Слишком близко

***

      Такси мчалось сквозь ночной Токио, словно призрак, скользящий по неоновым венам города. Ветер, врывавшийся через приоткрытое окно, нёс ароматы влажного асфальта, уличной еды и тонкий шлейф дождя. Радио в машине тихо напевало попсовую мелодию, прерываемую треском помех, будто город сам пытался заглушить музыку своим дыханием. Водитель, пожилой мужчина с морщинистыми руками и усталым взглядом, молчал, лишь изредка поглядывая в зеркало заднего вида, где отражалась фигура Кайзера. Тот сидел на заднем сиденье, его светлые волосы, растрёпанные после десятичасового перелёта из Мюнхена, падали на высокий воротник чёрного пальто. Он смотрел в окно, где огни Токио мелькали, как кадры чужой жизни. В руке он сжимал телефон, где светилось сообщение от Баро: «Йоичи херово. Прилетай, если можешь».              Кайзер стиснул челюсти, ощущая, как тревога впивается в грудь, словно холодное лезвие. Всего месяц назад, в аэропорту Мюнхена, Исаги был другим: его смех звенел, как колокольчик, глаза сияли, как море под солнцем, а движения были лёгкими, будто травма, едва не сломавшая его, осталась в далеком прошлом. Кайзер помнил их вечера в Германии — шумные бары, где Йоичи глушил пиво и спорил до хрипоты, утренние пробежки по парку, где он смеялся, догоняя Кайзера, и тихие моменты за кофе, когда Исаги, глядя на дымящуюся чашку, говорил, что наконец-то чувствует себя живым. Запах свежескошенной травы на тренировочном поле, где Йоичи уже не играл, но всё ещё был частью футбольного мира, возвращал в его глаза искры. А теперь — это сообщение от Баро, как удар под дых. Кайзер отменил тренировки, вырвал отпуск и взял билет на первый рейс в Токио, повинуясь инстинкту — быть рядом. Он не знал, что произошло, но сообщение Баро резало, как осколки стекла, и каждый километр пути лишь усиливал это чувство.              Кайзер выскочил, его чёрный чемодан глухо стукнулся о тротуар, колёсики заскрипели. Подъезд сиял новизной: стеклянные двери, полированный мрамор, аккуратные растения в кадках. Свет из окон квартиры Баро пробивался сквозь тонкие занавески, колышущиеся от сквозняка, словно маяк в бурю. Кайзер нажал на звонок, пальцы дрожали от усталости и нетерпения, а сердце колотилось, как перед решающим ударом по воротам. Дверь распахнулась, и в проёме возник Баро — тёмные волосы взъерошены, как после беспокойного сна, чёрная футболка с выцветшим логотипом команды. Его глаза, обычно твёрдые, как гранит, были подёрнуты усталостью, но в них мелькнула искра облегчения, будто он дождался подкрепления.              — Кайзер, — сказал Баро, его голос был низким, хриплым, но тёплым, он сжал ладонь Кайзера, его хватка была сильной, — Чёрт, ты быстро. Я думал, ты только завтра прилетишь.              Кайзер слабо улыбнулся, но его голубые глаза оставались серьёзными, полными тревоги. Он скинул пальто, повесив его на крючок рядом с потёртой кожаной курткой, от которой пахло дождём и табаком.              — Первый рейс, который нашёл, — ответил он, лёгкий немецкий акцент скользнул в словах, как прохладный бриз. — Ты написал, что Йоичи плохо. Что за херня, Баро? — Его взгляд метнулся за спину Баро, ища Исаги. — Он был в порядке, когда улетал. Что стряслось за месяц?              Баро выдохнул, его широкие плечи опустились, словно он нёс неподъёмный груз. Он провёл рукой по волосам, ещё больше их растрепав, и посмотрел на пол, где грязные следы кроссовок Исаги чернели на светлом ламинате, как напоминание о вчерашнем вечере. Он шагнул в сторону, пропуская Кайзера внутрь, и закрыл дверь.              — Это долгая херня, — сказал Баро, его голос был усталым, но твёрдым, как бетон. — Шарль, Рин… они снова наворотили дел. — Он сделал паузу, его глаза встретились с глазами Кайзера, полные напряжения. — Пусть сначала Йоичи расскажет, что сможет, если вообще захочет говорить. Остальное я потом объясню. — Его кулак сжался, костяшки хрустнули. — Он сейчас… не в лучшем виде, Кайзер. Будь готов.              Кайзер стиснул ручку чемодана, пластик скрипнул под пальцами, а его лицо стало холодным, как мрамор, скрывая происходящее внутри. Он кивнул, его голос был низким, почти рычащим:              — Что ты имеешь в виду под «не в лучшем виде»? — сказал он, его брови сузились. — Он только недавно восстановился, что могло произойти в Японии за несколько недель моего отсутствия? — Он сделал паузу, его глаза сверкнули, как сталь. — Баро, я должен знать.              