Глава 37. Сколько сказано слов, но не хватит и жизни
7 июня 2025 г., 13:20
***
Исаги выскользнул из дома Итоши, дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Ночной город обнял его холодным ветром, что пробирался под тонкую куртку, кусая кожу. Улица была пустынной, фонари отбрасывали круги света на потрескавшийся тротуар, где лужи блестели, как зеркала. Запах мокрого бетона смешивался с дымом от ларька с такояки на углу, где старик в потёртом фартуке лениво переворачивал шарики, его лицо было усталым, как у города. Шум Токио — гудки такси, смех пьяной компании, обрывки поп-музыки из открытых дверей — доносился приглушённо, как из другого мира, оставляя Исаги один на один с его мыслями. Он шагал медленно, его кроссовки шлёпали по лужам, разбрызгивая капли, его пальцы, дрожащие, коснулись браслета на запястье, кожа была тёплой, но металлическая подвеска — «для Йоичи от Сае» — была как ледяной укол. Он не думал о браслете раньше, даже не сразу заметил его пропажу, но теперь его тяжесть напоминала о собственных ошибках, который в последнее время Исаги не переставал совершать. Его голубые глаза, мутные от тревоги, скользили по улице, но в свете фонарей он видел не лампочки, а огонь, что пожирал номер Шарля: занавеска, вспыхнувшая, как факел, дым, что душил, паника, что гнала его прочь. Его сердце стучало, как молот, а мысли кружились, как пепел в ветре: Я ведь не планировал этого. Это же несчастный случай. Он остановился у фонарного столба, его пальцы вцепились в холодный металл, шершавый от ржавчины, как будто он мог удержать себя от погружения в мысли. Его дыхание было рваным, пар вырывался изо рта, растворяясь в ночи, как его оправдания. Он вспомнил, как всё было: графин, что он неосторожно задел локтем, вода, хлынувшая на удлинитель, искра, что прыгнула, как предатель, поджигая занавеску. Я же не хотел ничего поджигать. Я искал компромат, что-то, что можно будет использовать против Шарля. Он повторял это, как мантру, его пальцы сжали браслет, ногти впились в кожу, оставляя красные следы, как его совесть. Если б я дома пролил кувшин на розетку, было бы то же самое. Тоже могли бы пострадать люди, это же никак не связанно с моим желанием отомстить. Несчастный случай. Но слова звенели пусто, как разбитый колокол, и он знал: случайность или нет, он в любом случае пересёк черту. Его мысли закружились глубже, как водоворот, утягивая в пропасть. Он думал о Шарле — его лжи, его улыбке, что резала, как нож, его власти, что ломала всё, к чему он прикасался. Он заслужил, с этим же никто спорил. Исаги сжал челюсть, его зубы скрипнули, а в груди вспыхнул гнев, как искра, но тут же угас, оставив тлеющую боль. Он думал о себе, которым был год назад: парень, что смеялся с Баро, спорил с Кайзером, жил счастливо в Мюнхене и даже не представлял, что его ждет. Тот Йоичи не лез бы в номер Шарля, не лгал бы друзьям. Я изменился. И не могу притворяться, что это не так. Его пальцы задрожали, сжимая браслет сильнее, как будто он мог вернуть того Йоичи, но отражение в лужах показывало другого: того, кто балансировал на краю, где месть и боль смешались воедино. Он двинулся дальше, его шаги были неровными, как его дыхание. Улица сузилась, фонари стали реже, а тени гуще, как его сомнения. Он думал о Кайзере, чьи слова резали, как лезвие: Ты перешёл черту. А если бы кто-то погиб? Мы все в этом дерьме по уши, потому что помогали тебе. Его пальцы сжали куртку, ткань зашуршала, а гнев вспыхнул, как факел. Михаэль не понимает. Шарль разрушил не его, а меня. Никто не имеет право судить меня, только я, но не они. Но слова Кайзера возвращались, как эхо: Пора остановиться. Исаги сжал губы, его глаза блестели, как будто слёзы были близко. Он не отрицал, что Кайзер прав: пожар, даже случайный, был шагом в пропасть, где он рисковал не только собой, но и другими. Я мог навредить невинным. Детям. Старикам. Его грудь сжалась, как будто он тонул в своей вине, и он сделал глубокий вдох, но воздух был холодным, как его стыд. Его мысли плавно переключились на Рина, и сердце стукнуло, как молот, разбивая рёбра. Он вспомнил его спокойный взгляд, его пальцы, что надели браслет, их тепло, что обожгло, как прощение. Почему ты не наорал на меня, Рин? Его пальцы сжали запястье, ногти впились в кожу, а гнев рос, как буря. Ты должен был встряхнуть меня, назвать идиотом, остановить! Он злился, что Рин молчал, взял вину, вместо того чтобы заставить его столкнуться с последствиями вживую. Если б ты кричал на меня, я бы выслушал. Но Рин выбрал молчание, и это молчание резало глубже, чем любой крик. Исаги сжал зубы, его плечи задрожали, как будто он боролся с собой. Ты не должен был меня спасать. Почему ты все еще помогаешь мне? Он остановился у круглосуточного магазина, чья вывеска мигала, как тревожный сигнал. Колокольчик звякнул, когда он вошёл, внутри было душно, в воздухе смешался запах лапши быстрого приготовления и моющего средства, от чего голова кружилась. Продавец, молодой парень с наушниками, лениво листал книгу, не поднимая глаз. Исаги прошёл к полкам, его пальцы скользили по бутылкам: саке, пиво, виски. Он замер у виски, его этикетка блестела, как