственной точке, когда Саймон набирает темп под натиском угроз пустить Джону пулю в челюсть, если лейтенант не будет ускоряться. А он действительно старается свести боль к минимуму. Наверное, Джон находится на грани истерики, когда последние жесткие толчки выбивают из него рваные всхлипы и попытки выбраться из железной хватки рук. Соуп не слышит комментариев и смешков в их адрес, не слышит грязных подбадриваний, но, самое печальное, не слышит и не чувствует лавину нежности, которую Гоуст обрушивает на него, когда понимает, что сержант перестает справляться с ужасом под его весом.       «Я скоро, обещаю»                         «Только потерпи»       «Саймон...»             «Дыши, Джонни, прошу»       «Хватит... больно»             «Я знаю, больно, знаю»       «Иначе тебя застрелят»                               «Умница»       «Прости меня, малыш»                   «Не надо»       «У меня нет выбора»                   «Пожалуйста, потерпи»       «Прости меня, Джонни»                                     «Прости меня»       «Не слушай их»                                           «Прости»       «Не бойся»                         «Это всего лишь я»       Это всего лишь я.       Почему-то Джонни слышит именно эту оборванную фразу, где каждая буква пропитана насквозь виной и утешением из уст того, кому подобные чувства чужды. Однако Соупу не помогает. От мысли, что «это всего лишь он», становится так хуево, что глаза затмевает новая волна слез.       Да лучше бы это был кто-то из тех ублюдков, чем Саймон.       В горле поселяется липкий ком рыданий, который Джон с трудом подавляет внутри и проглатывает. Потому что если он сейчас перестанет сдерживаться и выплеснет все наружу, то есть шанс, что Гоуст остановится. А начатое нужно довести до конца, чтобы просто-напросто выжить. Джонни тихо хныкнул в последний раз, почувствовав губы сквозь черную ткань на своем затылке, и подавил все звуки в глотке.       Гоуст кончает со сдавленным стоном мерзости к самому себе и поспешно выходит. Не смотрит вниз, не встречается взглядом с Джонни, а лишь судорожно натягивает штаны на себя и на него. И почему-то Соуп рад, что они не пересеклись глазами. Потому что оба не вынесли бы. Джон бы ни за что не выдержал даже толики жалости в свою сторону от человека, который на молекулярном уровне состоял из холода. А Гоуст бы не выдержал вида крови, собственной спермы между ног и пустого взгляда у того, чьи глаза постоянно искрились позитивом и страстью к жизни. Но им не оставили выбора.       Оба в этом убеждены. Но это не помогало прогнать ту смертельную тоску, которая обрушилась на солдат после того, как их бросили обратно в камеру. Соуп уверен, что Гоуст сейчас ожидает с его стороны шквал проклятий и оскорблений, гнева, обиды, обвинений в предательстве. Но Джон молчит. Нет слов, чтобы описать зарождающуюся бурю внутри. Он тяжело прислонился к стене, стараясь выбрать позу, максимально смягчающую пульсирующую боль между ног.       — Ты не виноват. Ты спас мне жизнь.       — Я изнасиловал тебя.       Грубое слово рассекло густой влажный воздух. Наверное, Соуп еще не до конца это осознал или просто не хотел осознавать. Все произошло слишком быстро и спонтанно.       Джонни искренне верил в свои слова. Ведь если бы Саймон отказался, Соупа бы пристрелили, как скотину. Джон видел в зрачках под масками тех мразей непоколебимую решимость и не спутал бы ее с чем-то другим. Но эти мысли успокоить быстро бьющееся сердце не помогли. Джонни терпеть не может, как Гоуст сейчас смотрит на него, сидя рядом. В полумраке камеры взгляд сверкал тревожным блеском. Его дыхание было ровным, голые руки в шрамах больше не дрожали, в позе отсутствовал любой намек на угрозу. Но темные глаза. Они всегда выдавали его, и Гоуст, кажется, не всегда это контролировал. Соуп давно научился распознавать в них вихрь чувств, и прямо сейчас там бушевал целый океан тяжелой вины вперемешку с ненавистью к себе, с сочувствием, гневом к картельцам, с бессилием, с необратимостью случившегося.       Наверное, если бы у Гоуста были развязаны запястья, он без раздумий бы бросился обрабатывать раны, хотя бы промокнуть кровь тканью. Наверное, если бы у Соупа были развязаны запястья, он без раздумий бы сопротивлялся, даже если Саймон уже увидел там все, что никогда не должен был увидеть. Но сейчас они просто неподвижно сидели рядом, как истуканы, погружаясь в эту застилающую лица пелену невысказанных слов, никак не выходивших из глотки.       А, может, слова сейчас просто лишние. Потому что Джонни опасается, что если он скажет еще хоть букву, то развалится окончательно и повалит Гоуста за собой в эту глубокую ебучую яму.       — Хер у тебя, конечно, здоровый, — МакТавиш горько усмехается, подавляя тремор в руках и пытаясь сохранить хоть какой-то оптимистичный настрой. Неважно, насколько ситуация пиздецовая, Соуп не будет Соупом, если не вкинет тупую фразу под маской шутки, потому что молчать после случившегося оказалось намного тяжелее.       Но не проходит и нескольких секунд, как Гоуст рывком подрывается к Джонни вплотную и терпимо, но болезненно впечатывает скованными руками его плечо в твердую стену позади них.       — Даже не смей, блять, шутить об этом, идиот, — тихо шипит сквозь зубы, в стальных глазах нет ни отголоска усмешки, на сжатых в тонкую линию губах под тканью — ни одной попытки обыграть всю ситуацию и перевести в тупую шутку. Лейтенанту абсолютно не смешно, и впервые Соуп не может на это повлиять. Он ожидал сдавленную ухмылку, как часто это делал Гоуст, если шутки Джонни заходили ниже пояса. Но в этот раз в ответ Соуп получил только вспышку агрессии. Неловко вышло.             