Баро покачал головой, его губы сжались, будто он пытался поймать ускользающие слова. Он шагнул ближе, его голос стал тише, как будто он боялся, что Исаги услышит:              — Он словно заново переживает свою травму, — сказал Баро, его глаза потемнели, словно в них отражалась буря. — Вчера был пиздец — задыхался, плакал, не мог остановиться. Сегодня — просто лежит, смотрит в потолок, молчит, как будто выключился. — Он замолчал, его рука сжала плечо Кайзера. — Просто… не дави на него, ладно?              Кайзер сглотнул, горло сжалось, как будто он проглотил осколки стекла. Он кивнул, разжал пальцы на ручке чемодана и последовал за Баро через гостиную. Торшер лил тёплый золотой свет, отражавшийся на полированном столе, заваленном пустыми банками газировки, мятой коробкой пиццы и кружкой с остывшим чаем, где плавали листья мяты. Диван, обитый тёмно-бардовой тканью, был завален подушками, одна из которых валялась на полу. Запах кофе смешивался с пряным ароматом базилика, всё ещё витающим от кухни, где на столешнице лежали россыпь чёрного перца, половинка лайма и забытая ложка, липкая от соуса. Сквозь приоткрытое окно тянуло холодным воздухом, пахнущим дождём и городом, а занавески колыхались, как призраки, танцующие в ночи.              Они остановились у двери спальни, которую Баро уступил Исаги. Баро осторожно постучал, его костяшки мягко коснулись дерева, как будто он боялся потревожить тишину. Его голос был тихим, почти шёпотом:              — Йоичи, — сказал он, приоткрыв дверь. — Кайзер приехал. Я оставлю вас, окей?              Он кивнул Кайзеру, его взгляд был полон молчаливой поддержки, и ушёл в гостиную, его шаги растворились в тишине. Кайзер вошёл, и его сердце сжалось, как будто его стиснули кулаком. Исаги сидел на краю кровати, его тёмные волосы, растрёпанные, как воронье гнездо, падали на лоб. Его голубые глаза, ещё недавно сияющие, как океан, теперь были тусклыми, пустыми, как выжженная пустыня. Чёрная толстовка висела на нём, как на вешалке, рукава закатаны, обнажая тонкие запястья. Его руки, лежавшие на коленях, были неподвижны, пальцы слегка сжаты, но без силы, как у сломанной куклы. Он выглядел, как в первый год в Германии, когда его душа была словно разбитое стекло, и Кайзер часами вытаскивал его из пропасти, заставляя есть, говорить, дышать. Комната была тёплой, пахла свежими простынями и лёгким сквозняком от приоткрытого окна, где занавески дрожали, как дыхание ночи. На прикроватной тумбе стояла наполовину пустая бутылка воды и забытая упаковка таблеток.              Кайзер почувствовал, как тревога вгрызается в грудь, а гнев закипает, но он подавил его, видя, как Исаги тонет в своей пустоте. Он помнил Исаги в Мюнхене — его смех, его искры, его споры, как будто он заново родился. А теперь — это. Кайзер шагнул ближе, кроссовки скрипнули по деревянному полу, и сел рядом, так близко, что их колени почти касались. Его голос был мягким, но дрожал от волнения, как будто он балансировал на краю пропасти:       — Йоичи, — сказал он, его голубые глаза искали взгляд Исаги, но тот смотрел в пол, как будто там была вся его реальность. — Расскажешь, что произошло? — Он сделал паузу, его рука легла на плечо Исаги, осторожно, как на хрупкое стекло. — Пожалуйста, не молчи. Я бросил всё и прилетел ради тебя.              Исаги не шевельнулся, его глаза, пустые, как мёртвое море, оставались прикованы к полу, где тень Кайзера смешивалась с его собственной. Когда он заговорил, его голос был холодным, как будто он читал чужой текст, лишённый жизни:              — Шарль, — произнёс он, слова падали, как камни в пропасть. — Это всё он. Моя травма — его рук дело. Он всё подстроил. — Он замолчал, его пальцы слегка дёрнулись, но лицо осталось неподвижным, как маска. — Это не случайность. Он намеренно забрал мой футбол. Мою жизнь.              Кайзер замер, его глаза расширились, как будто его ударили в челюсть. Его рука сжала плечо Исаги, пальцы впились в ткань, но он быстро ослабил хватку, боясь причинить боль. Его голос был низким, полным гнева, но сдержанным:              — Вот уебок, — выдохнул он, челюсть напряглась, зубы скрипнули. — Чёрт, я должен был догадаться, что этот гад в этом замешан. — Он сделал паузу, его взгляд стал острым, как лезвие. — Йоичи, почему ты не позвонил? Я бы бросил всё и прилетел раньше.              