Последний Карадзиадис

Туман окутывал всю улицу серой дымкой стыдливо прятав старое поместье от мира. Именно в том поместье, где когда-то проводили роскошные балы, торжественные встречи и звучали гордые речи аристократов, теперь царила невыносимая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием полупьяных собутыльников. Дио проснулся с ужасной головной болью, будто по нему прошлись молотком. Каждый удар пульса отдавался глухим гулом и сухостью во рту, отдавшим вчерашним вином. Даже моргнуть было невыносимо и поэтому он продолжал лежать на своей кровати, окруженный своими "друзьями", которые спокойно занимались своими делами, не замечая хозяина поместья. Когда-то эти стены видели свечи в хрустальных люстрах, слышали смех знатных гостей и шелест шелковых платьев. Теперь же скрипучие половицы хранили лишь следы грязных сапог да пятна дешевого вина. В комнате царил хаос достойный последнего акта трагедии: у камина валялся Димитрис в обнимку крепкого просеко, выпускник Оксфорда, а ныне профессиональная пьяница, Зои дочь известных художников рассматривала узоры на спине еще одного парня, явно собираясь нанести еще очередное тату. Её "холстом" должен был стать Нико, чьё происхождение было тайной даже для него. Дио с трудом приподнялся на локте, его пальцы дрожали, когда он потянулся к бутылке на полу. В глазах стояла мутная пелена, но он все равно заметил, как Зои, склонившись над Нико, выводила иглой какие-то кривые линии на его потном предплечье. У самой же на плечах красовались детские рисунки, а на правом запястье виднелось "всё в ж*пу". Недохозяин дома, преодолев тошноту подполз к Зои. —Зои... Зоичка — хрипло прошептал он — давай и мне набей. Твои инициалы. Он неуверенно ткнул пальцем куда-то в район поясницы, криво усмехнувшись. Девушка даже не подняла головы. Темные волосы, мягко ниспадавшие на плечи, слегка шевелились при каждом движении. Пальцы с обкусанными ногтями, но изящные и тонкие, на мгновение замерли, сжимая самодельную тату-машинку. Она медленно подняла взгляд. Карие глаза, обычно такие спокойные, теперь сверкали холодным раздражением. —Представь, что я показала тебе средний палец и отвали. — бросила она, не отрываясь от работы. Из-под рук художницы еле слышно фыркнул ее холст. Нико перехватил униженный взгляд аристократа и уголок его рта дёрнулся в усмешке. Дио почувствовал, как по спине пробежал холодок – не от похмелья, а от этого смешка. Как будто он был не хозяином дома, а последним шутом. — Босс, может, сначала протрезвеешь? — сказал тот, который сам лежал пьяным у камина. Дио замер. Губы дрогнули – то ли от ярости, то ли от боли, а под рукой была хорошая бутылка вина "Орсини". И вдруг – резкий взмах руки. Бутылка врезалась в каминную решётку, осыпая Димитриса градом стекла. — Блядь! – взвыл тот, но "хозяин" уже шатался к выходу, смеясь так, будто это было последнее, что он мог контролировать. Зои резко дёрнулась, игла соскользнула, оставив на руке Нико кровавую точку. — Ёб... — начала она, но не успела закончить Вдруг стук в дверь. Три удара, таких метких как выстрелы. Ещё три точных ударов, будто измеряют последние секунды чьей-то жизни. Хозяин дома замер, а потом сорвался с места, открыв дверь настежь. Дверь распахнулась, и в помещение вплыли две черные фигуры. Дио смотрел много фильмов про всякую нечисть и часто дьявола изображают в черном смокинге. На долю секунды к нему пришла именно такая ассоциация. У одного из них на лацкане выделялась крохотная золотая булавка в виде якоря: единственный намек на принадлежность к морскому роду Карадзиадисов. Двое мужчин в чёрных костюмах всё ещё стоят на пороге. Дио как-то оцепенел, чтобы поприветствовать или пригласить незванных гостей. Их туфли неестественно блестят на фоне грязного пола. Старший снял правую перчатку – длинные, ухоженные пальцы с коротко подстриженными ногтями блеснули в полумраке. В этом жесте была какая-то театральность, словно он готовился к важному представлению. – Дионисиос Карадзиадис? – его голос звучал мягко, с едва уловимым средиземноморским акцентом. В комнате стало так тихо, что было слышно, как капает вино из разбитой бутылки. Даже вечно болтливый Нико замер, уставившись на незваных гостей широко раскрытыми глазами. —Да? —вымолвил из себя Дио. — Если вы по поводу долгов, то я не в духе. — собираясь уже запереть дверь перед пришедшими джентльменами. — Мы служили Вашему деду, затем вашему отцу, а на данный момент вашему дяде... — начал старший. Пауза... — Нам нужно срочно Вам сообщить. Ваш кузен Леандро погиб. Герцог Лукас Карадзиадис ожидает вас на острове.