Да. Не смешно, видимо.       Именно этой ночью в течение нескольких часов отряд спецэвакуации, суетливо оккупировав здание в ночи, врывается внутрь. Послышалась автоматная очередь, иностранная речь и крики, смешанные с матом, переговоры по рации. Для Джона все происходит через предательскую пелену изнеможения, он не соображает, кто именно взламывает дверь, кто подхватывает его под локоть, кто выводит, как он оказывается на улице. В нос ударяют запахи пороха и мокрой от росы травы, в ушах трещит от громких звуков, но чья-то большая фигура рядом не отстает ни на шаг и помогает держать равновесие, чтобы не грохнуться в какой-нибудь куст в звездном сумраке.       Голос Прайса, отчитывающегося по каналу связи, эхом отражается о череп, дробя его на осколки от шума вокруг и рева лопастей вертолета. До Соупа доходят только обрывки фраз, начиная с «Райли и МакТавиш» и заканчивая облегченным «оба живы», «на базу» и «медблок». Джонни по наитию забирается в транспорт, опускается и тут же морщится, когда задница слишком сильно и неуклюже приземляется на сидения. Он инстинктивно ищет телом того, кто помогал ему пережить месяц заточения и не свихнуться. Гоуст рядом. Молчаливо вцепляется теплой ладонью в бедро Соупа, заземляя, защищая от изучающих пристальных взглядов, устремленных на них двоих. Да, наверное, они оба выглядят дерьмово.       Остаток перелета группа военных пребывала в молчании. Джонни только изредка поглядывал исподлобья на Гоуста, выискивая под помятой балаклавой со стершимся черепом хотя бы след какой-нибудь эмоции, но безуспешно. Как только Гоуст попадает в поле зрения окружающих, то тот Саймон, которого Джон видел в предыдущие дни, мгновенно прячется, растворяется в черной фигуре. И неизвестно, когда настоящая сторона снова покажется наружу. Впрочем, у Соупа была огромная привилегия, если в его присутствии Гоуст снижал контроль и немного открывался. Вот только откроется ли Саймон снова, когда между ним и Джонни теперь висит на слабых нитях этот огромнейший комок из совместных, но совсем не высказанных переживаний? МакТавиш подозревает, что эта ситуация только отпугнет лейтенанта и отдалит.       Соуп щурится от бьющих солнечных лучей рассвета, когда шатающейся походкой он неповоротливо наконец спускается с транспорта на знакомую территорию. В воздухе витал аромат ранней утренней свежести вперемешку с цветущей зеленью и терпким запахом промышленных объектов. За месяц отсутствия здесь ничего не поменялось. Если только стрельбище теперь пустовало, где раньше ежедневно лейтенант Райли обучал совсем юных рекрутов.       Соуп засматривается на ставшие ему родными пейзажи и не замечает, что совсем рядом Гоуст непрерывно буравит взглядом черную дыру у него между глаз. Ничего не говорит, не язвит, не поучает, не игнорирует, как бывает по классике. Просто безмолвно наблюдает. МакТавиш почти робко переводит и поднимает на него взгляд, жадно всматриваясь в черный под тканью профиль, красиво переливающийся и искрящийся под оранжево-розовыми бликами солнца, находит светлые пушистые ресницы, потемневшие от грязи и пота, темные круги у глаз, уходящие глубиной под балаклаву, слегка нахмуренные очертания бровей.       Перед началом миссии Джон помнил взгляд лейтенанта, кардинально отличающийся от нынешнего, а также крепкое похлопывание по плечу, намекающее на что-то между «не иди на рожон» и «береги себя». Тогда Гоуст был в полной экипировке, форма не потрепана временем и пытками, глаза ледяные и совершенно загадочные, не выдающие ни единого сомнения или колебания. Сейчас Гоуст, буквально купающийся в лучах восходящего солнца, выглядел так, как будто либо выдаст какую-нибудь болезненную, правдивую фразу, либо молча развернется и уйдет к себе. Или сразу в лазарет, если капитан его заставит. Но вместо этого Саймон протягивает руку, моментально вызывая у Джонни инстинктивное желание отпрянуть, и касается подбородка, едва задевая нижнюю прокушенную губу. Затем отступает, в беззащитном жесте показывая ладонь в перчатке и размазанную кровь на подушечках пальцев. Мол, я просто вытер твою кровь, а не то, о чем ты подумал, придурок.       И только затем разворачивается, отдаляясь от вертолетной площадки вместе с другими солдатами, оставляя Джонни одного с этим отвратительным чувством стыда за свою реакцию на обычный жест. Соуп сжимает кулаки, чувствуя, как неприятно стягивает поврежденную кожу запястий от бывшей жесткой перевязки веревками.       Не хватало еще, чтобы Джонни начал его шугаться. Вся база облетит слухами, что Соуп после плена всего за месяц стал дерганым параноиком. Но это лишь потому, что только двое знали правду.       Трое.       — Что ты сделал?       Гоуст застыл, сглатывая, и рандомно устремил взгляд вниз: на тлеющую в пепельнице сигару, на кривую стопку бумаг, на очки, расположившиеся поодаль металлической настольной лампы. Но не Прайсу в глаза.       — Это было условием. Иначе его бы застрелили, — Гоуст переводит взгляд на другой край стола с отчетом, куда должны были войти все подробности их совместной провалившейся миссии с МакТавишем, — они не блефовали, кэп. Я не мог рисковать.       Капитан хмуро сводит густые неряшливые брови к переносице, тянется за сигарой и погружает кончик в рот, глубоко затягиваясь несколько раз подряд. Гоуст предвидел такую реакцию и был готов к любому исходу событий. Несмотря на то, что те мрази не оставили ему другого выбора, несмотря на то, что Гоуст сохранил тем самым Джону жизнь, раздирающее чувство вины не отпускало. Оно грызло, не торопясь, размеренно смакуя каждую эмоцию и мысль, затмевая собой каждый раненый уголок мозга. Прайс молчал так долго, что Гоуст начинал различать тиканье часов на стене и собственное неровно бьющееся... Вряд ли оно у него было. Капитан не двигался, только дым сигары клубился вокруг его застывшей фигуры. Саймон решил нарушить тишину первым.       — Можешь перевести меня в другое подразделение, — голос незаметно дрогнул.       — Глаза на меня подними.       — Или уволить, — а сейчас заметно.       Снова повисло немое молчание. Прайс внезапно быстро тушит сигару о резную пепельницу и грубо берет в руки папку с будущим документом, неуклюже и практически гневно поправляя выпавшие оттуда листки.       — Ага, сейчас, блять! — Гоуст резко поднимает взгляд, не ожидая такой вспышки сарказма, — ботинок только зашнурую и бегу!       Стопка бумаг вываливается из-под папки, отчего Прайс раздраженно пытается запихнуть их обратно, но безрезультатно.       — Ты так просто от нас не отделаешься, Райли. Особенно после этого, — капитан встает из-за стола и обходит его, опираясь о край красного дуба бедрами рядом с Гоустом, — мы не для того вас двадцать девять дней искали по стране и границам, чтобы потом избавиться от того, перед кем поставили выбор без выбора, — взгляд лейтенанта непроизвольно темнеет, когда Прайс тычет ему пальцем в грудь, а другой рукой накрывает его каменное плечо, будто стараясь отогнать все эти неправильные мысли о переводе или уходе.       Гоуст переваривает сказанное, наблюдая, как капитан, развернувшись, забирает ту самую пустую папку с отчетом и отдает ему в напряженные руки.       — Заполнишь, как сможешь. Будет засекречен, никто не узнает, — затем Прайс понижает голос, вглядываясь в глаза лейтенанту с таким упором, что ослушаться следующего наставления Гоусту кажется непозволительным, — не смей себя винить. Сейчас ты нужен Соупу как никогда, даже если думаешь, что он тебя знать не хочет. Послушай хоть раз старика и пойми, что в хуевые времена важно иметь опору рядом, чтобы не потерять себя. А этот шотландец потеряет, если будет в одиночку проживать такое говно. Не смей бежать от него, не будь трусом. Понял меня?       Гоуст кивает. Даже на теории слова Прайса кажутся сложными, а когда дело дойдет до практики, Райли не знает, что произойдет.       Потому что Гоуст не представляет, как будет теперь смотреть Джонни в глаза.       — И ради бога, — Райли не оборачивается к капитану, стоя в дверном проеме, а лишь терпеливо ожидает конца фразы. Саймон знает, чем она закончится, — тебе первым делом не ко мне надо, а прямиком в лазарет. Соуп там. И тебе бы тоже стоило подлатать себя, выглядишь паршиво.       Гоуст молча закрывает за собой дверь. И мгновенно слышит отдаляющийся неровный шаг за углом, эхом ударяющийся о стены коридоров, освещенных белым рассветом.       Джонни.       Именно это слово теперь звучало на территории базы куда чаще, чем какие-нибудь «отбой», «брифинг через двадцать минут» или «лейтенант Райли, вы перегибаете с новобранцами, они только начинают вникать в жизнь армии, а вы мучаете их, будто завтра уже Третья мировая». Вот только в этой фразе была доля правды, поскольку, во-первых, легче поверить в начало апокалипсиса, чем в то, как сильно Гоуст изменился после неудачной миссии, где чуть не угрохал не только себя, но и напарника. А во-вторых, клубящиеся едким дымом мрачные чувства вынуждали лейтенанта выпускать пар, а рекруты — прекрасная возможность.       Если раньше с привычным безразличием Саймон позволял себе появляться на виду у большинства военных от силы несколько раз в день, и то — в столовой или в зале, то теперь Гоуста можно было заметить практически повсюду, где присутствовал Соуп. Самая посещаемая локация, разумеется, — лазарет. Гоуст ночами не спускал глаз с сержанта первые несколько суток, когда медики категорически запретили МакТавишу вставать с койки хотя бы до частичного выздоровления. И плевать всем было на возгласы солдата, который спорил с персоналом и убеждал (наверное, в первую очередь, себя), что он не сахарный и не растает, если хотя бы пройдется по палате.       И только Саймон раз за разом доказывал ему обратное под предлогом того, что военный с рваной в прямом смысле жопой никому не нужен и что польза от него будет минимальная, если он так охотно стремится вернуться обратно в солдатское русло. Но Соуп уже не удивлялся тому, как лейтенант привычно отмахивался от истинных чувств под куполом всей этой утерянной работоспособности. В выражении глаз кричало: мне не похуй, но я лучше уведу это чувство в профессиональную сторону и скажу, что ты не нужен в бою калекой, чем признаю мысль, что это из-за меня. Джонни буквально физически ощущал эти сожаление и вину, витающие вокруг Гоуста, словно темная аура, которая не позволяла ему вскрыть искренность наружу. Но Джон не наседал, а просто позволял быть рядом тому, кто годами бродил по армии тенью, а не человеком, кто сам обрывал все зарождающиеся отношения на корню, а не ходил хвостом за напарником, будто провинившийся кот.       После недельного мини-отпуска в медчасти МакТавиш мог вздохнуть полной грудью и возвратиться к образу жизни обычного солдата. Думал так Соуп, когда перешагнул порог лазарета, пока черная перчатка не легла ему на плечо.       — Ты на восстановлении. Никаких усиленных тренировок и, тем более, попыток втиснуться в новое задание.       С этой фразы, пожалуй, и началась та цепочка ситуаций, когда Джону потребовалось время переосмыслить причину такого нехарактерного для Саймона поведения. Он менялся на глазах. Для базы — в лучшую сторону, потому что каждый второй не мог и подумать, что Гоуст, оказывается, может быть таким бережным и, о господи, практически нежным. С Соупом он обращался, словно с фарфоровой статуэткой, на которую даже если взглянешь не так, то она посыпется хрупкими осколками.       