обещание забвения. Его рука дрожала, хватая бутылку, стекло было холодным, как его мысли, а вес — тяжёлым, как его совесть. Он расплатился, бросив смятые йены на прилавок, монеты звякнули, как его нервы, а пакет зашуршал, когда он вышел в ночь. Исаги нашёл скамейку на углу, её деревянные планки были мокрыми от дождя, но он сел, не замечая, как сырость впитывалась в джинсы. Фонарь над ним гудел, его свет падал на лицо Исаги, бледное, как бумага, и на бутылку, что он открыл, зубами сорвав крышку. Алкоголь обжег горло, как огонь, но это не согрело, а лишь усилило боль, что тлела в груди. Он сделал глоток, его пальцы сжали бутылку, стекло было скользким, а горький вкус растёкся по языку, как его стыд. Он смотрел на улицу, где редкие прохожие спешили под зонтами, их шаги звонко шлёпали по лужам. Он все еще думал о Рине. Его пальцы в очередной раз коснулись браслета, медленно поглаживая кожу, как будто он мог ощутить тепло руки Рина. Он вспомнил, как Рин заправил ему прядь за ухо, его пальцы, лёгкие, но твёрдые, как обещание. Почему ты так себя ведешь, Рин? Почему до сих пор не отпустил меня? Его сердце сжалось, как будто оно тонуло в прошлом, и воспоминания, непрошеные, хлынули, как дождь. Он увидел их — себя и Рина, пять лет назад, на крыше дома Итоши, во время их каникул после победы над молодежкой, сразу после их первого свидания. Звёзды горели над головой, как их мечты, а летний ветер был тёплым, как их смех. Рин тогда обнял его, его дыхание щекотало шею, а голос шёпотом говорил: Мы всегда будем вместе, Йоичи. Их пальцы переплелись, кожа к коже, как будто ничто не могло их разорвать. Они были влюблены, молоды, и мир казался их полем, где они забивали голы, не думая ни о чем. Исаги сжал зубы, его кулак ударил по скамейке, дерево скрипнуло, а боль пронзила костяшки, как молния. Воспоминания резали, как нож, и гнев вспыхнул, как пожар. Я не хочу это вспоминать! Рин в прошлом, всё, наша с ним история закончена. Он сжал голову руками, пальцы запутались в волосах, а ногти впились в кожу, как будто он мог вырвать мысли. Его голос вырвался, хриплый и полный боли, разрывая тишину ночи: — Прочь из моей головы! — закричал он, его глаза блестели, слёзы уже текли. Он ударил по скамейке ещё раз, бутылка качнулась, виски плеснулось на асфальт, его запах смешался с сыростью, как его отчаяние. Слёзы хлынули по щекам, его плечи дрожали, а грудь сжималась, как будто он тонул в своей жизни. Он плакал, его пальцы сжали браслет, как будто он мог вернуть Рина, того Рина, что смеялся с ним под звёздами, а не того, что предавал его много раз и причинил столько боли. Он думал о пожаре, о Шарле, о Кайзере, о Рине, о том, кем он стал. Я не хотел этого. Но я сделал это. Его мысли кружились, как пепел в бурю: Я имел право мстить. Но я лгал. Я не герой. Но я хотел чтобы Шарль испытал ту же боль, что и я. Дождь барабанил по скамейке, капли стекали по его лицу, смешиваясь со слезами, а город смотрел на него, равнодушный и жестокий. Он сделал ещё глоток, виски жег горло, и бутылка упала из дрожащих пальцев, звякнув об асфальт, как его надежды. Он сжал голову руками, его локти упёрлись в колени, а слёзы капали на джинсы, оставляя тёмные пятна. Его пальцы коснулись браслета, последний раз, как прощание, и он понял: что бы он ни делал, огонь, что он разжёг, будет гореть в нём, пока он не найдёт способ потушить его — или сгореть.***
Исаги брел по ночным улицам Токио, его кроссовки шлёпали по мокрому асфальту, разбрызгивая лужи, что отражали неоновые вывески баров. Он не помнил, как добрался до квартиры Баро, ноги сами несли его, как будто инстинкт искал места, где его ждали. Ключи от машины Баро звякнули в кармане, когда он поднимался по лестнице подъезда, пропитанного запахом сырости и дешёвого моющего средства, что царапал горло. Его шаги гремели в тишине, эхом отскакивая от стен, как его сердцебиение. Он толкнул дверь квартиры, она скрипнула, как его нервы, и ввалился внутрь, споткнувшись о порог. Его куртка зашуршала, влажная от дождя, а волосы, слипшиеся от пота и сырости, прилипли ко лбу. Квартира была погружена в полумрак, лишь свет телевизора, застывшего на новостном канале, мигал, отбрасывая блики на стены. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом остывшего ужина и слабым дымом от догорающей свечи на подоконнике, чей воск капал. Диван был завален подушками, а на полу валялась смятая толстовка Баро, пахнущая его одеколоном. Баро стоял у окна, его широкие плечи были напряжены, как натянутый трос, а кулаки сжаты, костяшки побелели, как будто он сдерживал сильные эмоции. Его тёмные волосы были растрёпаны, а глаза, полные гнева и страха, вспыхнули, когда он повернулся к Исаги. Голос, низкий и хриплый, разрезал тишину, как нож: — Йоичи, где ты, блять, был?! — рявкнул он, шагнув вперёд, его кроссовки скрипнули по паркету. — Уже второй час ночи! И не говори, что говорил с Рином, я звонил Сае, он сказал, ты ушёл от них четыре часа назад! — Его брови сошлись, а челюсть задрожала, как будто он выплёскивал страх, копившийся часами. — Ты хоть понимаешь, что я тут с ума сходил? Думал, ты опять влез во что-то! — Он остановился в