— закончил второй. Когда старший гость протянул конверт с фамильной печатью, не смотря на полузакрытую дверь — как будто показывая приманку, да бы ему открыли дверь полностью и "приманка" повелась. Свет упал на его запястье. Тонкие белые шрамы опоясывали его, как следы от невидимых оков. Дио взял конверт, но пальцы не слушаются. Он смотрит на свою дрожащую руку – та самая, что только что швырнула бутылку. Губы дрогнули, но звук так и не сорвался — только короткий, хриплый выдох, как у человека, которого внезапно толкнули в ледяную воду и парень собрался. Наверное, собрался. Пальцы сжали конверт так сильно, что фамильная печать треснула, оставив на воске трещину, похожую на молнию. "Леандро… мёртв?" Это не укладывалось в голове. Леандро — его кузен, единственный, кто ещё, что-то писал ему, с кем он провёл своё детство. Игла выскользнула из пальцев Зои и воткнулась в пол, дрожа, как стрелка компаса, чёрные чернила растекаются по полу, как кровь.. Она не шевельнулась, только глаза — обычно такие насмешливые — резко расширились. — Бляхааа... — прошептала она, и в этом слове было что-то большее, чем просто ругань. Её взгляд метнулся к Дио, потом к гостям, потом к Нико. Будто искала подтверждение, что это не бред, не шутка. Сердце сжалось за Дио, она помнила его весёлым мальчишкой из лицея. После окончания учёбы его так преследуют череды трагедии отчего он находит утешения на дне бутылки вина и Зои не хотелось, чтобы он тонул дальше, ведь ниже некуда. Нико вцепился в край матраса. Его веснушки резко выделяются на побелевшем лице. Димитрис, до этого валявшийся в полубессознательном состоянии у камина, медленно приподнялся. В его мутных глазах вдруг промелькнуло что-то острое — почти трезвое, но сжал губы, боясь сказать лишнее В комнате повисла тишина, густая, как туман за окном. Даже капающее вино из разбитой бутылки звучало теперь как удары метронома — отсчёт последних секунд перед бурей. Гость в чёрном слегка наклонил голову, наблюдая за ними, как учёный за подопытными. Его шрамы на запястье белели при свете люстры, напоминая о чём-то древнем и страшном. — Герцог ждёт.— повторил он, и в его голосе не было места возражениям. ******* Машина мчалась по серпантину, оставляя за собой шлейф пыли. За окном – Греция, была не такой, которой её любят показывать туристам. Небо на горизонте чернело, хотя солнце ещё жгло макушку. Машина проезжала мимо одиноких часовен с потускневшими фресками – святые смотрели им вслед выцветшими глазами. Внизу бушевало море. Не лазурное, а свинцово-серое, с пеной, как клочья пены на пасти зверя. Где-то за поворотом показался остров – тёмный, как спина гигантского тролля о котором Дио читал вместе с Леандро. Там ждал дядя. Чем ближе к поместью, тем страннее становился пейзаж: кипарисы стояли неестественно прямо, словно часовые. Оливы скрючились от старости, узловатые их стволы похожи на тела замученных титанов, а стволы на сплетенные между собой змей. Их листья шелестели под ветром, словно шептали проклятия Медузы Горгоны. Дио вспомнил, как в детстве прятался в такой роще от Леандро во время их игр… Камни на склонах гор блестят, как обглоданные кости. Козы на склонах не убегали от машины, а замирали и смотрели, будто узнавали Дио. Иногда дорога проносила их мимо беленых домиков с голубыми ставнями – таких же, как в его детстве. На каменных заборах сушились рыбачьи сети, а старухи в черном, похожие на ворон, молча провожали машину взглядом, явно понимая кто приехал. Дорога сужалась, превращаясь в тропу между скал, где камни были испещрены странными знаками, то ли древними письменами, то ли царапинами от когтей. Машина скользила по серпантину, вгрызающемуся в скалы, как нож в плоть. Внизу, за обрывом, море колыхалось – не лазурное, как на открытках, а густо-синее, почти черное в тени утесов. Они резко свернули на грунтовку, поднимая тучи рыжей пыли. Ветер донес запах моря, соли и чего-то гнилого – может, водорослей, козийх какашек, а может, памяти. К вечеру небо вспыхнуло багрянцем, и солнце, как раскаленный щит, опустилось за горизонт. Тени скал удлинились, превратив дорогу в черную змею, извивающуюся между камней. Где-то вдалеке завыл ветер — точно так же выл он в детстве, когда Дио боялся засыпать один в огромном доме. Мама с папой уезжали куда-то "по очень взрослым делам" с которыми Дио в силу возраста никогда не позволяли узнавать подробности, а потом ему самому было не интересно. Пожалуй, он почти привык к одиночеству. "Дядя Лукас ждет..." —думал Дио. Он не мог представить себе, что мог чувствовать его дядя. Никому не пожелаешь пережить своего ребёнка. И остров, к которому они приближались, теперь был виден четко — тёмный, угрюмый, с одиноким маяком на вершине. ******* Дио вошел, чувствуя, как пол скрипит под сапогами, будто жалуется на его присутствие и дверь захлопнулась за ним, как крышка гроба, но перед этим из комнаты