Он помогал во всем и очень часто. На тренировках лично наблюдал за скоростью и техникой упражнений, не позволял перенапрягаться и снижал сержанту нагрузку почти до минимума, игнорируя возмущенное бурчание. На брифингах позволял Соупу уйти с половины инструктажа, зная, как Джону тяжело долго находиться в сидячем положении. Обрабатывал повреждения, полученные во время пыток, забывая про собственные раны. Заходил к нему в казарму после подъема и перед отбоем, чтобы якобы напомнить о каких-то там нарядах или боевом дежурстве, а не для того, чтобы принести воды или убедиться, что Соуп в порядке, выздоравливает, улыбается.       Джонни улыбался первое время, когда начал получать столько внимания от того, от кого ожидаешь абсолютно противоположного. Всем известного игнора и равнодушия, например. И Соуп искренне тянулся к этой счастливой случайности оказаться к Гоусту ближе, чем кто-либо мог себе позволить. Однако травма, до этого наглухо закутанная зовом разума в самый далекий уголок мозга, с каждым днем начинала медленно грызть себе путь наружу. В этой бесконечной заботе и повышенном интересе Джон все чаще начал наблюдать ебаную жалость. Наигранную, вынужденную, как жалеют старика с амнезией или псину со сломанной от колеса фуры лапой.       И со временем Джонни стал отчаянно ненавидеть это чувство беспомощности, ненавидеть этот поменявшийся взгляд темных глаз, ненавидеть эти грубые руки, становящиеся нежнее лепестка рядом с его покоцанным телом. Потому что все это розовое дерьмо в его сторону шло из-за низкого сожаления, а не из-за... Не из-за чего-то, что глубже этого ублюдского чувства. А Джон в первые недели верил, что его стремление и сопливый флирт что-то раскололи в Гоусте. На что он вообще рассчитывал, блять? Саймон просто жалел его из-за вины.       МакТавиш заставлял себя хотя бы попробовать ощутить гнев и ненависть к тому, кто не по своей воле сделал то, что разделило его существование на до и после. Но ненавидеть Гоуста у него не получалось, в связи с чем Джонни вообще забрел в мыслях на тему сраного стокгольмского синдрома. Все негативные эмоции были устремлены исключительно на самого себя. Жалость со стороны убийцы в маске казалась Соупу преступным унижением.       Неужели не мог просто перетерпеть его ебаный член? Не показывать, как на самом деле больно и страшно? Теперь он нянчится с тобой, как с блядским младенцем, который ебнулся об угол тумбочки после третьего шага.       В очередной раз, когда Гоуст бережно прислонил руку к его пояснице, помог встать с мата и (о господи), провел ладонью по его волосам, Джонни не выдержал.       — Мне не нужна твоя ебаная жалость, элти, — на них обернулось несколько солдат в другом конце спортзала, отвлекаясь от спарринга. Но Соупа уже не остановить, — прекрати ворковать надо мной, как чертов голубь! Я уже в строю!       Пауза.       — Ты считаешь, что я рядом просто из жалости? — Вновь тот самый ледяной тон, заставляющий Джона на мгновение заткнуться. Но лишь на мгновение.       — Ты думаешь, я не вижу? Тебе же Прайс приказал в тот день быть рядом! — Голос подкашивается от обиды, и слова летят быстрее, чем Джонни успевает их обмозговать, — до плена тебе было фиолетово на меня, а сейчас ты вдруг решил проявить все свое милосердие? Я думал...       Сержант сжимает кулаки, которые так и чешутся, магнитом пытаясь притянутся к челюсти в маске, чтобы Гоуст понял его.       — Если бы не пытки, не кэп, не.. То твой похуизм бы остался при тебе, — Джон подходит вплотную, поднимая голову, пытаясь прочитать горящий смолой взгляд, прожигающий его насквозь, — знаешь, лучше уж похуизм, чем жалость.       Скажи, что тебе не все равно. Что ты не из сраной жалости так нежно обращаешься со мной и что все это не закончится, когда я восстановлюсь.       Глаза Гоуста сужаются, губы сжимаются под балаклавой, он делает глубокий вдох, отчего его грудь почти зловеще вздымается над МакТавишем, который только сейчас понимает, что, возможно, перебрал со словами. И что даже лейтенанта Райли, того, кто сам вызывает дрожь у окружающих, можно...       ...задеть.       — Пошел ты.       Гоуст резко развернулся, сунув сжатые кулаки в карманы черного худи, и быстро покинул спортзал под растерянные взгляды военных.       Соуп не задумывался, что этим диалогом он настолько сильно отдалит от себя Саймона, что между ними повиснут недосказанность и обида на следующие адски одинокие полгода. И если задница практически перестала волновать МакТавиша спустя месяц, то резкая ледяная дистанция ударила по ребрам так сильно, словно Джон сделал болезненный вдох и до сих пор спустя десятки недель не мог нормально выдохнуть, будто в горле застрял большой, острый камень.       Он непроизвольно откатал отношения с Гоустом назад до точки их начального знакомства. Не было даже физического контакта, элементарных касаний плечом к плечу, осталось лишь это пробирающее до костей промозглое безразличие, про которое Соуп предъявлял Гоусту в тот день в зале, когда они разговаривали в последний раз. Но тогда Джонни преувеличивал. Не было до плена никакого похуизма, просто МакТавишу было жизненно необходимо больше его рук, больше переговоров по связи, больше его голоса, больше его украдкой устремленных взглядов. А сейчас Джон все заруинил настолько сильно, что Гоуст теперь даже не смотрел в его сторону, намеренно игнорируя. Это было хуже боли. Соуп не знал названия этого чувства.       