Снег и кровь

Темные капли топили снег. Его много, он пушистый и продолжает кружить вниз. Но с каждой секундой всё больше кажется, что темного больше. Крови действительно много, обычно она не настолько к сине-зеленому, гниющему оттенку. Но она всё ещё алая. Рана... она была сделана случайно: что замах, что рывок были сделаны скорее показательно. Мол: "одумайся..." или "не приближайся..." Или ещё множество "или" которые сейчас не имеют никакого значения. Ведь он не увернулся. Как.. каким образом столь стеклянные глаза могут так отчетливо смотреть с осуждением... Или с болью.. могут ли мертвые глаза вообще что-то сказать? Могут ли дать ответ, а был ли объект №2 вообще хоть когда-то жив? Может у него спросить? Нет, это уже шизофрения. Или что-то ещё, что может случаться с психикой от глубокого горя. Не стоит горевать. Это... Всего лишь эксперимент. Очередное чудовище, порожденное матерью (если её можно так назвать). Это не имеет значение. В Инадзуме же убивают гончих? Вот, он просто как гончая, такая же отчаянная тварь. Нет-нет... Он не похож на собаку, даже если и на обиженную, забитую, тут соврешенно другое... Но он точно не "человек". Слишком легкий для своего роста, вероятно у него нет органов - просто оболочка, мать может таких наштамповать с закрытыми глазами, верно? Но кровь у него, возможно, человеческая. Может быть, чуть темнее, но он же не виноват.. да и разве это критерий для анализа? Тем более для столь важного. А человек ли сам Альбедо?. Насколько "человечно" нападать на и без того обиженное и усталое... Существо? Нет нет и нет - он первым напал, так ещё и не на него. Его определённо нужно похоронить, но не здесь же... Земли к вершине почти нет, но бросить его не позволяет воющая совесть. Думать тяжело, кажется, он всё таки похож на человека. Не слишком сильно, но всё таки.. Он мыслил. Делал выводы, им двигали эмоции: в основном обида, конечно же. На мать, будь она неладна, на созданый ею "совершенный экземпляр". Это уже делает не животным. Ближе к человеку, чем почти все до него. И это мешает. Просто не дает оставить его здесь, разлагающимся на корм животным. Хотя, скорее остывающим. Да и какая разница: здешние обидатели растащат его, даже если он охладеет до состояния льда. Приходится взять себя в руки. Меч, грязный от крови и тоже ледяной до самой рукояти, распадается в искры и блондин присаживается на корточки. Он стягивает перчатку и, неспециально нежно, проводит пальцами над лицом, точно таким же, как его. Закрыть почти застывшие глаза оказывается не столь трудно, сколь печально. Всё могло быть не так. У него был интеллект, он был способен на диалог... Значит его можно было бы перевоспитать, хотя бы постараться... Его упорство могло быть полезным, да и в лаборатории лишняя пара рук не бывает бесполезной, всегда есть что подать или придержать. Но приходит понимание, что сдался он сам. Альбедо склонен давать шансы. Работа с экспериментами навсегда изменила его подход и мышление - он не целился на поражение. Это должно было припугнуть, остановить, как максимум ранить, если вдруг алхимик просчитался с реакцией обьекта №2. Но он просто не уклонился. Замер. Это не было испугом: обьект даже не смотрел на меч. Тяжёлый вдох и долгий выдох. Нет смысла искать виноватых, тем более винить мертвых - этим ничего не изменить. Рука уже замерзла, даже ноги через сапоги уже костенели от мороза. Перчатка натянута обратно, даже не глядя: Альбедо смотрел в лицо, как в зеркало. У двойника синели губы. Сначала они просто потеряли всякую краску, теперь были ближе к фиалковому. Поднять на руки.. Кровь уже промерзла, от чего одежда задубела и в принципе замараться он не должен. Двойник действительно был легким. Но не настолько, чтобы у него не было органов. Он просто более костлявый.. Оно и понятно: питаться здесь особо нечем. Становится обидно.. через что прошло это создание просто из обиды и, возможно, страха. Он определённо боялся: иначе не напал бы первым тогда, на склоне. Костлявое тело прижимают к груди: несмотря на мороз, он ещё мягкий. Оно стынет медленее, чем пролитая из него кровь. Она уже замерла в причудливые фигуры из снега и льда. Альбедо, заметив, осторожно их стряхивает, стараясь не уронить настрадавшееся тело. Светлая макушка опрокидывается и от этого самому алхимику становится не по себе. Он аккуратно возвращает голову в более естественное положение, непроизвольно прижав её ближе к груди, чтобы не скатывалась. Никогда на хребте Альбедо не замерзал настолько. Хотя может дело в холоде, пронизывающего тело иглами из груди? Ему было невыносимо. Просто невозможно. Это создание выжило в глотке их брата Дурина, но погибло от самого обыкновенного меча другого брата. А братья ли они? Считаются ли сестрами вазы одного гончара, с заселенными