шаге от Исаги, его грудь вздымалась, а глаза впились в друга, как будто искали раскаяния. Исаги едва слышал его, слова Баро тонули в шуме его мыслей. Его глаза, мутные от виски и боли, смотрели на Баро, но видели Рина — его холодный взгляд, пальцы, надевшие браслет, их тепло, что обожгло, как прощение. Его сердце стучало, как молот, разбивая рёбра, а гнев тлел, как угли: Почему ты молчал, Рин? Почему спас меня? Он прислонился к стене, его плечо вдавилось в холодную штукатурку, дыхание было рваным. Он смотрел на Баро, его широкую фигуру, растрёпанные волосы, глаза, хотя и полные гнева, но в тоже время искрящиеся заботой, что светилась, как звезда в самую темную ночь. Его мысли закружились: Баро всегда был рядом. Он вспомнил, как Баро тащил его домой, ворча, но не бросая, как они спорили о тактике футбола до хрипоты, как Баро смеялся, хлопая его по плечу, его ладонь была тёплой, как солнце. Он идеальный. Не лжёт, не молчит, как Рин. Он настоящий. Его пальцы задрожали, сжимая браслет сильнее, а в груди вспыхнула искра: Зачем я думаю о Рине? О прошлом, что сгорело? Баро здесь, он заботится. О нём я должен думать. Он сжал челюсть, его глаза блестели, как будто он убеждал себя, но тень Рина всё ещё стояла за его спиной, как призрак. Исаги шагнул вперёд, его движения были неровными, как будто он с трудом балансировал чтобы не упасть. Он остановился перед Баро, его пальцы, всё ещё пахнущие алкоголеи, коснулись рукава его футболки, ткань была мягкой, а тепло кожи под ней обожгло, как искра. Его голос был хриплым, слабым, как будто он боялся спугнуть момент: — Прости, — сказал он, его брови дрогнули, а глаза встретились с глазами Баро, умоляя. — Я… я не хотел заставлять тебя волноваться. — Его пальцы сжали ткань, как будто он цеплялся за него, а голос стал тише, дрожащим. — Ты всегда спасаешь меня. Почему ты такой… такой хороший? Баро моргнул, его гнев дрогнул, сменившись удивлением. Его голос был низким, но мягким, как будто он пытался достучаться: — Йоичи, ты чего? — сказал он, его брови приподнялись, а рука шевельнулась, как будто он хотел коснуться Исаги, но замер. — Ты вообще соображаешь, или слишком много выпил? Исаги не ответил, его пальцы, дрожащие, но твёрдые, схватили запястье Баро, кожа была горячей, а сердце билось в бешеном темпе, как после марафона. Он потянул Баро к дивану, его шаги были тяжёлыми, а голос Баро оборвался, сменившись удивлённым выдохом. Исаги толкнул Баро на диван, ткань скрипнула под его весом, а подушки разлетелись, как его сомнения. Баро смотрел на него, его глаза расширились, а губы приоткрылись, как будто он не понимал смысла происходящего. — Йоичи? — сказал Баро, его голос был хриплым, а руки вцепились в диван, как будто он искал опору. — Ты пьян, да? Сядь, поговорим нормально. Исаги проигнорировал его, его движения были плавными, но отчаянными, как будто он тонул и цеплялся за спасение. Он перекинул ногу через колени Баро, садясь к нему лицом, его джинсы зашуршали, а вес прижал Баро к дивану. Его пальцы коснулись плеч Баро, ткань футболки была мягкой, а мышцы под ней напряжены, как струны, готовые лопнуть. Исаги наклонился ближе, его дыхание, пропитанное виски, было горячим, касаясь щеки Баро, как лёгкий ожог. Его голубые глаза, блестящие, как сапфиры в полумраке, впились в глаза Баро, ища в них желание, спасение, забвение. Его пальцы медленно скользнули по шее Баро, ногти слегка царапнули кожу, оставляя мурашки, как следы его отчаяния. Он наклонился ещё ближе, его губы почти касались уха Баро, а голос был низким, хриплым, почти шёпот: — Ты такой хороший, — прошептал он, его дыхание щекотало кожу, а слова дрожали. — Всегда рядом, всегда вытаскиваешь меня… — Его нос скользнул по шее Баро, медленно, вдыхая запах его одеколона, терпкий, с нотами кедра и мускуса, что смешивался с теплом кожи. Его губы слегка коснулись пульса, чувствуя, как он бьётся быстрее, как Баро вздрагивает под ним. — Как ты можешь быть таким идеальным? — Его пальцы спустились к груди Баро, ладони прижались к футболке, ощущая тепло и твёрдость, как скалу в бурю. Исаги прижался ближе, его грудь коснулась чужой груди, их сердцебиение отдавалось, как барабаны, синхронные. Его пальцы схватили руки Баро, тёплые и сильные, и медленно подтянули их к своей талии, просовывая под футболку. Кожа Исаги была горячей, а мышцы дрожали под его прикосновениями. Его пальцы впились в запястья Баро, направляя его руки выше, по рёбрам, где кожа была чувствительной, а дыхание сбивалось. Он наклонился к другому уху, его волосы щекотали Баро щеку, а шёпот стал соблазнительнее, как пламя, что манит, но жжёт: — Я так устал, — прошептал он, и я губы чуть коснулись мочки уха, оставляя тепло, как ожог. — Но с тобой… с тобой всё кажется проще. — Его пальцы скользнули по спине Баро, ногти царапнули ткань, прочерчивая линии, как искры. Он прижал своё тело ещё ближе, его колени сжали бёдра Баро, как будто он хотел раствориться в нём, забыв Рина, пожар, себя. — Неужели ты меня не хочешь? — Его голос дрогнул, полный вызова, а губы скользнули по скуле Баро, почти касаясь уголка его рта. Баро ахнул, его дыхание стало рваным, а руки, всё ещё под