незаметно выбежала рыжий кот по имени Феликс. Герцог стоял у камина, поправляя перстень с фамильным гербом — якорь, впивающийся в волну. Наверное, это было единственная вещь, которая говорила о его знатном происхождении. Коренастая фигура в мятом пиджаке, натянутом на выпирающий живот, походила скорее на деревенского трактирщика, чем на герцога. Его руки — короткие, с обкусанными ногтями и чернильными пятнами — нервно теребили слишком дорогой для его облика галстук, который был завязан криво, словно этим занимался ребенок. Дио вдруг узнал узор: тот самый, что подарил дяде на пятидесятилетие. "Он носит это... до сих пор?" Мысль обожгла сильнее виски. Когда Лукас поднял взгляд, Дио увидел не глаза, а два провала в никуда. Потухшие. Сухие. Без слез – будто все они уже вытекли за эти месяцы. Веки не моргали, будто он боялся, что за ними увидит ещё одного покойника. Губы беззвучно шевелились, повторяя имя, которое больше некому было звать. Взгляд дяди скользнул по Дио, искал, цеплялся... и разочарованно отпустил. Не тот рост, не тот цвет волос, не та улыбка. Его сын был солнечным блондином, а перед ним стоял вылитый старший брат – тот же сгорбленный силуэт, те же нервно сжатые челюсти. Брат... Его старший брат Александр, который "всегда придёт на помощь", но "никто не пришёл к нему на зов". Теперь на камине - фотография в траурной рамке: двое мужчин Лукас и Александр в одинаковых галстуках. — Здравствуй, Але... — голос его оборвался. Он моргнул, будто пытаясь стереть образ брата, наложившийся на племянника. — Нисис. Садись. Парень замер на мгновенье ока. "Нисис" имя которое он, кажется и сам забыл. Его так называли, когда были живы родители, когда их семья была счастлива. Он хотел бы ненавидеть это имя, но не мог. Дио или всё-таки Нисис шагнул вперед, его руки на мгновение замерли в воздухе, боясь спугнуть эту минуту и не верил, что сам это делает. Медленно, почти нерешительно обхватил дядю - его длинные, исхудалые от пьянства руки неловко обвили коренастую фигуру, пальцы впились в мятый пиджак. Лукас на мгновение застыл, затем его короткие, сильные руки сжали племянника с неожиданной силой. Парень почувствовал, как живот дяди вздрагивает под щекой, а запах дешевого табака и дорогого одеколона смешивается с винным перегаром от собственного дыхания. Это было первое человеческое прикосновение за годы. Дио почувствовал, как что-то твердое врезается ему в грудь – фамильный перстень. Якорь, впившийся не в волну, а в плоть. Объятие длилось дольше, чем должно было. Дядя вдруг обмяк в его руках, словно из него выдернули стержень. Они разошлись неловко, избегая взглядов, чувствуя виноватыми перед друг другом. Лукас отвернулся к окну, его пальцы бессознательно скользнули по фамильному кольцу. — Похороны… завтра,— голос его был хриплым, как скрип старого дерева. — Ты… пойдешь же? Дио закусил губу. Внутри все кричало: "Сбеги! Выпей! Забудь!". Но перед глазами стоял Леандро — не мертвый, а тот, каким он запомнил его в детстве. Это было сделать нужно. — Хорошо, — бросил неожиданно даже для себя. Лукас замер, будто не поверил. — Садись, давай— прохрипел Лукас, а уголок рта слегка поднялся, напоминая улыбку. — Выпьем узо. На столе уже стоял графин с узо и два стакана. Лед в них давно растаял – значит, дядя ждал его дольше, чем хотел показать. Дио взял стакан, но не поднял его сразу. Жидкость была мутной, как его мысли. — За Леандро, — Лукас произнес, тяжело вздохнув Они выпили одновременно, но Дио поперхнулся – напиток обожгло горло сильнее, чем обычно. Лукас будто бы этого не заметил, его пальцы снова нашли перстень, крутили его, будто пытаясь завести механизм времени. — Вы знаете, как он погиб? — спросил Дио, и слова повисли в воздухе, как петля. Дядя замер. Его плечи напряглись, как будто он ждал этого вопроса, но все равно не был готов ответить. — Не в драке, не в пьяной аварии...— Лукас говорил медленно, словно разбирая слова по слогам. — Он утонул. —Как? Дио почувствовал, как пол уходит из-под ног. В ушах зазвенело — как тогда, в детстве, когда перевернулась их лодка. Леандро хохотал, хватая его за руку: «Держись, дурак!» Они тогда так смеялись, когда волны переворачивали лодку. Леандро кричал: "Мы тонем!" — но это была игра. Теперь Дио гадал: а если он в последний момент тоже думал, что это шутка? Лукас не стал особо объяснять, лишь то, что знал: —Я не знаю точно. Он отдыхал с друзьями и резко пропал у них из виду. "Не может быть", — мелькнуло у Дио. Но страшнее было другое: а если это наказание? Если море забрало Леандро за их старую дерзость — украденную лодку, побег от нянек, его глупую детскую фразу: "Да мы хоть до Италии доплывём! Посейдон нам не в равных!" В комнате снова воцарилась тишина. Только треск дров в