Исаги пожал плечами, движение было механическим, как у марионетки. Его голос оставался ровным, пустым, как будто слова ничего не значили:              — Узнал вчера, — сказал он, взгляд всё ещё прикован к полу, как будто там была единственная правда. — Рин тоже знал, прикинь? И молчал, мразь. — Он сделал паузу, его губы дёрнулись в горькой усмешке, но глаза остались мёртвыми. — Хотя какая разница. Ничего уже не вернуть.              Кайзер почувствовал, как гнев закипает, как кислота, но он подавил его, видя, как Исаги тонет в своих мыслях. Он придвинулся ближе, его рука переместилась на затылок Исаги, пальцы запутались в его волосах, в попытке разжечь угасший огонь. Его голос был мягким, но твёрдым, как мост через пропасть:              — Йоичи, послушай, — сказал он, его глаза блестели, как звёзды в ночи. — Это пиздец, но это не конец твоей жизни. Ты уже пережил то, что сломало бы других. — Он сделал паузу, его рука сжала затылок Исаги. — Давай уедем обратно в Германию. Завтра. Там, где их нет, где всё было нормально. Сделаем вид, что этих недель не было.              Исаги медленно поднял взгляд, его глаза, всё ещё тусклые, встретились с глазами Кайзера. В них мелькнула искра, как далёкая молния, и он покачал головой, его голос был холодным, но в нём появилась тень стали:              — Нет, — сказал он, его взгляд стал твёрже, как камень, выстоявший бурю. — Уехать — это сбежать. Я не трус, Михаэль. — Он встал, его движения были медленными, но уверенными, как будто он сбрасывал невидимые цепи. Его глаза, всё ещё пустые, теперь горели слабым огнём, как угли, готовые разгореться. — Я останусь. Разберусь. Шарль не уйдёт от ответа. Больше я ему ничего не спущу.              Кайзер смотрел на него, его губы изогнулись в слабой усмешке, глаза были полны гордости, как будто он видел, как почти угасший огонь снова начинает разгораться, превращаясь в пожар. Он встал, его рука осталась на плече Исаги, как знак непреклонной веры, и сказал, голос тёплый, с лёгкой насмешкой:              — Вот это мой Йоичи, — сказал он, его глаза сверкнули. — Я уж думал, тебя подменили. Знал, что ты не сломаешься. — Он сделал паузу, его голос стал серьёзнее. — Я с тобой, понял?              Исаги кивнул, его губы дрогнули в едва заметной улыбке, первой за всё время. Он шагнул к окну, глядя на ночной Токио, где неоновые огни пульсировали, как сердце города. Его голос был тихим, но в нём звучала решимость:              — Знаешь, Михаэль, — сказал он, не отрывая взгляд от огней. — Я думал, что футбол — это всё, что у меня было. Но вчера, когда всё всплыло… я понял, что не только поле делает меня мной. — Он повернулся, его глаза встретились с глазами Кайзера. — Спасибо, что прилетел. Это… много значит.              Кайзер усмехнулся, скрестив руки на груди, его взгляд был тёплым, но с лёгкой искрой насмешки:              — Да ладно, не начинай тут сопли разводить, — сказал он, но его голос был мягким, как будто он скрывал улыбку. — Ты бы для меня то же сделал, не отнекивайся. — Он сделал шаг ближе, его рука легла на плечо Исаги. — А теперь давай закажем что-нибудь пожрать. Ты, небось, весь день голодный, а я с самолёта. Пицца? Рамэн? Выбирай.              Исаги хмыкнул, его глаза слегка оживились, как будто тень прежнего огня вернулась. Он пожал плечами, но в его голосе появилась лёгкая теплота:              — Рамэн, — сказал он. — Но только если ты не начнёшь ныть, что он слишком острый.              Кайзер рассмеялся, его смех был низким, но искренним, как звук, разрывающий тишину:              — Серьёзно? Ты ещё вспомни, как я в Мюнхене твой карри чуть не выплюнул, — сказал он, качая головой. — Ладно, рамэн так рамэн. Но если я сгорю, ты будешь виноват.              Они вышли в гостиную, где Баро сидел на диване, листая телефон. Он поднял взгляд, его брови приподнялись, когда он увидел слабую улыбку на лице Исаги.              — О, вы, похоже, оживаете, — сказал Баро, его голос был грубоватым, но с ноткой облегчения. — Уже планы строите?              Кайзер ухмыльнулся, бросив взгляд на Баро:              — Расслабься, герой. Заказываем поесть, Исаги хочет рамэн. Ты с нами?              Баро фыркнул, отложив телефон, и потянулся, хрустнув суставами.              — Рамэн? Норм. Но если там опять будет эта дерьмовая острая приправа, я вас обоих придушу, — сказал он, но его глаза блестели, как будто он наконец-то выдохнул.       