футболкой Исаги, задрожали, как будто он боролся с собой. Его глаза блестели, полные шока и чего-то глубже, как будто он тонул в этом моменте. Его голос был слабым, хриплым, как будто он терял контроль: — Йоичи, хватит, — сказал он, его брови сошлись, а челюсть сжалась. — Ты пьян, ты не в себе. Прекрати. Исаги не остановился, его пальцы запутались в волосах Баро, мягких и чуть влажных от пота, притягивая его ближе, как будто он мог стереть расстояние между ними. Его губы скользнули по шее Баро, медленно, оставляя влажный след, а шёпот стал ниже: — Я в себе, — прошептал он, его голос был мягким, но с тенью отчаяния. — Я хочу тебя… — Его пальцы сжали волосы Баро, а тело прижалось ещё ближе, колени впились в диван, как будто он боялся, что Баро исчезнет. Его губы замерли у губ Баро, их дыхание смешалось, горячее, как огонь, что он не мог потушить. Баро замер, его глаза расширились, но, когда губы Исаги почти коснулись его, он резко очнулся. Его руки взлетели, хватая Исаги, и оттолкнули, держа на расстоянии вытянутых рук. Его пальцы впились в плечи, твёрдые, но дрожащие, а голос был хриплым, полным боли и гнева: — Я сказал, прекрати! — выкрикнул он, его брови сошлись, а глаза впились в Исаги, как кинжалы. — Это жестоко! Ты не можешь так со мной поступать! — Он сделал паузу, его дыхание было тяжёлым, как будто он боролся с собой. — Я не собираюсь позволить тебе использовать меня, чтобы заглушить твою боль. Исаги моргнул, его лицо побледнело, как будто кровь отхлынула. Его руки, всё ещё висящие в воздухе, задрожали, а глаза блестели, как будто слёзы были близко. Его голос был слабым, срывающимся, как будто он ломался: — Неправда, — сказал он, его брови дрогнули, а губы сжались. — Баро, я просто понял, что ты идеальный. Нам же так хорошо вместе. — Он запнулся, его пальцы сжали воздух, как будто он цеплялся за Баро. — Я правда хочу этого. Хочу нас. Пожалуйста, не отталкивай меня. Баро смотрел на него, его глаза смягчились, но остались твёрдыми. Он заметил, как дрожат руки Исаги, как его губы подрагивают, как его взгляд, полный отчаяния, тонет в боли. Его сердце сжалось, и он понял: Исаги не хочет его, он хочет спрятаться от проблем, от боли, от себя. Он медленно убрал руки с плеч Исаги, но вместо этого притянул его к себе, обнимая, его ладони легли на спину друга. Его голос был низким, мягким, полным боли: — Йоичи, я вижу, как тебе плохо, — сказал он, его пальцы гладили спину Исаги, успокаивая, как ребёнка. — Ты тонешь, и я понимаю. Но ты опять делаешь глупости. — Он сделал паузу, его подбородок коснулся волос Исаги, а голос стал тише, как шёпот. — Я не хочу быть твоим последствием твоего отчаяния, если ты потом будешь жалеть. Исаги сжал кулаки, его плечи задрожали, а слёзы хлынули, горячие, пропитывая футболку Баро. Его голос вырвался, хриплый и полный отчаяния: — Неужели я не заслуживаю любви? — сказал он, его слова ломались, как стекло, а тело сотрясалось от рыданий. — Я всё порчу. Всё, к чему прикасаюсь, рушиться. Почему так? Баро сжал его сильнее, его пальцы впились в спину Исаги, как будто он мог удержать его от падения. Его голос был тёплым, как свет в ночи: — Ты заслуживаешь, Йоичи, — сказал он, его брови сошлись, а глаза блестели, как будто он сам боролся с болью. — Но ты же и сам понимаешь, что не от меня ее ждешь. — Он сделал паузу, его пальцы замерли, а голос стал тише. — Ты заслуживаешь не этого. Исаги ахнул, его глаза расширились, а слёзы текли, как река. Он вцепился в футболку Баро, его пальцы задрожали, а голос стал громче, полным отчаяния: — Почему ты мне отказываешь? — сказал он, его брови дрогнули, а взгляд был умоляющим. — Нам же хорошо вместе! Мы столько прошли. Неужели нельзя попробовать? — Он запнулся, его голос стал тише, как будто он терял силы. — Я не хочу быть один. Баро покачал головой, его пальцы возобновили поглаживание, успокаивая, как волны. Его голос был мягким, но с тенью грусти: — Не буду врать, я думал тебе с такой стороны, — сказал он, его глаза встретились с глазами Исаги, не мигая. — Мы стали так близки, что это нормально, путать дружбу с чем-то большим. — Он сделал паузу, его пальцы сжали плечо Исаги, как будто он хотел передать ему свою силу. — Я не против попробовать, но не так. Не когда ты пьян, не когда ты на грани. — Он наклонился ближе, его лоб почти коснулся лба Исаги, а голос стал твёрдым, как клятва. — Ты не хочешь меня, Йоичи. Ты хочешь спрятаться. И я не дам тебе совершить эту ошибку. Исаги сжал губы, его слёзы текли, а тело обмякло в объятиях Баро, как будто он сдался. Его голос был слабым, как шёпот: — Но нам же хорошо… — сказал он, его пальцы ослабли, а глаза закрылись, как будто он тонул в усталости. — Почему нельзя? Баро, я так устал… Баро вздохнул, его грудь вздымалась, а сердце стучало, полное боли за друга. Он мягко поднял Исаги, поддерживая, как ребёнка. Его шаги были тихими, паркет скрипел под весом, когда он нёс его в спальню. Кровать Баро была застелена тёмным одеялом, пахнущим стиральным порошком с лавандой, и он уложил Исаги, его голова коснулась подушки, а волосы разметались, как его мысли. Он пробормотал что-то невнятное, его веки дрожали, а дыхание