камине напоминал, что время еще идет. Лукас взглянул на пустой бокал, потом на племянника — впервые за вечер прямо в глаза. — Ты стал похож на отца. Дио не ответил. За окном завыл ветер — точно так же, как в ту ночь, когда погибли его родители. **** В доме завесили зеркала, чтобы душа не заблудилась между мирами. Было холодно – окна распахнуты, чтобы душа нашла дорогу к морю. Но ветер не шевелил даже занавески. Тишина в доме была густой, как смола. Гроб стоял в гостиной на белом покрывале. Морская соль и оливковые ветви – вместо ладана. В углу, на низком столике, стояла фотография: Леандро в двенадцать лет, с удочкой, застывший в смехе. На лбу покойного – тонкий венок из белых цветов, как у античных героев, а в изголовье – стакан с водой, чтобы Леандро напился перед долгой дорогой. Он не был одет не в белом саване, не в черный костюм, а в синем потому, что Карадзиадисы хоронили моряков в цвете воды, что их поглотила. Его лицо было слишком бледным, почти восковым, а на висках проступала синева – отметины глубин. Дио стоял у окна, нервно закуривая сигару, как последнюю и не решаясь подойти ближе. Он не узнавал кузена. Того кого он знал был всегда смуглым или даже красноватым, с веселой улыбкой. А сейчас был бледен и в некоторых участках кожи была синева. Теперь нету не Нисиса, не Леандро. Родственники сменяли друг друга у гроба, шепча молитвы и целуя усопшего в лоб – последнее "прости". Женщины в черных платках причитали короткими, ритмичными фразами, как в древних трэнах: "Леандро, свет наш, как же ты нас покинул?" Дверь распахнулась с грохотом, от которого с камина упала фамильная ваза XIX века. В проёме, как боевой корабль под чёрными парусами, стояла бабушка Мария. Восемьдесят лет, а энергии хватит на три взвода десантников. В правой руке - трость с фамильным якорем, которой она в 1974 году гоняла турецкого консула по всему острову, отбилась от бандитов, выгнала с участка строителей-халявщиков и разогнала свадьбу племянницы, когда та решила выйти за "этого урода-адвоката". В левой - чётки, которые она сжимала так, что бусины трещали, как кости в кулаке. — Вы совсем охренели?! — её голос прокатился по залу, как артиллерийский залп. — Как вы смели готовить похороны без меня?! Я ещё живая, чёрт вас подери! Лукас собирался, хоть как-то оправдаться, но зная характер тёщи посчитал, что не нужно и её стоит сейчас перетерпеть. Власий, её шестидесятилетний сын, робко потянулся к руке матери: — Мама, ну успокойся, доктор же говорил... У тебя же сахар... Давление... Бабушка развернулась к нему с такой скоростью, что у того аж шейный позвонок хрустнул. — А ты вообще молчи, тряпка! —трость просвистела в миллиметре от его носа. — Я тебя рожала восемнадцать часов без эпидуралки, а ты даже сестру свою не уберёг! Весь в отца пошёл - в мокрую тряпку! Он, кстати в твоём возрасте помер. Нежные мы, от сердца, блин. В этот момент в дверях появился запыхавшийся Анисим - её младший сын, прилетевший первым рейсом из Крита. Увидев мать, он инстинктивно пригнулся. —Мам, я... —Молчи! — рявкнула бабушка, не оборачиваясь. —Ты опоздал! Как всегда! Бездарь, блять... Власий, солидный мужчина с сединой в висках, побледнел и заткнулся. Он украдкой переглянулся с Лукасом, шепча: — Представляешь, каково мне было всё детство? На месте Стефаний, я бы тоже вышел за тебя замуж поскорее, но я мужчина, а мама сыновей обычно не отпускает. Тем временем бабушка уже подошла к гробу. Кот Феликс, который неожиданно оказался в гостинной, вдруг прыгнул ей на плечо - и странное дело, она его не скинула. Склонившись над Леандро, она прошептала: — Вот болван! — всхлипнула она. — Я же Стефании говорила - не пускай его в море! Всё этот твой муженёк, "ой, волны небольшие", "ой, мы же греки"! А теперь лежишь, как выброшенная медуза! Дио фыркнул. Бабушка тут же метнула в него взгляд, от которого у того похолодело в животе. — А ты чего ржёшь, алкаш? — язвительно спросила она, а затем оглядела всех презрительным взглядом: — Молодое поколение такое тупое, что я вас всех переживу, мрут как мухи. Дожить до восьмидесяти и не видеть ни одного кто сможет просто прожить нормальную жизнь - это надо постараться! Потом она выпрямилась, тяжело вздохнула и завела: "Чтоб вам всем в аду гореть, Три поколения дураков - ребёнка не смогли сберечь! Ваш дед-турок - козёл был редкий, А бабка-венецианка - характер шлюшский! Стефания моя, дура набитая, на остров убежала За этого... — бросила злобный взгляд на Лукаса —...