***

             Исаги утопал в глубине дивана, его тёмные волосы, всё ещё слегка растрёпанные, падали на лоб, но уже не так хаотично, будто паника, разрывавшая его вчера, начала отступать. Его голубые глаза снова мерцали слабым светом, словно он цеплялся за жизнь, выкарабкиваясь из бездонной пропасти. Баро, развалившись рядом, лениво жевал зубочистку, его тёмные волосы торчали во все стороны, как после изнурительной тренировки, а чёрная футболка с выцветшим логотипом любимой команды несла на себе запах острых специй ужина. Кайзер, устроившийся на краю дивана, выглядел собранным, несмотря на лёгкую растрёпанность светлых волос после перелёта. Его голубые глаза, еще недавно холодные, теперь были задумчивыми, словно он всё ещё не мог осознать масштаб случившегося. Они переговаривались вполголоса, бросая короткие фразы, будто боялись спугнуть хрупкий покой, когда дверной звонок резким звоном разорвал воздух, словно удар молнии в ночном небе.              Баро нахмурился, сплюнул зубочистку на стол, где она приземлилась рядом с пустой банкой газировки, и поднялся. Его шаги гулко отдавались по деревянному полу, тяжёлые, как будто он был готов разнести любого, кто посмел нарушить их спокойствие. Он распахнул дверь и успокоился, когда на пороге возник Сае. Рыжие волосы, слегка влажные от мелкого дождя, блестели под тусклым светом коридорной лампы, а зелёные глаза, острые, как лезвия, скользнули по гостиной, оценивая сцену с холодной точностью. Его чёрная куртка шуршала, капли дождя стекали на пол, оставляя тёмные пятна на светлой плитке. В руке он сжимал телефон, экран которого, вероятно, всё ещё светился от звонка Исаги. Сае шагнул внутрь, его взгляд остановился на Кайзере, и брови приподнялись в лёгком удивлении.              — Кайзер? — сказал Сае, его голос был ровным, но с лёгкой насмешкой, скрывающей удивление. — Чёрт, ты что, телепортировался из Германии? Когда успел?              Кайзер хмыкнул, его губы дёрнулись в слабой усмешке. Он откинулся на спинку дивана, его пальцы постучали по колену, выдавая напряжение.              — Вчера, — ответил он, лёгкий немецкий акцент вплетался в слова, — Взял отпуск, схватил первый билет и вот я тут. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул к Исаги, полный тепла. — Не мог оставить Йоичи одного.              Сае кивнул, его губы сжались в тонкую линию, выражая молчаливое уважение. Он стянул куртку, небрежно бросив её на спинку стула, и опустился за стол, где на полированной поверхности отражался свет торшера. Его голос, когда он заговорил, был низким, тяжёлым, как будто каждое слово давалось с трудом:              — Йоичи, я до сих пор не могу переварить то, что ты рассказал, — сказал он, его зелёные глаза встретились с глазами Исаги, полные смеси гнева и неверия. — Шарль? Серьёзно, этот ублюдок даже в этом замешан? Это… слишком даже для этого урода. — Он покачал головой, его пальцы сжали край стола, костяшки побелели, как будто он сдерживал желание разнести всё вокруг. — Я знал, что он мразь, но это просто пиздец.              Исаги ухмыльнулся, его улыбка была кривой, пропитанной горькой иронией, как будто он находил в этой правде что-то забавное. Он откинулся на спинку дивана, его пальцы перестали нервно постукивать по колену, а голос, хриплый, но с лёгкой насмешкой, звучал так, словно он выдавливал боль через сарказм:              — А я не удивлён, — сказал он, его глаза сверкнули, как тёмное стекло под лунным светом. — От такого подонка, как Шарль, стоило ждать подобного. — Он хмыкнул, его ухмылка стала шире, но в ней было мало тепла, больше маска, скрывающая бурлящий гнев. — Он всегда был гнилой. Теперь просто есть наглядные доказательства.              Баро фыркнул, его усмешка вспыхнула, как искра в полумраке. Он скрестил руки на груди, его голос был грубым, но с ноткой поддержки:              — Ну, хоть язвить начал, Йоичи, — сказал он, его глаза встретились с глазами Исаги, полные одобрения. — Уже не разваливаешься, как вчера. Прогресс.              Кайзер кивнул, его рука легла на спину Исаги, тёплая, как якорь в бушующем море. Его голос был мягким, но с тенью тревоги, как будто он всё ещё боялся, что Исаги может сорваться:              — Главное, ты держишься, — сказал он, его голубые глаза блестели, как звёзды в ночном небе. — Но, чёрт возьми, Шарль не должен просто так уйти. Это слишком серьёзно. — Он сделал паузу, его взгляд стал острее. — Надо что-то делать, Йоичи. Нельзя просто сидеть и глушить это в себе.              Исаги пожал плечами, его лицо на миг стало пустым, как будто он снова проваливался в ту же пропасть, из которой только начал выбираться. Но затем он выпрямился, его голос стал твёрже:              — Я не собираюсь сидеть, Кайзер, — сказал он, его глаза сузились, как будто он смотрел в лицо врагу. — Но и бежать за ним с кулаками не буду. Пока. — Он сделал паузу, его пальцы сжали подлокотник дивана. — Хочу встретиться с ним. Посмотреть ему в глаза. Пусть попробует извиниться.              