стало ровнее, как будто сон утягивал его прочь от всех бед реальности. Баро накрыл его одеялом, его пальцы задержались на плече Исаги, как прощание, и вышел, тихо закрыв дверь. Он вернулся в гостиную, его шаги были тяжёлыми, как его мысли. Он рухнул на диван, подушки скрипнули под весом, а руки сжали голову, как будто он мог вытряхнуть этот вечер. Телевизор всё ещё мигал, показывая очередной репортаж, но Баро не смотрел. Его глаза блестели, как будто он боролся с собой, а сердце стучало: Йоичи, что с тобой творится? Он знал, что Исаги тонет в своей боли, но не знал, как вытащить его, не утонув самому. Он откинулся на диван, его взгляд упал на потолок, где тени от телевизора танцевали. Ночной город за окном молчал, как тихий свидетель случившегося и Баро закрыл глаза, его дыхание было тяжёлым, как его надежда, что Исаги найдёт путь обратно к себе.***
Утро вливалось неожиданно через щель в шторах, тонкий луч света резал полумрак, падая на кровать, где Исаги ворочался, запутанный в тёмном одеяле. Его веки дрогнули, тяжёлые, как свинец, а голова пульсировала, как будто кто-то бил молотом по вискам. Алкоголь, выпитый ночью, оставил горький привкус во рту, такой же противный, как его стыд, что проснулся вместе с ним. Он медленно открыл глаза, мутные от похмелья, и уставился в потолок, где тени от штор колыхались, как его мысли. Его пальцы, лежавшие на груди, коснулись браслета на запястье, кожа была тёплой, а подвеска холодной, как напоминание о вчерашней ночи. Он присел на кровати, одеяло соскользнуло, а пружины скрипнули, как его совесть. Воздух был пропитан запахом одеколона Баро, кедрового, с лёгкой горчинкой. Исаги потёр виски, его пальцы дрожали, а в груди тлела неловкость, как угли, готовые вспыхнуть. Он вспомнил вчерашний вечер: скамейку, виски, Рина, Баро, свои руки на его шее, шёпот, попытки соблазнения. Его лицо вспыхнуло, щёки горели, как будто он снова был там, на коленях у Баро, умоляя о любви, которой не хотел. Что я наделал? Его пальцы сжали браслет, ногти впились в кожу, как будто так он мог стереть эту ночь. Он медленно сполз с кровати, его босые ноги коснулись холодного паркета, отправляя мурашки по коже. Его джинсы, мятые и влажные от вчерашнего дождя, скрипнули, когда он встал, а футболка, пропитанная потом, липла к спине. Он шагнул к двери, его движения были вялыми, как будто похмелье и стыд тянули его назад. Дверь скрипнула, открываясь в гостиную, где свет был ярче, но всё ещё мягким, отфильтрованным через шторы. Диван, где спал Баро, был пуст, подушки смяты, а плед скомкан, как будто он ушёл в спешке. Исаги замер, его взгляд скользнул по комнате, ища Баро, но тишина, пропитанная запахом остывшей свечи, отвечала: его нет. Его глаза упали на кухонный стол, где лежала записка, придавленная пачкой таблеток. Исаги шагнул ближе, его кроссовки, брошенные у дивана, остались позади, а босые ноги шлёпали по паркету. Он взял записку, бумага была шершавой, а почерк Баро — резким, но аккуратным. «Йоичи, мне надо уходить по делам. Выпей таблетки, поешь и жди меня. Вернусь к обеду». Исаги сжал губы, его пальцы задрожали, сминая уголок бумаги, как будто он мог стереть вчерашний вечер. Он ушёл. Наверняка не хотел видеть меня после этого. Его грудь сжалась, стыд вспыхнул, как искра, а мысли закружились: Я хотел использовать его. Как я мог? Он вспомнил шёпот, свои руки под футболкой Баро, его отчаянный взгляд, и щёки снова запылали, как будто он горел изнутри. Он взял пачку таблеток, фольга хрустнула под пальцами, а две белые пилюли выпали на ладонь. Он шагнул к раковине, его пальцы нащупали стакан, стоявший вверх дном, с стекающими каплями воды. Вода из крана была ледяной, обжигая горло, когда он проглотил таблетки, их горечь смешалась с привкусом похмелья. Он поставил стакан, стекло звякнуло о столешницу, а взгляд метнулся к окну, где город сверкал под утренним солнцем, равнодушный к его проблемам. Он замер, его уши напряглись, ловя звуки: скрип паркета, гудение холодильника, шум машин за окном. Убедившись, что Баро точно нет, он шагнул к шкафу в углу гостиной, где Баро выделил ему полку для вещей, когда Исаги практически поселился у него. Его пальцы, всё ещё дрожащие, коснулись деревянной ручки, шершавой от времени, и потянули, дверца скрипнула, выпуская запах старой древесины и ткани. Его вещи — футболки, свитера, запасные джинсы — лежали аккуратно, но в глубине, под стопкой носков, он нащупал коробку, маленькую, картонную, потёртую по краям. Его сердцебиение ускорилось. Он вытащил коробку, его пальцы дрожали, сжимая её, как будто она могла взорваться. Он сел на пол, паркет был холодным, а спина прижалась к шкафу, скрипя от каждого движения. Он открыл коробку, крышка зашуршала, и свет упал на ампулу внутри, тонкую, стеклянную, с синей жидкостью, что переливалась, как море. Его пальцы, осторожные, как будто он держал яд, взяли ампулу, её стекло было холодным, а жидкость колыхалась. Он крутил её в руках, его ногти слегка царапнули стекло, а взгляд, задумчивый, но тяжёлый, впился в синеву, как будто она могла ответить на его вопросы. Он вспомнил, как заполучил эту ампулу, как она оказалась в его руках, какие