Джон знал, что капитан заметил. Это было видно по его напряженной позе, нахмуренным бровям, тяжелому взгляду и скрещенным на груди рукам, когда в его поле зрения попадали Гоуст с Соупом и проходили мимо, словно незнакомцы. Прайс тогда лишь обреченно вздыхал и недовольно качал головой, укоризненно глядя не только на Гоуста, который отвернулся в тот момент, когда нужен был рядом, но и на МакТавиша, которому гордость не позволяла сделать вид, что эта отстраненность его хоть как-то беспокоит и тяготит. Самому себе сложно было признаться, что это взаправду, что Джон на физическом уровне не может, блять, существовать без лейтенанта. И что теперь он скучает даже по этой ебучей жалости, которую, скорее всего, сам себе и напридумывал и которой вовсе не было.       Он медленно вклинивался обратно в строй, и, можно сказать, делал это успешно. Однажды Прайс даже позволил ему примкнуть к отряду, правда, миссия тогда состоялась легчайшая. Однако это уже был шаг к полному возвращению того неугомонного сержанта, который всегда несся по минному полю с адреналином по венам вместо крови.       Прежний Соуп все же не возвращался. Джон похоронил его в той части своей службы, где он мог просто взять и положить голову на плечо Гоусту, когда миссия так сильно разъедала мозги, что не заснуть во внедорожнике по дороге домой было невыполнимой задачей. Или когда они невзначай касались друг друга коленями под столом во время завтрака, при этом не дергаясь и не отстраняясь. Или когда...       ...когда они сидели на брифинге вместе, прижимаясь бедром к бедру, а не как сейчас. Порознь. Слова кэпа вращались где-то за пределами сознания, единственное, на чем были сконцентрированы сонные голубые глаза, — это темная крупная фигура, сидящая недалеко от него.       Это был единственный раз за полгода, когда Соуп с Гоустом переглянулись. Неловко, нечаянно. Возможно, Саймон почувствовал, что на него смотрят, а, может, Джону просто показалось, и взгляд был обращен не к нему, а к Газу рядом. Но так хотелось верить, что Соуп еще хоть что-то значил для того, кто безжалостно прокрутил все его нутро через мясорубку и оставил в таком состоянии собирать себя заново в одиночку. Чувства так сильно перемешались, что иногда МакТавишу казалось, что у него едет крыша. Он раздирал себе костяшки в кровь, когда лейтенанта в очередной раз не было в зоне видимости больше суток. Изнурял себя тренировками, когда Гоуст долго не возвращался с задания. Терял аппетит, когда Саймон наконец появлялся, а затем вновь растворялся в толпе новобранцев, когда Джонни промаргивался, пытаясь уловить его размытый силуэт. Джон по-настоящему сходил с ума.       Как сейчас. Кто-то неистово душит его в собственной казарме, пока сержант отчаянно пытается вдохнуть воздуха, но даже при попытке закричать его голосовые связки немеют. Огромное существо, освещенное слабым светом луны, отбрасывало на напряженное лицо Джона огромную черную тень, глаза, хищно сверкающие под маской, одновременно отражали и поглощали любой отблеск света, погружая помещение в кромешную тьму и лишая Соупа любого ориентира.       Это был не Гоуст. Хотя сознание кричало, что в знакомой фигуре в балаклаве с черепом нельзя увидеть что-то или кого-то, что не было Саймоном. Но он был так похож.       Тот, кто неосознанно завладел сердцем Соупа, своей отстраненной хладнокровностью притянул сержанта ближе на запретно близкую дистанцию, тот, кто смог сломать, но не сломить, придавил весом своих бедер дрожащее тело к матрасу койки, отрезая любые возможности выбраться из капкана. Джону удается вырвать из глотки хриплый вскрик, когда чужое тело стальной хваткой цепляет его за волосы и прижимает животом к жесткому одеялу, скомканному в нескольких местах от борьбы. Руки, на которых плотно сидела черная ткань, словно вторая кожа, без особых усилий стянули с Соупа штаны до колен и зафиксировали запястья за спиной, вжимаясь в суставы до болезненного хруста сухожилий. На несколько секунд Джона оцепила паника, сковывая каждую мышцу каменным спазмом.       Нет. Нет, это не может повториться снова. Пожалуйста, только не снова!       Но Джонни уже чувствует горячую головку, скользящую вдоль ягодиц, влажное дыхание у себя на затылке, переходящее в рычание. Он в абсолютной власти, как в тот проклятый день, когда его взяли без подготовки, без права выбора, без возможности убежать, спрятаться от тех глаз с автоматами в руках, которые наблюдали за процессом с особым клокочущим в горле злорадством. Джон делает последний рывок, уже не надеясь выкарабкаться из лап нападающего, после чего мгновенно подрывается с койки, оглядываясь по сторонам.       Пусто.       На вялых ногах он в бреду доходит до слабых во мраке очертаний столика с оставленной на нем чашкой горького холодного кофе и несколькими таблетками обезбола со снотворным. Проводит дрожащей ладонью по мокрому от испарины лбу и волосам, пытаясь прогнать остатки сна, тянется к капсулам, но отвлекается на часы около лампы. Соуп залип на них на несколько минут, не понимая, почему...       ...почему ебаные цифры идут в обратную сторону.       Внезапно кто-то с неимоверной силой валит его на пол, впечатывая лицом в твердую поверхность, хрустнуло несколько ребер, разбился подбородок. Снова флешбек к тому дню в плену, снова воспоминания возвращаются к Саймону.       Нет. Не к Саймону.       Тогда был тот, кто даже сквозь рыдания сержанта контролировал каждый толчок и тихо разговаривал с ним, отвлекая от изнурительной боли и страха, забирал весь фокус внимания на свой утешающий, дрожащий голос, прогоняя ужас ласковым шепотом у уха.       А сейчас кто-то жестоко долбил Джона так, словно тот провинился в настолько непростительном поступке, что даже государственная измена казалась детским лепетом и незначительным проебом.       