Сае поднял взгляд от стола, его брови приподнялись, как будто он оценивал слова Исаги. Он наклонился чуть ближе, его голос был спокойным, но с лёгкой ноткой предупреждения:              — Ты уверен, Йоичи? — спросил он, его зелёные глаза внимательно изучали Исаги. — Шарль — скользкий гад. Он будет юлить, играть на твоих нервах. — Он сделал паузу, его пальцы постучали по столу. — Если решишь говорить, держи голову холодной. Не дай ему влезть тебе в мозги.              Исаги кивнул, его губы дёрнулись в слабой, почти незаметной улыбке. Он посмотрел на Сае, его голос был ровным, но с тенью стали:              — Не волнуйся, Сае, — сказал он. — Я знаю, какой он. Он не влезет мне в голову. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул к окну, где неоновые огни Токио пульсировали, как сердце города. — Я просто хочу справедливости.              Баро хмыкнул, его глаза сверкнули, как у хищника, почуявшего добычу. Он потянулся, хрустнув суставами, и его голос был полон злой насмешки:              — Если он начнёт выёбываться, я ему челюсть вправлю, — сказал он, его усмешка была почти звериной. — Бесплатно, Йоичи. Только скажи.              Кайзер фыркнул, его рука всё ещё лежала на спине Исаги, как знак непреклонной поддержки. Он покачал головой, но его глаза блестели весельем:              — Баро, твои методы не меняются, — сказал он, его немецкий акцент стал чуть заметнее от лёгкой насмешки. — Давай без насилия, хотя бы для начала. — Он повернулся к Исаги, его голос стал серьёзнее. — Но если Шарль начнёт играть грязно, Баро, я к тебе присоединюсь. Мы его прижмём.              Сае вздохнул, его пальцы разжали телефон, как будто он пытался сдержать гнев, рвущийся наружу. Он посмотрел на Исаги, его голос стал тише, с оттенком вины:              — Рин в полной жопе, — сказал он, его взгляд упал на стол, где банка колы блестела в свете лампы. — Приехал домой вчера, скулит, как побитый пёс. Но я не лезу. Пока он сам не разберётся в себе, толку не будет. — Он сделал паузу, его глаза встретились с глазами Исаги. — Прости, Йоичи. Когда Рин просил твой номер, он мне ничего не сказал про Шарля. Если б знал, я б сам тебе всё рассказал сразу.              Исаги махнул рукой, его жест был небрежным, но в его голосе мелькнула тень тепла, как будто он ценил попытку Сае объясниться:              — Забей, Сае, — сказал он, его глаза блестели, как тёмное море под луной. — Ты не виноват, что твой брат — трус. — Он хмыкнул, его улыбка стала чуть шире, почти настоящей. — Рин думал только о своей шкуре, как всегда. “Ой, Шарль мной манипулировал, я такой бедный, но про то, что он из-за меня разрушил твою карьеру, Йоичи, я промолчу.” — Он покачал головой, его голос стал холоднее. — Похер на него. Пусть тонет в своём дерьме.              Сае кивнул, его лицо стало серьёзным, как будто он принял слова Исаги как приговор. Он наклонился ближе, его голос стал мягким, почти извиняющимся:              — Если б я знал раньше, я б не дал вам с Рином встретиться, — сказал он, его зелёные глаза были полны сожаления. — Но теперь поздно. — Он сделал паузу, его взгляд стал твёрже. — Что планируешь, Йоичи? Встреча с Шарлем — это одно, но что дальше?              Исаги задумался, его пальцы сжали подлокотник дивана, как будто он искал опору. Его голос был тихим, но в нём звучала новая решимость:              — Хочу, чтобы он знал, что я не сломался, — сказал он, его глаза сверкнули, как сталь. — Пусть видит, что я всё ещё здесь. А потом… — Он сделал паузу, его губы дёрнулись в слабой усмешке. — Потом решу. Может, Баро прав, и челюсть ему вправить — не худшая идея.              Баро рассмеялся, его смех был громким, раскатистым, как гром в ночи. Он хлопнул Исаги по плечу, чуть не сбив его с дивана:              — Вот это настрой, Йоичи! — сказал он, его глаза блестели от удовольствия. — Я уже вижу, как мы с тобой закатываем этого урода в асфальт. — Он повернулся к Кайзеру, его усмешка стала шире. — А ты, немец, поможешь держать его?              Кайзер закатил глаза, но его губы дрогнули в улыбке. Он покачал головой, его голос был полон сарказма:              — Давай сначала послушаем, что Йоичи хочет. — Он повернулся к Исаги, его голос стал мягче. — Шарль сломал тебе жизнь. Я считаю, что надо идти в суд. Юридические меры, мать их. — Он сделал паузу, его взгляд стал жёстким. — Он не заслуживает разговоров.              Исаги покачал головой, его лицо снова стало пустым, как будто опустошение вернулось, как холодный ветер. Его голос был ровным, почти безжизненным, с тенью усталости:               — Бессмысленно, Кайзер, — сказал он, его глаза смотрели в пустоту. — Улик нет. Прошло пять лет. Его слово против моего. — Он сделал паузу, его губы дёрнулись в горькой усмешке. — Суды — это для тех, у кого есть деньги и время. Я хочу справедливости, а не формальности.              