у него были на нее планы. Но теперь, после огня, после Рина, после Баро, она казалась не оружием, а кандалами. Его пальцы сжали стекло сильнее, как будто он мог раздавить свои сомнения. Может, это знак? Он думал о произошедшем: о пожаре, что был случайностью, о Рине, что спас его, о Баро, что не дал ему совершить ошибку. Может, хватит? Может, пора остановиться и жить дальше? Его грудь сжалась, как будто он стоял на краю пропасти, и впервые хотел отступить. Он вспомнил слова Кайзера: Ты перешёл черту. И Баро: Ты заслуживаешь любви. Его глаза блестели, как будто слёзы наворачивались, но он моргнул, прогоняя их, как неуместную слабость. Он положил ампулу обратно, её стекло звякнуло о картон. Он закрыл коробку, его пальцы задержались на крышке, поглаживая потёртый край, он спрятал её обратно, зарыв под носки, ткань зашуршала, как его мысли, что всё ещё боролись. Он закрыл шкаф, дверца протяжно скрипнула, и встал, его колени хрустнули, а паркет был холодным под босыми ногами. Его взгляд скользнул по комнате, пустой, но полной следов Баро: его толстовка на диване, запах одеколона, записка на столе. Я должен быть лучше. Ради него. Его пальцы сжали браслет, как обещание, а стыд тлел, как угли, но уже не так жарко. Он вернулся на кухню, его шаги были лёгкими, но уставшими. Холодильник гудел, как мотор, а дверца скрипнула, открывая полки, где лежали остатки еды: йогурт, пара яиц, банка тунца, увядший салат. Он вытащил йогурт, пластик был холодным, а ложка, найденная в ящике, звякнула, как его мысли, что всё ещё кружились: Знак свыше? Или просто я устал? Он сел за стол, ложка скользнула в йогурт, его вкус был кислым, но успокаивал его ноющий желудок. Его взгляд упал на записку, всё ещё лежащую рядом, и он сжал губы, его пальцы коснулись бумаги, как будто она могла передать тепло Баро. Он ел медленно, его глаза смотрели в окно, где город просыпался вместе с ним. Щелчок входной двери разрезал тишину и Исаги вздрогнул, его сердце стукнуло в панике. Он выпрямился, его спина скрипнула, прижавшись к стулу, а глаза метнулись к коридору. Баро вернулся? Его пальцы сжали край стола, ногти царапнули дерево, а дыхание стало неровным, как будто он боялся встретить взгляд друга после произошедшего. Он ждал шагов Баро, его ворчания, его тёплой насмешки, но вместо этого услышал другие шаги — лёгкие, уверенные. Его брови сошлись, а в груди вспыхнула тревога, как искра. На кухню вошёл Кайзер, его фигура заполнила дверной проём, как тень, грозящая бурей. Его длинные, светлые волосы, собранные в низкий хвост, блестели под светом лампы, а голубые глаза, холодные, как лёд, впились в Исаги, полные гнева, что тлёл в его сердце. Его чёрная кожаная куртка зашуршала, когда он скрестил руки, а челюсть сжалась. Его чёрные джинсы и футболка, идеально сидящие, подчёркивали его напряжённую позу, как будто он с трудом сдерживался. Воздух сгустился, пропитанный запахом его одеколона, резкого, с нотами цитруса, что резал ноздри не хуже, чем его взгляд. Кайзер был серьёзен, как никогда, его лицо было маской, но глаза выдавали злость, что копилась не первый день, с предупреждений, что Исаги игнорировал. Кайзер шагнул вперёд, его ботинки скрипнули по паркету, а голос, низкий и твёрдый, как сталь, разрезал тишину: — Ну что, Йоичи, успокоился? — сказал он, его брови приподнялись, а глаза сузились, как будто он видел Исаги насквозь. — Я не люблю говорить, что я же предупреждал тебя, что твоя одержимость Шарлем до добра не доведёт. Но я предупреждал тебя. И какой результат? — Его пальцы сжали локти, кожа куртки заскрипела, а тон стал острым, как нож. — Ты хоть осознаешь, что мог убить людей? Детей, стариков? Или тебе плевать, пока ты рвёшься к своей мести? Исаги сжал челюсть, его пальцы впились в стол, ногти оставили царапины на дереве, а раздражение вспыхнуло, как факел. Он откинулся на стуле, его мятая футболка, липкая от пота, зашуршала, а голубые блестели. Его голос был хриплым, с тенью вызова: — Я виноват, но не нужно путать понятия! — выкрикнул он, его брови сошлись, а грудь вздымалась, как будто он задыхался. — Пожар был случайностью, глупостью, неосторожностью, но никак не моим планом! — Его пальцы задрожали, кожа натянулась, как его нервы. — Вини меня за идиотизм, за то, что я не подумал, но не за то, чего я даже не хотел! — Его голос дрогнул, как будто он защищал остатки того Йоичи, что ещё не сгорел в огне. Кайзер не дрогнул, его взгляд остался холодным, а губы сжались в тонкую линию. Он шагнул ближе, его ботинки гремели по паркету, а голос стал ниже, но твёрже, как гранит: — Случайность? — сказал он, его брови приподнялись, а в тоне звенела насмешка, горькая, как яд. — Ты лез в номер Шарля, Йоичи. Ты искал что-то, чтобы его уничтожить. И теперь Рин берёт вину на себя, чтобы спасти твою шкуру! — Его пальцы сжались сильнее, кожа куртки скрипнула, как его терпение. — Но когда я говорил тебе остановиться, но ты не слушал. И вот к чему это привело. Исаги ахнул, его глаза расширились, а гнев вспыхнул, как искры в сухой траве. Его голос был громким, полным возмущения: — Хватит читать мне лекции! — выкрикнул он, его брови дрогнули, а глаза