этого вышла! А теперь лежит мой внук - красивый, как Аполлон, А вы все тут стоите, как оливы после града, вон!" Три старухи-плакальщицы в углу перешёптывались: — Ну всё, теперь род проклят... опять. — В прошлый раз она проклятие на пяти поколений наложила, сейчас, видно, устала, всё-таки возраст. Бабушка вытерла нос рукавом, чёрный шёлк тут же покрылся пятном и вдруг... поцеловала Леандро в лоб. — Прости, солнышко... — прошептала она. — Я же говорила - не слушай этих идиотов. Ты же из всех моих детей и внуков был самым хорошим. Никогда не боялся моих сказок, солнышко, родной мой. Пожилая женщина быстро собралась и вытащила из под черного кружевного рукава старинную монету с черепашкой и бережно положила в карман покойному внуку. Дозволено было так делать или нет, но она взяла руку внука поцеловала, как он когда-то целовал руки бабушки, особенно в детстве, когда она кормила его из ложечки. "Яя Мария! Из твоих рук любая еда становится вкуснее!" — эхом пронеслась в голове Марии. Потом развернулась и пошла к выходу. На пороге остановилась, не оборачиваясь: — Похороны - через час. Кто опоздает - тому ноги переломаю. — она собиралась уже выйти. — Анисим, бестолочь моя, тебя это, тем более касается! Дверь захлопнулась. Кот Феликс остался сидеть на её плече, гордо озирая всех, как адмирал на капитанском мостике. В комнате повисло молчание. Власий незаметно перекрестился. — Она на самом деле хорошая. — покашливая произнёс Анисим, только отошедший от дороги. —...она в тапках пришла, — пробормотал Дио. — Но в чёрных, — вздохнул Лукас, привыкший к характеру тёщи. —Феликс, только к Леандро ластился, а на неё шипел, но вот теперь... — заметил Дионисиос. В этот момент венок на голове Леандро слегка сдвинулся, будто его плечи дрогнули от беззвучного смеха. Оливковая веточка соскользла на его лоб, словно пытаясь утешить. Все замерли, глядя на это странное движение - то ли сквозняк из открытого окна, то ли от того, что бабка громко хлопнула дверью. Отец быстро подбежал к гробу сына и ласково подправил ему венок, как когда-то на выступление в школу, когда его отрада играл роль олимпийца. "Мой Леон..." — хотел прошептать герцос, но губы произнесли это беззвучно. Лукас еще раз погладил его по волосам, как в детстве перед тем, как уложить спать. ***** На рассвете гроб вынесли ногами вперед – чтобы не смотреть назад и не звать живых за собой. Лукас долго не мог собраться у порога. Он уже разбивал кувшин по традиции, как самый старший, но теперь кувшин стал тяжелее. Все же сына надо было отпустить. Просто отпустить.... Резкий бросок. Как все ждали - кувшин разбили и они продолжили. Похоронная процессия двигалась медленно, под звон колоколов. Впереди несли крест и хоругви, за ними – священник с кадилом. Гроб был темным, полированным, с морскими узорами по краям – дань роду, который когда-то покорял волны. Дио шагал впереди процессии, держа один из углов гроба. Ладони его скользили по полированному дереву, пальцы цеплялись за резные волны. Он не чувствовал веса – только дрожь в коленях и металлический привкус во рту. Парень осмотрел ещё раз кто с ним помогает нести гроб и это были кузены Леандро по маминой линии. На долю секунды ему показалось, что Леандро клонировали пять раз, прям, как в том мультике, который они любили смотреть про ниндзю, который мог клонировать себя несколько раз. Пожалуй греческое солнце сильно печёт голову. Шесть шагов. Остановка. Еще шесть. Остановка. Шесть. Остановка. Так несли покойников в их семье. Лукас положил на гроб горсть земли с родового кладбища – чтобы сын не забыл, куда возвращаться. Женщины шли сзади, бросая в открытую могилу оливковые ветви – не цветы, нет. Олива живет веками. Олива помнит. Пришло время. Старухи-плакальщицы затянули мирологи, словно читали древнее и непонятное всем заклинание. Гроб опустили. Никто не сдвинулся, но Лукас начал первым и как всегда с большим грузом. Мужчина вытащил половинку буханку хлеба из кармана, разломил над могилой и бросил птицам. Каждый подходил по одному и кидали не горсть земли, а ракушки, морские камни, да гальки или даже жемчуг. Пришла очередь Изабеллы-Виттории Делла-Рокка. По бабке с маминой стороны Карадзиадис. Она была одета с головы до ног в черный траурный костюм, даже перчатки в греческую жару, держа в руках отломок статуи, похожую на женскую кисть. На груди красовался фамильный герб - волны бьющейся об скалы. Еще в детстве её семья приезжала на остров Карадзи и она любила играть с мальчишками. Их любимой игрой были прятки. Нисис был лучшим в этих играх, он находил каждого, будто не напрягаясь. Однажды у Лендро появилась идея спрятаться у статуи Геры, которую создавал знаменитый на всю Грецию скульптор Перикл Христографу. Ребятам и вправду повезло, их не нашли. Нисис впервые принял своё поржаение. Тогда отношения между семьями Карадзиадис и Делла-Рокка были тёплыми, а та самая статуя отправилась в Венецию, как рождественский подарок. Теперь кусок статуи Геры прилетел к себе на родину. Девушка сделала