Сае кивнул, его пальцы разжали телефон, как будто он принял решение. Он посмотрел на Исаги, его голос был мягким, но твёрдым:               — Если хочешь связаться с Шарлем, я дам его номер. — сказал он, его глаза были полны понимания.              Исаги кивнул, его взгляд скользнул к окну, где Токио сверкал неоновыми огнями, как вызов. Он взял телефон, протянул его Сае, его пальцы были твёрдыми, как будто он сжимал оружие. Сае быстро набрал номер Шарля, сохранил его и вернул телефон. Исаги нервно набросал сообщение: «Нужно говорить. Завтра. Назови место». Ответ пришёл через минуту — адрес и время. Исаги выдохнул, его плечи слегка опустились, как будто он сбросил часть груза, но тень опустошения всё ещё цеплялась за него, шепча в костях.              — Завтра, значит, — сказал он, его голос был хриплым, но с намёком на решимость. — Посмотрим, что этот урод скажет.              Кайзер сжал его руку, его голубые глаза были полны гордости, но и легкой тревоги:              — Ты не пойдёшь один, Йоичи, — сказал он, его акцент стал теплее, как будто он пытался передать своё тепло Исаги. — Мы будем рядом. Если Шарль попробует выкрутиться, я сам с ним разберусь.              Баро хмыкнул, его усмешка была как вызов. Он поднял банку колы, будто тост, и сказал, голос полный мрачного юмора:              — Если он дёрнется, я всё-таки сломаю ему ноги, — сказал он, его глаза сверкнули.              Исаги рассмеялся, его смех был слабым, но живым, как искра в пепле. Он посмотрел на Баро, Кайзера, Сае, и в его глазах мелькнула тень тепла, как будто их присутствие было единственным, что удерживало его над пропастью.              — Вы, блин, как моя личная банда, — сказал он, его голос был хриплым, но с лёгкой насмешкой. — Может, мне вас всех с собой взять? Шарль обделается от одного вашего вида.              Сае хмыкнул, его губы дёрнулись в редкой усмешке, оценивая попытку Исаги шутить. Он наклонился ближе, его голос был мягким, но с тенью предупреждения:              — Не расслабляйся, Йоичи, — сказал он, его зелёные глаза блестели. — Шарль мастер играть в жертву. — Он сделал паузу, его взгляд стал твёрже. — Если он начнёт переворачивать всё с ног на голову, не ведись. Ты знаешь правду.              Исаги кивнул, его пальцы сжали телефон, как будто он держал оружие. Его голос был ровным, но с тенью стали:              — Я не куплюсь, Сае, — сказал он, его глаза сверкнули, как тёмное море под луной. — Он мне пять лет жизни должен. Я хочу услышать, как он это объяснит.              Кайзер фыркнул, его рука всё ещё лежала на спине Исаги, тёплая, как якорь. Его голос был полон мрачной решимости:              — Если он попробует выкрутиться, я найду способ его прижать, — сказал он, его голубые глаза сузились. — У меня есть связи. Даже без улик можно сделать его жизнь адом. — Он сделал паузу, его взгляд стал мягче. — Но ты прав, Йоичи. Сначала разговор. А там посмотрим.              Сае посмотрел на Исаги, его взгляд был полным понимания, как будто он видел, как тот балансирует на краю. Его голос был мягким, с ноткой поддержки:              — Ты сильнее, чем думаешь, Йоичи, — сказал он. — Шарль отнял у тебя футбол, но не силу. — Он сделал паузу, его губы дёрнулись в слабой улыбке. — И с нами за спиной ты точно не пропадёшь.              Исаги кивнул, его взгляд скользнул к окну, где Токио сверкал, как вызов, его огни были как тысячи глаз, наблюдающих за ним. Его опустошение всё ещё грызло, как холодный ветер, но их слова, их присутствие были как костёр, дающий тепло, пусть и слабое. Они провели остаток вечера вместе, перебирая варианты, споря, иногда шутя, и хотя боль всё ещё была там, как шрам, Исаги чувствовал, что, возможно, сможет сделать шаг вперёд. Он сжал телефон, где горел адрес встречи с Шарлем, и подумал, что завтра, возможно, станет первым днём, когда он начнёт забирать свою жизнь обратно.              

***

             Кафе, спрятанное в узком переулке, было оазисом тишины среди бури: его фасад из тёмного дерева был потрёпанным, с трещинами, где копилась грязь. Внутри воздух был густым, пропитанным ароматом свежесваренного кофе, сладковатого ванильного сиропа и сыростью от старых стен, где обои цвета слоновой кости отклеивались, обнажая серый бетон. Столы, покрытые выцветшими скатертями в клетку, стояли вразброс, на одном из них забыли пустую чашку с кофейным осадком, на другом — мятый чек, придавленный солонкой. В уединённом углу, за перегородкой из потемневшего бамбука, где свет едва пробивался, сидел Исаги. Тёмные волосы, влажные от уличной сырости, липли ко лбу, а голубые глаза, тусклые, как море под свинцовым небом, смотрели в пустоту. Перед ним стояла чашка эспрессо, нетронутая, её чёрная поверхность покрылась тонкой плёнкой, пар давно рассеялся. Его руки лежали на коленях, пальцы сцеплены, неподвижные, но под кожей зрела буря, готовая вырваться.              