в них разными душами? Ему нужно имя. Кажется он никогда его не имел. Альбедо вновь скручивает изнутри. Двойника жаль. До зажмуренных глаз, искусанных губ, до сжатой в кулаке ткани его плаща. Это плохое чувство, жалость, по сути своей, бесполезна. А был ли плохим он? От его поступков веет отчаянием, но не злым умыслом. Он не был плохим. Он был, как и Дурин, как и Элинас - запутавшимся ребёнком, жаждущем внимания. Светлый, но ведомый темными чувствами. Осознание этого, словно дар небес. Они не были виноваты в том, кем родились и в какие трудности вляпались. Будь проклята эта Селестия, что так жестока с детьми, пусть и порожденными великой грешницей. "Dorus" - "подарок небес". Получится иронично, даже как-то забавно, может как-нибудь, напившись, он поделится этим своим вымыслом с кем-то из рыцерей и они все вместе посмеются. Его будут звать Дориан. Точнее, звали. Альбедо так решил. Вот только с именем смотреть на него стало только хуже. Скорбь. Дориан не был достоин такой жизни и смерти, он не был понят и принят. Как и Дурин. Как и Элинас. Только Альбедо повезло. Повезло похоронить всех их и стыдиться своего происхождения. Хотя, Дурин по сути был не совсем мертв. Нужно будет им заняться. Помочь хоть одному из брошеных братьев. Но сначала Дориан. Ласково его можно было бы называть "Дори" - но трупу всё равно и он не отзывается. Он только остывает, коченеет. Вот это чувство, уже больше похоже на человечность, только Альбедо оно не нравится совсем. Эта боль слишком отвлекает. Дышать становится тяжело, давление в груди ощущается как самая истинная физическая боль, когда болеть там ничего не должно - сердце у алхимика здоровое, по крайней мере раньше он не замечал ничего подобного. А может он сам заболел? Скорее всего это просто одышка. А муть в глазах стоит не от слёз, а от ветра. Обычно вниз спускаться проще, но блондин и без того ужасно вымотан. Но груз он не бросит. Вроде как раз это чувство именуется той самой виной, верно? Эта морозь на позвоночнике, давление в горле, будто неудачно вздохнул и не можешь откашляться. Это чувство тоже Альбедо не нравится. И как царапается именно сегодня снег. И ещё многое другое, о чем просто не думается. Да, бураны здесь не редкость - но именно сейчас внимание алхимика лишь на том, насколько это невыносимо-мерзко. Хотя, вероятно, мерзко тоже внутри. Мерзко прижимать к груди убитого тобою... Человека. И время тянется тоже мерзко. Именно сейчас, по ощущению, спускался он не минут двадцать, по короткому пути - а несколько дней, по самым извилистым тропам, где теряются даже монстры. Но чувства лгут, алхимик не верит сам себе, потому что ещё не разу не темнело, не светало - время суток не сменялось. Лагерь встречается тишиной, и только за это богов стоит поблагодрить. Друзья в кое-то веки его послушали и покинули гору без задержек. Но расслабиться от отсутствия свидетелей не выходит, капитан сразу же забывает об этом думать, ведь вся голова забита иным. Куда класть? Ну не на землю же. И не в кровать. С тяжелым вздохом тело занимает рабочий стол. Не кладется полностью, всё ещё опирается головой ему на грудь, пока освободившаяся рука сдвигает всё по сторонам. Нельзя, чтобы он закостенел в столь неудобной и комковатой позе. Альбедо опомнился. Посмотрел в лицо, уже меньше похожее на его. Мертвецам всё равно. Они не чувствуют. Но что-то внутри дёргает обратно и скребётся где-то над сердцем, не позволяя оствить его так. Чувство, слишком похожее на то, что не позволило просто бросить тело у вершины. Если это человечность - она алхимику совершенно не нравится. Просто мешает. - ты сведешь меня с ума, - оскорбление в качестве обращения остается на языке, пока предложение не закончено. Нельзя винить других в своих чувствах. Выдох больше похож на тихий отчаянный вой и юноша укладывает мертвеца на расчищенный стол. Осторожно, придержав голову, чтобы не запрокинулась вновь, расправив руки, бережно сложив их на груди, скорее чтобы не видеть окровавленую ткань, и выпрямив ноги. Возможно, не убей его алхимик - умер бы от голода. В горах действительно нечего есть, всегда нужно приносить с собой из крепости. От одного вида Дориана вблизи, становится до тошноты некомфортно. Ему и без меча в груди было бы не долго. Но это умозаключение не облегчает ситуацию, наоборот делая её только хуже... Как Альбедо его не замечал? Как он держался столько совсем один? А если не один и его кто-то ищет? - почему ты не пришел поговорить, для чего был весь этот спектакль? думаешь, я бы прогнал тебя? Если действительно так, то ты, - отпрянув, горе-братец рывком накрывает тело тканью, что обычно служит дверью. Чтобы не смотреть. Он теряет контроль. И вечно забывает, что ему не ответят, больше никогда, как и не разу до этого. И здесь только его, совершенного , мать его, экземпляра вина. От этого алхимик начинает подозревать у себя какую-то хворь в груди - потому что не может так оно болеть, это уже просто похоже на патологию или на рану. Но от сжавшейся в кулак ладони в ноющей области - меняется ровно ничего. Так, лопата. Она точно где-то была. Алхимик приносил её сюда одной из первых, подкрепленный нуждой быть готовым ко всему: а вдруг засыпет? Вот только к такому он готов не был. Найти что-то нужное обычно не составляет труда, но именно сейчас приходится перерыть всё оборудование, отодвинуть шкаф и найти несчастный кусок металла и дерева под импровизированным настилом для сна. Принцесса, мать его, на горошине, и сколько же он спал с лопатой под матрасом? Даже смешно становится, вот только смеяться блондин не рискует - боится впасть в истерику. Слишком много эмоций. Он уже начинает сочувствовать настоящим людям. Нельзя располагать близко: здесь бывает не только он, а обьяснения кому-то происходящего сейчас бреда точно сведет юношу с ума. Поэтому место выбирается как-то самостоятельно, без участия алхимика: он берет первую попавшуюся зарисовку местности и почти не глядя ставит метку. Желеет об этом сразу же, да так, что приходится вернуться и укутаться в более теплую накидку. От силуэта на столе внутри всё сжимается. Увлеченный небольшим планом действий, он успел забыть для чего, точнее, для кого это делает. Стиснув в руках древко лопаты, он слышит скрип собственной перчатки и от этого же звука вздрагивает, выходя из вакуума собственных чувств. Так вот, что такое состояние аффекта. Прочего мира, кроме тела на руках, будто не существовало, он замер - а сейчас ожил. Снова слышен шум бурана, чувствуется произывающий от него же холод, а не только раздражение от сбивающего с ног ветра; запах мороза и химикатов, сублимированных трав, что уже впитался в камень пещеры. Это... Странно. Но не страннее ситуации, в которой он оказался, хотя она в принципе отдает абсурдом. На демагогию времени Альбедо себе не оставляет, вновь выходя в мир. По склону, не кубарем, на том спасибо, немного вбок и вот. Это место не пользуется спросом у искателей прилючений: здесь ни одной тропинки. Это и хорошо, и плохо - хотя, если алхимик управится до окончания бури, следов остаться не должно. И всё таки, здесь почва тоже дубовая. Но выхода нет. У него есть только лопата, сила гео и терпение, от которого остались лишь жалкие щепотки. Нет времени медлить и тем более жалеть себя. ... За работой время летит. Конечно, смешанные чувства рыть яму по своим габаритам и чуть ли не ложиться в неё от горящей в мышцах усталости. Ну, хоть согрелся. Лопата оставлена здесь же, пока сам капитан вновь идет в гору. От одного этого действия сжимает горло - так же он шел несколько часов назад. Так же вверх, за той же темной тенью будто собственного плаща. Но сейчас эта грязная ткань лишь немного торчит из-под брезента. Смотреть туда не хочется, но нужно подойти, взять и отнести. Традиции.. а стоит ли их соблюсти в таком неоднозначном случае? Приходится вновь рыться, на этот раз по шкафам и ящикам. Вот оно. Коробка сухоцветов... Не совсем то, что нужно, но осудить, как и подсказать просто некому. Коробка ставится на стол, подальше от головы, но в её стороне. Альбедо аккуратно разворачивает грубую ткань и стопорится. На бровях, ресницах и губах иней. Ткань выпадает из ослабевших пальцев, но алхимик не решается стереть налёт от последнего покинувшего тело тепла. Не может. Как боится повредить заледенелую кожу, так и не может физически себя заставить. Брату до боли идёт. Он выглядит так, будто именно здесь и именно так - его место. Художник отмирает далеко не сразу. недолго роется в коробке. Две сушёные сесилии. Он любит эти цветы и лишь надеется, что Дориану они тоже могли бы понравится... Не сложись бы всё так... Брезент окончательно скатывается на пол, напугав алхимика шорохом. Но это помогает опомниться и вернуться к делу. Второй раз поднять на руки оказывается труднее: тело почти окоченело, нужно торопится и не слишком сильно его сжимать. От лакированной поверхности ткань отходит с липким треском и кажется, это рушится что-то внутри, а не отлипает от стола пропитанная свернувшейся кровью ткань. Блондина трясет. Но он это старательно игнорирует: потом будет разбираться. Цветы немного мнутся от давления между двумя телами, но... Будто именно такими, они больше брату к лицу. Укладывая брата в холодную землю,чуть припорошенную снегом, Альбедо чуть не валится туда сам, от того, насколько слабеют ватные ноги. Поцелуй в лоб. Тихое "извини меня, прошу" рвется само, вместе с выдохом, заодно с желанием просто лечь рядом, чтобы морозные земли забрали и его за этот грех. Он тоже грешник. Похуже матери. Он не слышал, чтобы она убивала своих братьев.