шаг вперед, как ей перегодил путь тросточка. —Католичка... —прошипела бабушка Мария. Изабелла не дрогнула. Она подняла голову и спокойно встретила взгляд старухи. Венецианка стояла в двух шагах, белая как мраморная плита. Старушка в одной руке перебирала деревянные чётки, не сводя презренный взгляд на католичку. —Разве Иисус не учил любить ближнего? Разве Христос не один для всех, бабушка? Тем более, мне будет стыдно перед тётушкой Стефании. Взгляд старушки смягчился. Кивнув в знак благодарности, девушка обошла старушку и сняла перчатку. Вся кисть была в шрамах от ожогов. Мария не сдержалась и громко охнула, словно не заметив реакций Изабелла сняла вторую перчатку, где помимо шрамов на безымянном пальце было гранатовое кольцо в старой серебряной оправе и с камнем, словно застывшая капля крови, как отблеск заката в глубине витражного стекла. Он сверкал ненавязчиво, а скорее тлел изнутри, словно в нем была крохотная частичка огонька из ада. ***** Дио заметил в толпе знакомые каштановые волосы. Это она. Кассандра Гликкис. Её чёрный костюм, скорее всего офисный, чем траурный. Пожалуй, костюм был очень удобным для работы. В руке был ярко-красный кожаный блокнот и самая обыкновенная синяя шариковая ручка. Ручка заканчивалось, а в кармане были ещё запасные. Кассандра не крестилась. Не молилась. Не плакала. Не горевала. Кассандра внимательно наблюдала. Она достала маленький фотоаппарат из кармана: Бабушка Мария закатила глаза, когда священник говорил о всепрощений. Десять человек напрямую выразили своё сожалению Лукасу. Изабелла незаметно перекрестилась по-католически. Щёлк. Кадр со священником. Щёлк. Кадр с гробом. Щёлк. Девушка с растрёпанными волосами, испуганное лицо и стояла лишь с одной тапкой. Будто пришла на похороны в торопясь, услышав новость за несколько минут до процессии. Щёлк. Дио стоящий за деревом, попивая вино "Орсини". Журналистка решила не фотографировать его, ведь куда интереснее было взять очередное интервью, а фото с ним предостаточно. Легкой походкой девушка подошла к нему уже с заготовленным сценарием и где-то в глубине души она ликовала, что он сейчас пьёт. — Как ты? — начала она с банального. — То ты не знаешь. — пробормачал Дио, не смотря на Кассандру. — Удивительно скучный и не интересный? Он промолчал. Девушка достаёт зажигалку с сигаретой из кармана, закуривая. Кассандра затянулась сигаретой, выпуская дым в сторону Дио. Её карие глаза скользнули по его помятому лицу, по трясущимся рукам, сжимающим бутылку, - оценивающе, холодно, без тени сожаления. — Мне нечего сегодня писать про тебя. Сегодня же не ты "главный герой" торжества.— журналистка почувствовала нутром, что скорее всего сейчас Дионисиос пошлёт её на три буквы и сразу попешала. — Во-первых, сам иди если что. Во-вторых, твои пьяные выходки больше никого не удивят. Но вот смерть Леандро "горячий материал". Особенно, если не случайная. — она переложила сигаретку в другую руку, а потом достала из своего огромного кармана маленький фотоаппарат, вроде тот что дарят деткам на день рождения. — Забавно, правда? — начала она, играя фотоаппаратом в пальцах. — Твой драгоценный дядюшка Витторио приехал, но даже не удостоил тебя взглядом. — Она театрально огляделась. — И ведь не только он. Он вновь промолчал — Но тот, который Орсини, брат твоей мамки. Ты вспомнил? Дио резко сжал бутылку, и стекло затрещало под его пальцами. По его лицу пробежала судорога — смесь ярости и боли. — Заткнись, — прошипел он, но голос предательски дрогнул. Кассандра лишь рассмеялась — коротко, беззвучно, одними губами. — О, смотри-ка, алкоголик ожил! — она сделала шаг ближе, смесь духов и дорогих сигарет ударили ему в ноздри. — Ты хоть понимаешь, что это значит? Когда родня не просто игнорирует, а боится даже смотреть в твою сторону? — Её пальцы вдруг впились в его подбородок, заставляя поднять голову. — Он знает что-то. Что-то, чего не знаешь ты. Её голос прозвучал ещё тише, но каждое слово вонзалось, как лезвие: — А ещё забавное — они даже не смотрят друг на друга. — журналистка поймала растерянность парня — Твоя бывшая невеста и твой дядя. Помолвлены, но ведут себя как чужие. — Она прищурилась, следя за парой через толпу. — Ни взгляда, ни прикосновения... Странная помолвка, не находишь? Дио резко повернулся, и бутылка в его руке со звоном разбилась о плиты. Алкоголь смешался с лужами, как его прошлое — с настоящим кошмаром. — Заткнись! — его голос сорвался на хриплый крик. Лицо исказила гримаса ярости и боли. — Ты... ты всегда... Кассандра лишь подняла бровь. — Я всегда что, Дио? — она медленно преподнесла к своим губам сигарету. — Говорила правду? Пока ты напивался, мир двигался дальше. Твоя Виттория теперь будет спать в постели твоего дяди, а ты можешь