Дверь кафе скрипнула, петли издали протяжный стон, и Шарль вошёл, его шаги были быстрыми, неровными, как у человека, оторвавшегося от погони. Светлые волосы, обычно уложенные гелем, торчали клочьями, пропитанные потом, а голубая рубашка, мятая и влажная, липла к груди, выдавая его панику. Его золотые глаза метались по залу, пока не нашли Исаги в углу. Лицо Шарля исказилось, веки покраснели, губы дрожали, а кожа была бледной, как мел, с тёмными кругами под глазами, словно он не спал ночь. Он рухнул на стул напротив, деревянные ножки скрипнули, его руки вцепились в край стола, костяшки побелели, а ногти впились в дерево, оставляя царапины. Его голос, когда он заговорил, был высоким, надломленным, слова путались, вырываясь рваными клочьями:              — Йоичи, — выдавил Шарль, его глаза заблестели от слёз, которые он пытался сдержать. — Пожалуйста, прости. Я не хотел, чтобы так вышло. — Его дыхание сбилось, грудь вздымалась, как у загнанного зверя. — Я не думал, что будет машина, клянусь! Я ненавижу себя, Йоичи, прости, умоляю!              Исаги поднял взгляд, его глаза впились в Шарля, прорезая его насквозь. Лицо оставалось неподвижным, высеченным из камня, но под этой маской пылал гнев, кипящий, как магма. Он наклонился вперёд, его локти упёрлись в стол, чашка эспрессо дрогнула, чёрные капли пролились на скатерть. Его голос был низким, твёрдым, как удар, перебивая истерику Шарля:              — Заткни пасть, — рявкнул Исаги, слова хлестнули, как плеть, заставив Шарля вздрогнуть. — Хватит скулить, Шарль. Ты жалкий. — Он сделал паузу, его губы искривились в презрительной усмешке, глаза сузились, полные отвращения, как будто он смотрел на грязь под ногами. — Мне противно даже сидеть с тобой за одним столом. Ты — мразь, которая сломала мне жизнь, и смеешь просить прощения, как побитая собака?              Шарль замер, слёзы прорвались, скатываясь по щекам, оставляя мокрые полосы, которые блестели в тусклом свете. Его руки дрожали, он сжал их в кулаки, ногти впились в ладони, кровь проступила тонкими струйками. Он не отводил взгляд, цепляясь за Исаги, как утопающий за соломинку, его голос был шёпотом, полным отчаяния:              — Я знаю, что я мразь, — пробормотал он, его веки дрожали, ресницы слиплись от слёз. — Я живу с этим, Йоичи. Каждый день. Но я не хотел… не хотел, чтобы ты… — Он задохнулся, его глаза метнулись к перегородке, где тени шевелились, как призраки. — Скажи, что мне сделать? Я готов на всё, только прости.              Исаги откинулся на спинку кресла, его взгляд был твёрдым, как гранит, но в нём мелькнула тень насмешки, острая, как лезвие. Он скрестил руки на груди, пальцы сжали ткань толстовки, выдавая напряжение, которое он скрывал. Его голос был холодным, почти механическим, каждое слово било, как гвоздь:              — Хочешь прощения? — сказал он, его бровь приподнялась, насмешливая, но полная гнева, как тлеющий уголь. — Ладно. У меня есть условие. — Он наклонился ближе, его глаза впились в Шарля, прожигая дыры. — Ты выйдешь публично. Расскажешь всем, что ты сделал. Как подставил меня, как из-за тебя я сломал позвоночник. Извинишься. Перед камерами, перед миром. Тогда я подумаю, прощать ли тебя.              Шарль побледнел ещё сильнее, его кожа стала почти прозрачной, вены проступили на висках, пульсируя. Его глаза расширились, зрачки сжались, как у зверя перед ударом. Он представил заголовки: «Шарль Шевалье — виновник травмы Исаги», толпы журналистов, осуждающие взгляды, конец карьеры, репутация, раздавленная, как хрусталь под молотом. Его руки задрожали, он прижал их к груди, ногти впились в рубашку, ткань затрещала. Его голос был едва слышен, хриплый, полный ужаса:              — Нет, — выдохнул он, его глаза метнулись к Исаги, полные паники. — Я не могу, Йоичи. Это уничтожит меня. Мою карьеру, мою жизнь… — Он запнулся, его губы дрожали, слёзы капали на стол, смешиваясь с пролитым кофе. — Пожалуйста, что угодно другое. Я сделаю всё, но не это.              Исаги приподнял бровь, его усмешка стала острее, как скальпель, а глаза полыхнули гневом, как тёмная молния. Он наклонился ещё ближе, его пальцы сжали край стола, дерево скрипнуло под давлением. Его голос был низким, полным презрения, каждое слово сочилось ядом:              — Ты серьёзно? — прорычал он, его челюсть напряглась, зубы скрипнули. — Ты, тварь, после всего, что натворил, смеешь мне отказывать? — Его кулаки сжались, ногти впились в ладони, оставляя кровавые следы. — Ты забрал у меня всё, а теперь скулишь о своей сраной карьере?              Шарль сглотнул, его горло дёрнулось, он прижал руку к груди, как будто пытался удержать сердце, готовое выскочить. Его лицо было мокрым, слёзы текли ручьём, он покачал головой, его голос дрожал, но в нем не пропала тень упрямства:              — Мне жаль, — пробормотал он, его глаза блестели, полные вины и страха, как у загнанного зверя. — Я ненавижу себя за это. Я хочу искупить вину, Йоичи, клянусь. Но не так. — Он сжал кулак, его пальцы дрожали. — Назови что-то другое. Деньги, помощь, всё, что хочешь. Только не карьеру.              