блестели, как будто слёзы были близко. — Не нужно сто раз повторять одно и тоже! Кайзер сжал челюсть, его глаза вспыхнули, как молнии, а голос стал тише, но острым, как лезвие: — Собирай вещи, Йоичи, — сказал он, его брови приподнялись, а глаза впились в Исаги, как кинжалы. — Мы уезжаем в Германию. Будем жить, как раньше. Там ты не влипал в такие проблемы. — Его пальцы сжали локти, кожа куртки заскрипела, а тон не терпел возражений, как будто он командовал ребёнком. Исаги ахнул, его глаза расширились, а гнев вспыхнул с двойной силой. Он вскочил, стул скрипнул, отъезжая, а его кулаки сжались, костяшки побелели, как его лицо. Его голос был громким, полным возмущения: — Ты серьёзно?! — выкрикнул он, его брови сошлись, а грудь вздымалась, как будто он задыхался от злости. — Я не ребёнок, Михаэль! Не смей решать за меня, как будто я не могу сам! — Его пальцы задрожали, указывая на Кайзера, а глаза блестели, как будто он готов был взорваться. — Я не давал тебе права, чтобы ты решал, куда мне ехать! Кайзер сжал челюсть, его глаза вспыхнули, как молнии, а терпение лопнуло, как натянутая струна. Он шагнул ближе, его ботинки гремели по паркету, а голос сорвался на крик, хриплый и полный гнева: — А до чего доводят твои решения, Йоичи?! — рявкнул он, его руки взлетели, как будто он хотел встряхнуть Исаги. — Посмотри, до чего твои решения довели! — Его брови сошлись, а лицо покраснело, как будто он выплёскивал всё, что копил. — Ты без конца творишь всякую хуйню, а нам решать все! Исаги отступил, его спина ударилась о столешницу, а боль пронзила. Его пальцы сжали край стола, ногти царапнули дерево, а голос стал громче, полным вызова: — Я сам разберусь! — выкрикнул он. — Раз я создал проблемы, то я их и решу! Это моя жизнь, Михаэль! — Его грудь вздымалась, как будто он боролся с собой, а слова вылетали, как искры. — Мне пофиг, если я ошибусь снова! Я не святой, чтобы всегда быть идеальным! Кайзер замер, его лицо побледнело, а глаза расширились, как будто он понял, что зашёл слишком далеко. Его гнев, как буря, вырвался, и слова, что он не хотел говорить, хлынули, как яд: — Если бы пять лет назад ты выбрал меня, а не Рина, ничего бы этого не было! — выкрикнул он. — Ты был бы здоров, без этой чёртовой травмы, без всего этого дерьма! — Его голос дрогнул, как будто он сам был в шоке от сказанного, руки задрожали, как будто он хотел забрать слова назад, но они повисли в воздухе, как дым. Исаги замер, его глаза расширились, а дыхание остановилось, как будто время оборвалось. Его лицо побледнело, как бумага, а сердце стукнуло, как молот, разбивая рёбра. Слова Кайзера резали, как нож, возвращая его к самым болезненным событиям. Его пальцы задрожали, сжимая браслет, а гнев, как пожар, пожрал всё. Его голос был хриплым, полным боли и злости: — Ну и вали в Германию один! — выкрикнул он, его брови дрогнули, а глаза блестели, как будто слёзы вот-вот потекут по щекам. — Пока я тебе ещё проблем не создал! Я же только так умею, да?! — Его кулаки сжались, словно он хотел ударить, но вместо этого он развернулся, шаги гремели, как его сердце. Кайзер ахнул, его рука взлетела, как будто он мог остановить его: — Йоичи, стой! — крикнул он, его голос был хриплым, полным паники. — Мы еще не договорили! Но Исаги не слушал, его пальцы рванули ручку двери, металл был холодным, как его гнев, а дверь хлопнула, эхом отскакивая от стен подъезда. Он выбежал на улицу, его кроссовки шлёпали по асфальту, ещё влажному от ночного дождя, а воздух, свежий, но резкий, бил в лёгкие, как его боль. Он бежал, не зная куда, его волосы трепал ветер, Токио смотрел на него, равнодушный, как зеркало, где его гнев и боль отражались, но не находили выхода.***
Исаги бежал по улицам, его кроссовки шлёпали по влажному асфальту, разбрызгивая мелкие капли, что блестели под утренним солнцем. Воздух был свежим, но резким, бил в лёгкие, как слова Кайзера, что всё ещё звенели в голове: если бы ты выбрал меня, а не Рина… Его грудь сжималась, как будто он тонул, а сердце стучало, как бешенное, разбивая рёбра. Он замедлил шаг, его дыхание было рваным, пар вырывался изо рта, растворяясь в утреннем холоде. Улица была оживлённой: машины гудели, пешеходы спешили, их зонты покачивались, как цветы в ветре, а запах кофе из ближайшей кафешки смешивался с выхлопами и сыростью асфальта. Он остановился у перекрёстка, его плечи опустились, как будто гнев вытек, оставив усталость, тяжёлую, как мокрый плащ. Его голубые глаза, мутные от похмелья и боли, скользили по улице, но видели не неоновые вывески, а лицо Кайзера. Он прислонился к фонарному столбу, металл был холодным, шершавым от ржавчины. Его волосы, влажные от пота, липли ко лбу, а футболка прилипала к спине. Я не могу так дальше. Его грудь сжалась, как будто он стоял на краю, и впервые хотел не прыгнуть, а отступить. Он вытащил телефон из кармана джинсов, экран треснул в углу, а чехол, потёртый, пахнул кожей и пылью. Его пальцы, всё ещё дрожащие, разблокировали экран, свет ударил в глаза, как его вина. Он не знал, зачем открыл соцсети, может, чтобы отвлечься, заглушить шум в голове, но лента новостей оказалась ножом, что вонзился глубже. Заголовки