Потолок задышал. Стены сомкнулись вокруг, как ребра гигантского зверя. Даже воздух стал густым — Джону не хватало кислорода, когда он вдыхал запах собственного страха, смешанного с медными нотками крови. Это не казарма. Это желудок чудовища, где он — всего лишь кусок пережеванного мяса.       А Джонни даже не может кричать. Не потому что закрыли рот, а потому что сил было так мало, что губы лишь застыли в немом вздохе, отказываясь выпустить хоть мизерный звук. Его рваное сердцебиение эхом ударялось о стены, сливаясь с ритмичным скрипом половиц. Все попытки сопротивления были такими ватными и ничтожными, что в какой-то момент тело Соупа просто обмякло, сдалось, пока между бедер растекалось что-то липкое и влажное, струясь тонкими каплями по полу. Каждая адская секунда растягивалась в бесконечные ебучие часы. Сейчас крови было больше, чем тогда, когда...       Потому что тогда был Саймон. А в этот миг существо, притворяющееся его лейтенантом, было абсолютно не похожим ни на зверя, ни на солдата. У затылка раздавались нечеловеческие хрипы, отдающие гнилым дыханием. Боковым зрением в зрачках чудовища Джон видит кого угодно, но не Гоуста. Потому что в тот день под ресницами Саймона кричала ярость вперемешку с виной, а не хищная похоть, которая сейчас вскрывала Соупу внутренности. Потому что в тот день Саймон даже под стволом винтовки сохранил в себе осторожность и мягкость, проникая в дрожащее тело, а не беспощадно размазывая чужую бордовую кровь по бедрам. Сквозь болезненный туман МакТавиш видит во взгляде сущности калейдоскопы чужих душ. На мгновение под маской показываются черные глазницы картельцев, знакомых сослуживцев, чертового Прайса, погибших друзей, даже ебаного Шепарда и Грейвза, затем — снова безликую тень. Сознание готово заменять образ лейтенанта кем угодно, пытаясь справиться с раздирающей болью, мерзостью, ужасом, бешено колотящимся сердцем, бесконечно быстро ударяющимся о грудную клетку.       Которое Соуп не мог успокоить даже через десяток минут после пробуждения от очередного кошмара. Он лихорадочно с рваными вздохами осматривается по сторонам, выискивает любые признаки продолжения ужаса, любую аномалию, которая подтвердит его бессознательное состояние. Но часы идут правильно. На полу нет следов борьбы. Ночное звездное небо за окном выглядит естественным, а не иллюзорным. Джонни хватается за шею, чувствуя удушье мнимых прикосновений, но гематом нет. Опрокидывает одеяло, фиксируя ощущения между ног, но разрывающей боли не было.       В отличие от крови.       Джонни панически отбрасывает скомканное одеяло на пол, когда замечает между ног на простыне кровавые разводы, впитавшиеся в ткань причудливыми жуткими узорами. Затем впивается взглядом в алые следы на серой стене. И облегченно выдыхает, когда замечает, что послужило источником крови. Во сне Джонни так сильно ворочался, что несколько раз зарядил коленями прямо о твердый бетон. Но лучше так, чем испытать на себе продолжение блядского кошмара с параличом, который не просто нависает сверху, а насилует.       Соуп натягивает на ноги первые попавшиеся под руку мятые джинсовые шорты подрагивающими руками и мигом вылетает из казармы, лишь бы избавиться от навязчивых образов кошмара, от ощущения липкости между бедер, от удушья и отвратительной тошноты, которая скапливается желчью в желудке и поднимается ближе к горлу. Еле перебирает ватными ногами по слабо освещенным синим коридорам, каждый раз нервно оборачиваясь и переходя на бег, чтобы убедить самого себя, что позади нет никакого черного силуэта, который крадется за ним тенью и оставляет после себя зловонный запах страха и животного ужаса. А когда поворачивает голову обратно вперед, чтобы сориентироваться, внезапно врезается лбом в чью-то крупную фигуру и тут же отлетает назад, чудом сохранив равновесие и громко выругнувшись.       — Блять!       Он мгновенно фокусирует взгляд в полумраке, все еще потирая больно ушибленный лоб ладонью, и замирает, когда видит ошарашенные глаза напротив. Гоуст тоже от кого-то бежал.       — Джонни? — голос слегка запыхавшийся и хриплый.       Соуп напугал не только себя, но и его. Гоуст, словно статуя, стоял в сгорбленной позе, держась за приложившуюся челюсть, балаклава неровно сидела на лице, из-под ткани торчало несколько светлых прядей, а темные глаза широко раскрыты под хмурыми бровями. Джонни мог бы развернуться и уйти, спросить, какого хуя лейтенант гоняет по коридорам в три часа ночи, мог бы отшутиться в своей манере.       Но чувствовать легче, чем думать.       Соуп подрывается с места, впечатываясь в Гоуста почти вплотную, мертвым зажимом цепляется руками за ткань толстовки на груди так, что костяшки начинают белеть от такого сильного давления. Он не отстранится ни на дюйм, не сбежит, будет бороться до последнего, если Саймон начнет отталкивать его и пытаться освободиться.       — Прости меня, пожалуйста, Саймон, мне жаль, прошу, прости, — Джонни даже толком не знает, зачем он извиняется, зачем он так отчаянно цепляется за него, почему после всего этого дерьма, которое он прожил, он продолжает так безумно нуждаться в Гоусте, как в глотке воды посреди жаркой пустыни. Соуп погибнет на месте, если это окажется сраным миражом, кошмаром, если Саймон сейчас рассыпется сквозь его пальцы, как песок.       Гоуст почти растерянно накрывает плечи сержанта широкими ладонями, ничего не произнося, но и не отталкивая.       — Это я должен извиняться, дурень, — его зрачки сужаются под балаклавой до маленьких точек, когда он замечает высохшие дорожки слез на щеках, бледные острые скулы, разодранные колени, вспотевший лоб, на котором медленно начинал формироваться синяк. Гоуст не подозревал, что кошмары после месяца плена высасывали жизнь не только из него. Джонни тоже оказался в оковах собственного разума. Колени Соупа подкашиваются, и он медленно сползает по груди Гоуста вниз, опуская голову и прижимая лоб к его ногам.       Гоуст немедленно опускается на колени вместе с ним, поднимая лицо сержанта за подбородок. Тусклое освещение коридоров делало бледное лицо Соупа почти болезненным. Гоуст не понимал, чем заслужил такую собачью преданность, если он саморучно, хоть и не по своей воле, вывернул МакТавиша наизнанку и раздробил взаимосвязь, которую тот строил месяцами по крупицам.       — Ты должен ненавидеть меня, Джонни. За все, что я сделал с тобой, — губы под балаклавой поджимаются, поздно спохватившись после сказанных слов таким тихим тоном, отдающим нехарактерной горькой, как деготь, нежностью. Он проводит костяшками руки в перчатке по выраженной скуле, наблюдая, как сильно выступает кость под кожей. Из-за всех этих ебаных эмоций, наслоившихся одна на другую, Гоуст даже не заметил, как сильно его сержант похудел. И как долго он его не трогал.       — Я пытался ненавидеть, элти, — Джонни печально усмехается самому себе, потому что любой другой на его месте давно должен был послать Гоуста нахуй и исчезнуть из его жизни. Но послали только Соупа. Который уйти так и не смог, — но я не могу. Я тоскую даже по твоей сраной жалости, а последние полгода не было и ее.       Верни мне хотя бы часть своего горделивого внимания.       Он звучит и выглядит унизительно, Соуп уверен, но он действительно готов получить от лейтенанта хотя бы намек на интерес в свою сторону, как когда-то было. Наверное, он правда сумасшедший, раз после всего, что между ними было, он продолжает отчаянно тянуться к мрачной туче всей базы, как мотылек к пламени, не опасаясь, что может снова обжечься и с концами потерять крылья. Но это же Соуп.       Сквозь приоткрытые рамы окон с улицы веяло прохладной свежестью лета, подходящего к концу. Солнце уже не поднималось так рано, а транспорт на стоянке больше не нагревался до огненной поверхности от бьющих в него лучей света. Выйти наружу было отличным решением, потому что ни один, ни другой не смогли бы продержаться в душных темных коридорах, напоминающих лабиринт из какой-нибудь хоррор-игры, дольше нескольких минут. Уличный свет фонарей мягко цеплялся за карнизы сооружений, гаражи, павильоны и две фигуры, которые поспешно удалялись вглубь территории к темной аллее подальше от навязчивого освещения и взглядов сотрудников КПП.       Соуп усаживается на жесткую, мокрую от росы траву рядом с лейтенантом, прислоняясь спиной к толстому стволу каштана, густая верхушка блокировала любой просачивающийся источник света. Джонни гипнотически наблюдал за бледными пальцами, теперь лишенными привычной ткани, которые с ловкостью достали сигарету из пачки и, закатав балаклаву на нос, погрузили кончик между обветренных, бледных губ со шрамами в нескольких местах.       — Я не из-за жалости был с тобой, Джонни, — Гоуст смотрит в сторону, поджигая табак, и выдыхает клуб дыма, который медленно рассеивается в утреннем тумане.       Затягиваясь предложенной сигаретой, Джонни опускает взгляд вниз на свои колени. Почему-то сейчас он чувствовал странное умиротворение. Он знал, что это не жалость. Просто не мог свыкнуться с тем, что кто-то вроде Гоуста мог беспокоиться о нем и поддерживать после случившегося, подкравшись так близко.       — Только после плена я понял, как сильно я боюсь тебя потерять, — Гоуст тут же прикусывает губу, когда сообразил, что уже сказал слишком много и слишком открыто, поэтому, перемещая взгляд вдаль, он переводит тему, — когда ты нормально спал в последний раз?       — Не помню. Каждую ночь по несколько раз мне снится, как ты насилуешь меня, — Гоуст резко оборачивается на Соупа с нескрываемой болью в глазах, и Джон поправляет себя, — точнее, кто угодно, но не ты, элти. Я настолько ебнулся, что сознание рисует вместо тебя других людей. Не хочет признавать, что в тот день это был ты.       Гоуст замер, его сгорбленная у ствола дерева фигура напряглась, сигарета с тлеющим огоньком оставалась нетронутой.       — А в моих кошмарах я... делаю это с кем угодно, но не с тобой, — он все же затягивается, — видимо, как ты сказал, мое сознание тоже рисует чужие образы, чтобы не признавать правды.       Джону хочется рассмеяться от таких нелепо схожих и в то же время контрастных снов. Но он подавляет внутри этот предательский смешок, чтобы не выставить себя полным идиотом.       — Не вини себя. Ты был прав, они же убили бы меня, — Джону вдруг становится так тошно, что он переключает все свое внимание на кору дерева, к которому он прислонился, старательно выковыривая ошметки и делая вид, что его не особо задевает весь этот диалог. Правда в том, что печалит не разговор, а то, как Гоуст не может избавиться от ебаного чувства сожаления, в котором никто из них не был виноват. Джон замечает, как Саймон, докуривая сигарету и туша ее о траву, всем корпусом разворачивается к нему и беспокойно вглядывается в голубые глаза, не зная, какие слова могут изменить ситуацию. Его голос еще глубже, чем был минуту назад.       — У всякого выбора есть последствия. Я готов пройти с ними до конца. Только, — его голос сломался под конец фразы, — только не смей меня бояться, Джонни. Пожалуйста.       