стать главным героем, как Леандро. Дио рванулся вперёд, но споткнулся о собственные ноги. Его ладони впились в мокрый камень, когда он пытался подняться. Кассандра наблюдала за этим с научным интересом, будто изучала редкий вид разлагающейся аристократии. — Осторожнее, — её голос внезапно стал ледяным. — Ты же не хочешь устроить сцену на могиле кузена? Хотя... — она сделала ещё шаг в его сторону, — это могло бы стать отличным финалом для моей статьи. Она развернулась, её каблуки отстукивали чёткий ритм по плитам, но через несколько шагов обернулась в последний раз: — Если выживешь — загляни в следующее воскресные новости. Будет... познавательно. Дио остался на коленях среди осколков и пролитого вина, его пальцы судорожно сжали мокрый камень. Слова Кассандры бились гулом, как по церковному колоколу. Зачем она так говорит? Дионисиос даже никогда не называл его дядей, а тот даже при живых родителях не поздравлял с днём рождением или рождеством. Для чего Витторио это всё? Деньги? Он был богаче семьи Карадзиадисов в три раза. Получить остров? Этот скудный бедный остров? Но он может купить два точно таких же. Карабельный бизнесс? Проще было закрыть его, чем разориться. Для чего Кассандра это говорила ему? Для чего предупреждала или угрожала. Дионисиос знал точно, что Кассандра всегда знала о тебе больше, чем ты сам. Где-то в толпе мелькнул знакомый профиль Виттории — она стояла в трёх шагах от Витторио, но между ними мог бы быть океан. И в этот момент он понял: всё, что у него осталось — это бутылка, да тени прошлого, которые скоро поглотят его окончательно. Но позорнее всего был ее взгляд. Изабелла-Виттория застыла в пяти шагах, затянутая в черный шелк, как статуя древней Богини. Ее глаза — те самые, что когда-то смеялись, когда он целовал ее среди оливковых деревьев — теперь были пусты. Ни презрения, ни ненависти, ни даже жалости. Одна пустота. Хуже любого удара или оскорбление, полное безразличие. Узнала ли она в нем того самого "Мой ненаглядный глупышка ДиДи" или видит в нём пьяницу оскверняющего чужие похороны? Дионисиосу было все равно, что она думает. Он отчаянно хотел знать, что она чувствует. Но в ее взгляде не было ничего человеческого — только ледяное отражение его собственного падения. Как круто перевернулась её жизнь без него? Но для него будто стоял запрет знать большее о её новой жизни. "Она знает, — вдруг осенило Дио. — Чёрт возьми, она знает что-то о Леандро". Но почему молчит? Почему не говорит прямо? Кассандра, Изабелла, Витторио — все они словно играли в какую-то сложную игру, правила которой он никак не мог понять. А бутылка "Орсини" в его руке была единственным якорем в этом шторме. Якорем, который явно не выдерживал веса всего рода. — Ты же Карадзиадис. — знакомый голос бабушки Марии. — Новое поколение уже забыло значение своего герба. "Якорь бьющийся об волны" — это означает не тонуть, Нисис, а то, что ты сможешь удержать весь свой род и нести ответственность за всё, как якорь удерживает тысячи тонны, а то и сотни. Дио замер — осколок стекла выскользнул из ослабевших пальцев и зазвенел о плиты. В ушах гудело, будто он снова стоял на том берегу в детстве, где прибой бился о скалы с рокотом разбитого органа. Пришло осознание, что он громко дышал — каждый вдох рваный, с хрипом, будто легкие наполнены не воздухом, а морской водой. Пришло второе осознание, как сильно щипит рана на руке, но он не обращал внимания сколько крови из неё вытекает. Госпожа Мавротери находилась в метре от него, опираясь на трость с фамильным символом резным чёрным кораблём и заслоняя солнце. Не его крови. Не его имени. Хотела видеть в нём еще, что-то значимое. — Ваш якорь цепляется за дно, — прошипела она, — наши корабли шли в любой ураган на таран. Мы тонули, но не сдавались. Вы же... — Трость дрогнула. — Вы позволили утонуть даже памяти. А Делла-Рокка? — Глаза скользнули к броши Изабеллы. — Их скалы ждут, когда мы разобьёмся. Хотя я не могу ненавидеть эту девочку. Но Орсини... — Трость дрогнула, указывая на Витторио, чей медведь сверкал в лучах заката. — рвут добычу когтями. — и резко перевела взгляд на последнего Карадзиадиса. — поэтому если тебе еще цена память о моем внуке, то не подведи его и выживи. Найди верных союзников и не поддавайся под ласку врагов. Бабушка повернулась, и вдруг Дио заметил — её плечи, всегда прямые, будто несущие весь вес рода, не сгибались. Идеальная осанка, крепкий стан. Капля упала на тыльную сторону его ладони. Он ждал, что это дождь, но небо было ясным. Губы наследника сами сложились в кривую ухмылку. Где-то в глубине сознания всплыл отец — его слишком крупные для аристократа, пахнущие табаком руки поправляли галстук мальчишки перед крупной встречи с инвесторами. «Ты носишь