Гнев взорвался в груди Исаги, как граната, его глаза полыхнули, как чёрное пламя, а руки задрожали, жилы вздулись на запястьях. Он еле сдерживался, чтобы не схватить Шарля за горло, не швырнуть его через стол, не раздавить в этом проклятом кафе. Его голос был почти криком, хриплым, рваным, эхом, отразившимся от бамбуковой перегородки, заставив официантку в дальнем углу вздрогнуть:              — Ты, сука, смеешь при мне ныть о карьере? — взревел он, его кулаки ударили по столу, чашка опрокинулась, чёрный кофе растёкся лужей, пропитывая скатерть. — Ты разрушил мою жизнь! Я не могу играть, Шарль! Даже для себя, даже в парке, даже если захочу всем сердцем! — Его голос сорвался, грудь вздымалась, пот выступил на лбу, волосы прилипли к вискам. — А от тебя просят только понести ответственность за содеянное! Только твоя сраная репутация пострадает, и ты смеешь ныть?              Шарль съёжился, его плечи опустились, он вжался в стул, как будто хотел провалиться сквозь пол. Его глаза, красные, полные страха, цеплялись за Исаги, но в них не гасла слабая искра упрямства. Его голос был тихим, почти неслышным, как шорох листьев:              — Я не готов, — пробормотал он, его губы дрожали, слёзы капали на рубашку, оставляя тёмные пятна. — Мне жаль, Йоичи. Я прошу прощения, но я не могу. — Он сделал паузу, его глаза опустились, веки сомкнулись, как занавес. — Не могу.              Исаги стиснул зубы, его челюсть напряглась, как будто он проглотил раскалённый уголь, кровь стучала в висках, заглушая шум кафе. Его голос был низким, полным угрозы, как раскаты грома перед бурей:              — Это для тебя самый простой вариант, Шарль, — сказал он, его глаза сузились, как у хищника, готового к прыжку. — Соглашайся, или пожалеешь. Я не шучу. — Его пальцы сжали край стола так, что дерево затрещало.              Шарль покачал головой, его лицо было бледным, как смерть, слёзы всё ещё текли, но в его глазах застыло упрямство, как последняя стена. Он встал, его движения были резкими, стул отъехал, ударившись о перегородку, и его голос был слабым, но твёрдым:              — Мне жаль, — сказал он, его глаза мельком встретились с глазами Исаги, полные вины. — Я не могу. Прости. — Он развернулся, его шаги были быстрыми, ботинки стучали по деревянному полу, дверь кафе хлопнула за ним, стекло задрожало, как эхо его бегства.              Исаги остался один, его грудь вздымалась, как после удара, а гнев пылал в венах, как расплавленный металл. Стол перед ним был завален следами ярости: опрокинутая чашка эспрессо, чёрная лужа кофе, пропитавшая клетчатую скатерть. Исаги сжал телефон, его пальцы, липкие от пота, дрожали, но хватка была железной, как его решимость. Глаза, тёмные, как буря, горели, пустота сменилась огнём, требующим действий. Шарль сбежал, отказавшись от честного пути, и теперь Исаги не собирался играть по правилам как хороший мальчик.              Он разблокировал телефон, экран осветил его лицо, подчёркивая резкие скулы и сжатые губы. Он нажал на кнопку вызова, гудки разорвали тишину, каждый звук бил по нервам, как молот. Кайзер ответил, его голос, с лёгким немецким акцентом, был резким, полным тревоги:              — Йоичи? — сказал Кайзер, шум на заднем плане выдавал, что он все еще в квартире с Баро и Сае. — Как прошла встреча? Что сказал этот урод?              Исаги стиснул телефон, его ногти впились в корпус, оставляя царапины. Он выдохнул, его голос был низким, хриплым, полным ярости, каждое слово сочилось ядом:              — Он отказался, — сказал он, его челюсть напряглась, зубы скрипнули. — Этот трус не хочет публично признавать вину. — Он сделал паузу, его глаза сузились, взгляд упал на лужу кофе, где отражался свет лампы. — Я дал ему шанс решить всё честно. Он сбежал. Теперь я буду играть по его правилам — грязно и подло.              Баро хмыкнул, его голос был полным мрачного веселья, но с ноткой угрозы:              — Я же говорил, надо было сразу ноги ломать, — сказал он, — Назови план, Йоичи. Я в деле.              Сае молчал секунду, затем его голос, холодный, но твёрдый, прорезал шум:              — Будь осторожен, Йоичи, — сказал он, слова были тяжёлыми, как камни. — Если пойдёшь по его пути, не дай ему переиграть тебя. — Он сделал паузу, его тон смягчился. — Но я с тобой. Назови, что нужно и я сделаю.              Исаги кивнул, хотя они не видели, его губы дёрнулись в горькой усмешке, глаза полыхнули, как тёмный огонь, его голос стал твёрже, как клятва:              — Скоро скажу, — сказал он, взгляд скользнул к окну, где неон города звал, как на арену. — Шарль пожалеет, что выбрал этот путь. Я его уничтожу.              Он сбросил вызов, экран погас, погрузив его лицо в тень. Гнев всё ещё клокотал, но теперь он был холодным, острым, как оружие. Исаги встал, его кроссовки скрипнули по полу, он бросил мятые йены на стол, не глядя, и вышел, его фигура растворилась в огнях Токио, как тень, готовая нанести удар.