Вдалеке слышался гул машин, где-то над головой в светлеющем небе появлялись первые птицы, а звезды начинали уступать место розово-золотым облакам. Джон вдруг понял, что никогда не боялся его. Ни до, ни после плена. Зависимость от лейтенанта перекрошила любое ПТСР. Джонни не шугался его, если не считать тот случай у вертолета, хотя думал, что будет обходить его стороной. И это, на самом деле, ебать какое облегчение.       — Да я ж ненормальный, элти, — Соуп хмыкает, пихая Гоуста в бок локтем, — как я могу бояться того, кто мне спину всегда прикрывает да еще и сигаретами делится, а?       — Прости меня.       Легкая улыбка медленно сползает с лица МакТавиша, когда шутка не подействовала, а, как будто, только сильнее опечалила и без того виноватые темные глаза. Хотелось уничтожить этот взгляд, убрать обкусанные сжатые губы, чтобы все было, как раньше. Сердце Джонни непроизвольно сжимается.       — Я давно простил, Саймон, — но не забыл, — тебе нужно простить себя самого.       Гоуст сжимает кулаки. Вина за полгода так сильно разъедала его изнутри, что он перестал бороться, а просто принял это чувство в свою пополняющуюся коллекцию мрачных эмоций, позволяя ей медленно обвивать кости под кожей до хруста. Когда Саймон вновь поднимает тяжелый взгляд на Соупа, всматриваясь то в один глаз, то в другой, он лишь беспомощно вздыхает.       — Как я могу простить себя, когда ты бился подо мной, как гребаный птенец под лапой кота?       Риторический вопрос, ответ на который не знает ни Джонни, ни Саймон. Вместо слов Гоуст осторожно берет руку Соупа в свою и мягко гладит ее большим пальцем по тыльной стороне ладони. А затем прижимает ободранные костяшки к своим бледным губам. Джон завороженно наблюдает за этим чарующим жестом, чувствует шероховатость и тепло, слабую щекотку от отросшей щетины, легкую влажность и все невысказанные переживания и что-то, чему нет названия. Будь его воля, он бы пожелал навечно застыть в таком интимном моменте, чтобы насладиться почти ласковым давлением к коже, которое будто в чем-то тихо признавалось сержанту сквозь туманную прохладную зарю.       Когда Соуп безмолвно наклоняется, чтобы заключить Гоуста в кольцо рук, тот опережает его. Саймон с жадностью прижимает Джонни к груди, хватая за спину и сжимая в пальцах ткань футболки до треска материала.       МакТавиш не знает, как долго они пробыли в объятиях друг друга. Прерывистое дыхание у уха медленно восстанавливалось, пальцы на футболке ослабли, но не отпускали, и Джонни наконец-то позволил себе раствориться в этом ощущении, которого ожидал ебучую половину года.       И не только он.       Над горизонтом поднималась пурпурная заря, поглощая бледными бликами макушки деревьев и окрашивая облака алым и светло-розовым. И чем выше солнце выходило из-под пушистого одеяла сна, тем сильнее Соуп ощущал приятную сонливость, утыкаясь носом Гоусту в изгиб шеи.       Главное, здесь вдвоем не отрубиться.       Начинался очередной новый день. После объявления подъема территория заметно оживилась. Кто-то готовился к утренней пробежке, кто-то сонно шагал на построение, кто-то уже допивал вторую чашку кофе, вынырнув из койки под теплые лучи рассвета. Вся база медленно просыпалась, прогоняя остатки ночи. Кроме двоих.       — Лейтенант Райли? — Секундная заминка. — Сержант МакТавиш?       Они все-таки отрубились. Прямо под ебучим каштаном.       Молодая девушка не получила ответа, растерянно смотря по сторонам и ища помощи, потому что будить лейтенанта она не осмелится, особенно, если он спит... Вот так. Однако новобранцы уже второй десяток минут терпеливо стояли около стрельбища, ожидая нового задания. Блондинка встретилась взглядом с Прайсом, который вместе с Газом сонно спустился из здания, освещенного золотистым светом, с чашками кофе. Увидев несколько столпившихся рекрутов на дороге, он провел ладонью по своей бороде и, оставив Кайла позади порога, подошел к военным, попутно закрывая ладонью лицо и мысленно простонав про себя.       — О как, — Газ подавляет смешок, сосредоточившись на своем кофе, и наблюдет за двумя спящими фигурами, удивленными новобранцами и капитаном, который что-то бормочет себе в усы.       Прайсу пора сменить успокоительное на что-то более действующее. Или увеличить дозу пустырника втрое, потому что за последние шесть месяцев эти двое успели его заколебать.       — О господи, — капитан вяло растягивает гласные после двухчасового сна за столом, но в его тоне нет и отголоска укора, только мягкость и странная нежность, переходящая в усмешку, — иди к своим, приставлю сегодня другого солдата. И прекрати пялиться.       Возвращается капитан уже с клетчатым пледом в руках, осторожно накрывая под деревом двух беспробудно спящих военных, прислонившихся друг к другу в забавно очаровательной позе: сквозь сон Джонни сполз Гоусту на грудь, утыкаясь сморщенным носом в черную ткань, а Саймон низко опустил голову тому на макушку, пряча лицо в слегка волнистых волосах. Оба держали друг друга так сильно, будто даже во сне опасались потерять опору, необходимое тепло, которое помогло наконец-то сладко заснуть без мучительных кошмаров.       — Чертовы котята...       Когда Прайс вернется в кабинет, то первым делом прикажет Кайлу перестать шептаться с другими солдатами и никому не напоминать об этом после того, как Гоуст с Соупом соизволят открыть глаза. Затем допишет отчет по миссии, отправленный полгода назад в заморозку из-за сложного и запутанного дела с картелем, который, оказывается, кошмарил больше пяти лет половину континента.       «Картель взят под стражу. Целевая группа задержана и передана органам юстиции для уголовного преследования. Состояние освобожденных военных...».       Прайс украдкой засматривается сквозь окно на два силуэта, прижавшихся друг к другу ближе.       «...стабильное».