мелькали, как вспышки: «Рин Итоши и Шарль расстались: правда или пиар?»; «Шарль и Баро снова замечены вместе: новая интрижка?»; «Пожар в отеле, где остановился Шарль: поджог или случайность?» Его пальцы замерли, он остановился, а сердце стукнуло, как будто его ударили. Он сжал телефон, пластик скрипнул, как его нервы, а глаза впились в экран, где фото Рина — его холодный взгляд, тёмные волосы, падающие на лоб — резало, как стекло. Он листал дальше, его большой палец дрожал, нажимая на экран, а новости били сильнее. Комментарии под статьями были хуже: «Баро наверняка все-таки спал с Шарлем, не зря же они с Рином расстались в этот же момент.»; «Пожар — это точно поджог, слишком много совпадений». Его дыхание сбилось, как будто воздух вышибли, а гнев, смешанный с виной, вспыхнул, как искра в сухой траве. Я не мстил. Это была случайность. Но слова звенели пусто, как разбитый колокол. Его пальцы сжали телефон сильнее, экран мигнул, как будто протестуя, а стыд, как дым, душил, мешая дышать. Он вспомнил ампулу, синюю, как море, спрятанную в шкафу. Я не могу продолжать. Но и оставлять так нельзя. Он присел на бордюр, асфальт был холодным, влажным, пропитанным запахом дождя и бензина. Его колени подтянулись к груди, а телефон лёг на них, экран всё ещё светился. Его пальцы, дрожащие, открыли контакты, прокручивая список, пока не остановились на имени: «чтоб ты сдох урод». Его губы дрогнули, горькая улыбка мелькнула, как тень, а сердце сжалось, как будто он видел Рина, его спокойные глаза. Его большой палец замер над кнопкой вызова, как будто он балансировал на краю, а мысли кружились: Зачем я это делаю? Что я хочу услышать? Он нажал, экран мигнул, и гудок ударил в ухо. Рин ответил после первого же гудка, словно он ждал этого звонка, его голос, низкий и мягкий, как тёплый ветер, ворвался в ухо Исаги: — Йоичи? — сказал он, его тон был спокойным, но с нежной ноткой. — Что-то случилось? Исаги замер, его глаза расширились, а дыхание сбилось, как будто Рин поймал его врасплох. Его пальцы сжали телефон, пластик был тёплым от его руки. Он молчал, слишком долго, его губы дрожали, как будто слова застряли в горле. Тишина тянулась, как нить, готовая порваться, и Рин, почувствовав это, заговорил снова, его голос стал тише, с тенью тревоги: — Йоичи, ты в порядке? — сказал он, его тон был мягким, но настойчивым, как будто он хотел вытащить Исаги из любой проблемы. — Что произошло? Исаги сжал челюсть, его голос, хриплый и слабый, наконец вырвался: — Рин, я… — начал он, его брови дрогнули, а пальцы сжали телефон сильнее. — Я собираюсь сделать ещё одну глупость. Последнюю. — Его голос дрогнул, как будто он признавался в чём-то большем, а взгляд, пустой, смотрел на асфальт, где лужи отражали небо. Рин сделал паузу, его дыхание, лёгкое, но слышимое, прозвучало в трубке, как будто он обдумывал каждое слово. Его голос, всё ещё спокойный, ответил: — Прям глупость-глупость? — сказал он, его тон был почти шутливым, но с все еще полным серьёзности. — Или просто глупость? Исаги горько усмехнулся, его губы дрогнули, а звук, хриплый и короткий, вырвался, как вздох. Его пальцы запутались в волосах, ногти царапнули кожу, а голос стал тише: — Прям глупость-глупость, — сказал он, его брови сошлись, а взгляд метнулся к небу, где облака плыли, как его сомнения. — Самую глупую из всех глупостей. Рин снова замолчал, но его дыхание было ровным, как будто он не боялся, а ждал. Его голос, мягкий, как прикосновение, прозвучал снова: — Тогда я с тобой, — сказал он, его тон был твёрдым, но тёплым. — Если это глупость, то вдвоём лучше будет, чем одному. Исаги ахнул, его глаза расширились, а сердце стукнуло, как будто Рин ударил его в грудь. Его пальцы задрожали, сжимая телефон, а горький смех, почти слёзы, вырвался на волю: — Серьёзно, Рин? — сказал он, его голос был хриплым, полным неверия. — Насколько далеко ты готов зайти ради меня? — Его брови дрогнули, а взгляд, блестящий, смотрел на лужу, где отражалось его бледное лицо. Рин ответил без паузы: — Настолько, насколько попросишь, Йоичи, — сказал он, его тон был твёрдым. — И даже дальше. Исаги сжал губы, его пальцы сжали браслет, ногти впились в кожу, а голос стал тише, полным беспокойства: — Почему, Рин? — сказал он, его брови сошлись, а взгляд метнулся к улице, где прохожие спешили, равнодушные, как мир. — У тебя же могут быть проблемы. Зачем тебе это? Рин сделал паузу, его дыхание было глубоким, как будто он искал слова, что могли достучаться. Его голос, мягкий, прозвучал, как правда: — Потому что так я смогу избавить от них тебя. Исаги замер, его дыхание сбилось, как будто слова Рина ударили его по слабому месту. Его глаза, блестящие, смотрели перед собой, на улицу, где машины гудели, а неон мигал. Он молчал, его пальцы сжали телефон, как будто именно этот жест удерживал Рина, его голос, его тепло. Тишина тянулась, как нить, хрупкая, но прочная, и Рин, почувствовав её, заговорил снова: — Йоичи, что за глупость ты задумал? — сказал он, его голос был мягким, но настойчивым, как будто он боялся. Исаги горько улыбнулся, его губы дрогнули, а глаза блестели, как будто он видел будущее. Он не ответил.
