Вечность на двоих

На следующий день Александр снова пришёл. Он пытался убедить себя, что дело — в профессиональном интересе. Просто хочет сопоставить данные, проверить источники, услышать редкие факты из уст человека, обладающего, возможно, уникальной памятью. Он ведь историк, исследователь — сомневающийся по призванию. Но в глубине души Саша знал, что причина была другой. Гораздо более личной, тревожной. Почти зовущей. Илья вёл экскурсию у старой церкви — покосившейся, полуразрушенной, с выбитыми окнами, заросшими мхом плитами и колоколом, который давно замолчал. Она будто не принадлежала ни городу, ни времени, как если бы сама вырезана была из седой памяти земли. Голос Яцкевича звучал глухо, тепло, словно сквозь толщу лет. Он говорил неспешно, точно произносил не слова — воспоминания. И всё же в его тоне было что-то отстранённое, как у актёра, который слишком давно играет одну и ту же роль. — …и вот здесь, у западной стены, — он провёл рукой по обветшалому камню, — хоронили детей во времена голода. Не из жестокости. Просто верили, что святая стена защитит даже после смерти. Люди плакали, когда клали тела — не могли иначе. Даже в девяностые, когда храм хотели снести под супермаркет, никто не посмел тронуть западную сторону. Осталась. Выстояла. Ермолаев стоял чуть в стороне, не сводя глаз с экскурсовода. Каждый его факт, каждая деталь — совпадали с записями из глубинных, едва сохранившихся архивов, до которых редко добираются даже профессионалы. Как будто он… видел всё это. Был там. Помнил. Саша машинально сжал блокнот, оставив на обложке тёмный след пальцев. Холодный ветер прошелестел в кронах, подняв пыль и сорвав охапку сухих листьев. Когда толпа слушателей начала расходиться, Александр сделал шаг вперёд. — Ты не хочешь говорить правду, да? Илья не обернулся. Его профиль оставался спокойным, как у статуи. Лишь русые волосы, развивающиеся на ветру, и слегка поднимавшиеся плечи выдавали, того, что он — живой. — А что, по-твоему, правда? — Ты говоришь о мёртвых, как о тех, кого знал. Не просто знал — провожал. О прошлом — как будто тоскуешь по нему, И… — Ермолаев запнулся, потом выдохнул — Ты не меняешься. Я вчера смотрел хронику. Юбилей города, 50 лет назад. Там есть человек — как две капли. Даже походка та же. Яцкевич улыбнулся. Не радостно, а как будто вспомнил старую рану, которую давно перестали лечить. — Может, это мой дед. — У него тоже были твои глаза? Молчание. Потом экскурсовод медленно повернулся. Их взгляды встретились, и в тот момент Саша понял: он был прав. Почувствовал это не разумом — телом, костями, чем-то древним внутри. Как если бы в тебе открылась щель в глубь времён. Оттуда чувствовался даже не холод, а отсутствие жизни. Тьма, в которой не было зла, но и не было человека. — Ты не готов услышать, — тихо сказал Илья и слегка покачал головой. — Поверь, никто никогда не бывает готов. Он ушёл, растворяясь между голыми деревьями, и только шум ветра остался, который сорвал последние жёлтые листья. Позже, уже в съёмной квартире, Александр сидел за столом, окружённый тишиной и запахом старой бумаги. На коленях лежал блокнот, исписанный скорописью. Он записал каждую фразу, каждую странную интонацию, особенно те моменты, в которых чувствовалось… слишком много личного. Он перечитывал страницы снова и снова, но мысли были уже не о фактах. На последней странице он медленно написал: «Он одинок. Это видно. Но это одиночество не временное. Оно будто застыло внутри него. Тянется сквозь столетия. И если он правда тот, кем кажется… …тогда почему я чувствую, что мне не всё равно?» За окном шелестела темнота. А в глубине души, как старинный механизм, начало что-то сдвигаться.