имя, которое держало на плаву сотню лет. Не опозорь». Голос был спокойным, в глазах — забота. Теперь эти глаза смотрели на него со старой фотографии над камином в фамильной печати. "Она знает... Она точно знает...." Дио сжал кулаки. Впервые за годы — и они не дрожали. **** Кассандра мчалась на мопеде, чёрный костюм лип к коже, а каштановые волосы хлестали по плечам. Гравий летел из-под колёс, стучал по мраморным дорогам, как дождь костей. В зеркале заднего вида — старый «Мерседес» цвета похоронного фрака вынырнул из-за поворота. "Мавретори," — поняла сразу Кассандра — "Старуха не любит, когда роются в белье семьи" — но губы дрогнули не от страха, а от предвкушения. Хотят погони? Они это получат. Газ. Дорога петляла между кипарисов, их тень хлестала её по спине, будто пытаясь удержать. Ветер рвал волосы, смешивая запах ладана с бензином. Где-то позади заурчал двигатель — низкий, тяжёлый. Резкий поворот — и перед ней перекрыла путь машина Делла-Рокка. Белая «Альфа-Ромео». "А женишок уже дарит невестке дорогие подарки" — усмехнулась журналистка и нажала на газ сильнее. Но не это волновало Кассандру. Где еще два игрока? А вот один - Ягуар... Он не просто ехал – он плыл. Длинный капот рассекал воздух, подвеска глотала кочки, будто их и не было. Витторио даже не напрягался – пальцы лежали на руле расслабленно, лишь мизинец постукивал по кожаному ободу в такт джазу, льющемуся из динамиков. "Остались, только Карадзиадисы." — подумала она — "Где же ты, Дио?" Внезапно Ягуар рванул вперёд, подрезая Мерседес. Металлический скрежет – зеркало Мавротери отлетело, разбиваясь о дорогу. Глухой удар – Ягуар даже не дрогнул, лишь слегка качнулся, будто отмахнувшись от назойливой мухи. Витторио на секунду встретился глазами с Кассандрой в зеркало заднего вида – и улыбнулся. "Он не догоняет. Он играет." — поняла девушка. "Надеюсь и те успеют" Кассандра стиснула зубы, когда её мопед дёрнулся на выбоине. И в этот момент – Мопед захлебнулся. Двигатель чихнул, дёрнулся в последний раз и затих. Кассандра инстинктивно дёрнула ручку газа – в ответ только жалобный треск стартера. "Не сейчас. Чёрт возьми!" Кассандра дёрнула ручку газа ещё раз, но в ответ получила лишь предательскую тишину, прерванную нарастающим рёвом приближающихся машин. Тишина. Двери машин распахнулись. Не в первый раз ей попадались форс мажорные ситуаций. Кассандра не оборачиваясь оставила мопед на дороге и рванулась вперед. Её резко дёрнули обратно, когда один из телохранителей Мавротери — широкоплечий мужчина с шрамами на костяшках пальцев — схватил её за запястье. — Госпожа Мавротери хочет поговорить, — прошипел он, пальцы впились в кожу, оставляя красные отметины. Журналистка даже не вздрогнула. Медленно, но с уверенностью выдернула свою руку и поправила волосы. — Не знакомлюсь, — бросила она, глядя на него, как на кофейное пятно на белой блузке. Телохранитель замер, будто не ожидал такой реакции. Но времени на раздумья не было. — Неудачный день для побега, Синьора Гликкис,— послышался голос Витторио позади, но он звучал также гладко, как ездил его Ягуар — Предлагаю подвезти... Рёв мотора, перекрывающий все остальные звуки. Из-за поворота вылетел Вольво. Он мчался, не снижая скорости, прямо на них — будто водитель не собирался тормозить. Бордовый кузов, выгоревший на средиземноморском солнце до цвета старого вина, блеснул в лучах солнца. "Наконец-то, Карадзиадисы!" — обрадовалась Кассандра. Дверь распахнулась. Из машины высунулся Дио с полной уверенностью. Он был трезв. Это заметно сразу — в том, как он двигался, как смотрел, как дышал, будто впервые за годы ощущая воздух в легких без перегара. — Кажется, вы все забыли, чей это остров, — его голос прозвучал резко, как удар ножа. — Все кто стоят на этой земле подчиняются законам этого острова. Нашим законам. — Ого, Дионисиос Карадзиадис без бутылки в руке? — Кассандра приподняла бровь, оглядывая его. — Мир точно пуститься в девять кругов Данте. — Заткнись, иначе отдам тебя бабушке Марии или Орсини. — ответил Дио так, чтоб было слышно ей. Дверь машины белой машины тоже наконец-то открылась бесшумно. На дорогу ступила Изабелла-Виттория застыв. Ее лицо оставалось ледяным, но глаза — эти предательские глаза — на долю секунды задержались на Дио. А потом — на его забинтованную руку. Бывший возлюбленный, не глядя, помог Кассандре, когда та полезла в в авто, прикрыл ладонью ее голову, чтобы она не ударилась о дверной проем. Изабелла не дрогнула. Не подала виду. Но Витторио всё равно усмехнулся. — Как галантно, — прошипела журналистка. — не делай так больше, а то привыкну. Дионисиос закатил глаза, но ещё раз посмотрел на три машины. На Изабеллу. На машину Госпожи Мавретори. Она сама в машине? Злиться ли она на него?