Под прицелом чувств

Часы пробили пять — их глухой бой отразился где-то в груди. Снаружи сгущались сумерки, город стекал в темноту, будто кто-то опрокинул сосуд с алым вином. В кабинете же было тихо — слишком. Только дыхание и молчаливые взгляды. Эндрю медленно поднял глаза. Он всё же спросил. Вопрос повис в воздухе, будто вызов. Веснински усмехнулся, зрачки хищно сузились. — Я только что убедился, — проговорил он, не сводя взгляда с детектива, — что не зря дал тебе шанс быть моими глазами. Он поднялся с кресла в изящной неторопливости, как кошка. Потянул за узел галстука, ослабив его движением, от которого у Эндрю сжалось внутри. Подойдя ближе, почти вплотную, рыжий посмотрел на него сверху вниз и сунул руки в карманы. — Тебе так интересно?.. Тогда дерзай. Ну же. Слова были сказаны почти шёпотом, но в них звенела власть. Это был приказ, замаскированный под приглашение, а в месте с тем и проверка. Пальцы Эндрю дрогнули, когда он медленно потянулся к вороту рубашки мафиози. Ткань поддавалась туго, пуговица за пуговицей, и всё это время Веснински не пошевелился. Он просто наблюдал. Когда последняя пуговица была расстегнута, Эндрю сдержал дыхание. Он немного отстранился, давая себе шанс осмотреть мужчину, но взгляд был прикован к его коже. Сразу бросалось в глаза, что под рубашкой скрывалось что-то большее. На шее, спине и плечах что-то темное, замкнутое в целый узор. Что-то, что могло рассказать о человеке больше, чем слова. Веснински, заметив его взгляд, встал прямо перед ним и внезапно взял за подбородок, заставив встретиться глазами. Потом, словно бы небрежно, откатил рубашку, оставив её сползать по плечу. В этот момент, как по сигналу, татуировка раскрылась перед ним полностью. Это было искусство, не просто рисунок. Странные линии, переплетенные узоры, все это соединялось в символ, который занимал почти всю спину мафиози. Чистая, проработанная работа, как будто это был не просто знак, а часть его сущности. На правом плече, чуть выше, была изображена змея, обвивающая меч, а дальше, к пояснице, шли такие тонкие линии, что они почти сливались с кожей. Знак был древним и, похоже, каждое прикосновение к этой коже могло передать силу. Эндрю застыл. Он ожидал чего-то иного, но это не было просто украшением. Это был знак принадлежности. Смертельный, не дающий выбора. — Чем больше татуировка, тем значимее человек в мафии, — тихо проговорил Веснински, заметив немой вопрос в глазах детектива. — У Аарона тату на правом ребре и в половину меньше. Эндрю еще секунду не мог оторвать глаз от спины мафиози, а когда он наконец осознал, что это было, сердце словно замерло. Веснински улыбнулся, но это была не просто усмешка. Это был момент, когда он становился ещё менее доступным, ещё более могущественным. Сигнал, что Эндрю, в свою очередь, только начинает понимать. — Ну что, детектив... — Веснински провел пальцем по подбородку Эндрю, улыбнувшись, — тебе так не терпится войти в этот мир? Словно по команде, его рука вернулась к своей прежней позе, а взгляд снова стал ледяным. Он, как всегда, был одним шагом впереди, а теперь оставалось только выбрать. Эндрю, не в силах продолжать молчание, сделал шаг назад и нервно пригладил волосы. В комнате стало как-то тесно, а его мысли путались, пытаясь распутать всё, что произошло между ними. Он вновь встретился с глазами Веснински, которые, несмотря на всю их холодность, пронзали его изнутри. Эндрю не выдержал. Молча вцепившись в край стола, он тихо выдохнул: — Ты тогда... Что это было? Между нами? Ты же знал, что это могло всё разрушить. Слова соскользнули с его губ, как ледяные осколки, и он сам не знал, зачем спросил. Вопрос был не просто про прошлое, не про то, что случилось между ними тогда. Это был вопрос о том, что происходило внутри него сейчас. Он все еще пытался понять, что чувствует. Почему не может избавиться от этой связи, которая давно не оставляла его в покое. Он посмотрел на Натаниэля, но тот лишь молча стоял, не двигаясь. Тишина затягивалась, и Эндрю уже было подумал, что не получит ответа. — Ты молчишь, потому что не хочешь отвечать? Или потому что и сам не знаешь, что сказать? Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем Веснински наконец заговорил. — Ты правда хочешь это знать, Эндрю? Ты правда готов ворошить прошлое? Ворошить всё, что между нами было? — его голос стал тихим, почти невидимым, как тень, подкрадывающаяся сзади. Эндрю замер, не в силах ответить. Сколько раз он пытался забыть, но так и не смог. Сколько раз он обещал себе, что больше не будет ворошить эти чувства, но теперь, с каждым его взглядом, возвращалась та же боль. В его памяти начали всплывать обрывки прошлого, те моменты, когда они были другими. Когда всё казалось проще, и не было этих игр, этих масок. Сцены из их времени, когда они ещё были частью одного мира, когда не было разграничений между детективом и преступником. Тот момент в раздевалке, когда их тела почти невольно встретились. Эндрю вспомнил, как их дыхание слилось, как он почти не заметил, как руки Натаниэля потянулись к нему, а потом их губы встретились. В этот момент мир вокруг них исчез — не было ни зала ни соревнования, ни ожиданий. Было только то, что они чувствовали друг друга. Горячие, быстрые поцелуи, оставляющие после себя тяжёлую тишину, как предвестие чего-то большего. Или ещё один момент — на крыше, когда они оба стояли на краю, на самом краю мира, с видом на город, поглощённый туманом. Тогда, когда их взгляды встретились, и Натаниэль, с его всегда непроницаемым лицом, нежно коснулся его губ, слегка прижимая. Это был не поцелуй, а всего лишь жест — тихий, спокойный, но для Эндрю он значил гораздо больше, чем любой другой поцелуй в его жизни. А потом, когда они засыпали рядом, в маленькой квартире, которую они делили, Эндрю помнил, как это было. Натаниэль лежал рядом, и всё было тихо, так тихо, что они могли бы быть единственными людьми на свете. Эндрю помнил, как их тела нашли друг друга в темноте, как тепло других тел казалось чем-то естественным, но сразу же исчезало на следующее утро. Он не знал, кем они были для друг друга, но в тот момент ему не было важно. Эти двое был частью чего-то другого, чего-то, что не мог понять и не пытался. И всё это теперь стояло перед ним, как призрак из прошлого, который не хотел уходить. Эндрю не мог избавиться от этих воспоминаний. Даже когда он хотел повернуться и забыть, они всё равно возвращались. Это было слишком сложно, слишком много эмоций, чтобы просто так отпустить. Он смотрел на Веснински, и теперь это было не просто прошлое, а те моменты, которые они не могли вернуть, не могли воскресить. Но почему-то именно сейчас они снова стали живыми. Минуту в комнате царила тяжёлая тишина. Эндрю почувствовал, как воздух стал вязким, как его собственное дыхание с трудом пробивалось через пространство. И чем дольше молчал Веснински, тем больше эта тишина становилась невыносимой. Наконец, Эндрю не выдержал. Он выругался вслух, проклиная себя за то, что вообще начал этот разговор. Зачем он это сделал? Почему не мог оставить всё как есть? Ведь старый Нил умер, он стал кем-то другим, и это чувство, которое было между ними тогда, больше не существовало. — Блять... — произнёс он тихо, отведя взгляд. — Мог бы не спрашивать. Веснински лишь молча смотрел на него, но взгляд этого человека, с его пронизывающим холодом и какой-то беспощадной силой, сказал больше, чем тысячи слов. Эндрю почувствовал, как его нервная система начинает ломаться. Он снова заговорил, но слова будто были не его: — Я уже не тот, кем был раньше. Ты это понимаешь? Мы оба меняемся. И мне нужно понять... Почему ты всё ещё здесь? Вопрос был не столько адресован мафиози, сколько себе. Эндрю чувствовал, что его мир начал рушиться, и всё, что он знал раньше, уходило, как песок через пальцы. Натаниэль остановился у окна, его взгляд был направлен в темноту за стеклом, но мысли явно были где-то глубже, в другом месте, в другом времени. Силуэт мафиози казался столь напряжённым, что даже воздух вокруг них становился тяжелым. Он повернулся к Эндрю, и в его глазах был ледяной огонь, скрывающий что-то более глубокое. — Ты хочешь понять, что между нами было тогда? — его голос был мягким, но из-за какой-то особой интонации, казалось, что он каждое слово проговаривал, будто бы раскалывая пространство между ними. Он шагнул ближе, едва заметно, оставляя ощущение притяжения. — Знаешь, — продолжил он, его голос становился чуть громче, но всё так же обволакивающим, — ты спрашиваешь, как я себя чувствую? Ты хочешь разобраться в своих чувствах. Так вот, я тебе скажу — это не просто чувства, это что-то гораздо более сложное. Я думаю, ты до сих пор чувствуешь то же самое. Ты не смог забыть, как и я. Он отступил на шаг, затем опять приблизился, его дыхание почти касалось лица Эндрю. — Знаешь, — его голос стал чуть более шепчущим, — когда я смотрю на тебя, я не могу забыть, кем мы были тогда. Эти поцелуи в раздевалке, на крыше. Это было не просто. Это было… важно. Ты же знаешь. Мы оба знаем. Он наклонился чуть ближе, их тела почти соприкасались, но Натаниэль удерживал дистанцию, как бы проверяя, насколько близким будет шаг Эндрю. — Что ты хочешь, Эндрю? Ты хочешь снова сыграть со мной в эту игру? Или ты будешь бороться с тем, что в тебе на самом деле есть? Неужели ты не понимаешь, что ты мне не безразличен? — его дыхание стало чуть резче. — Ты все ещё стоишь на той грани, и не знаешь, какой шаг будет последним. Он коснулся пальцами подбородка Эндрю, почти невесомо, как бы на мгновение прервав его мысли, взгляд рыжего мафиози стал напряжённым и почти болезненно нежным. — Ты стоишь здесь и пытаешься понять, что это всё значит. Но я уже понял. Ты... ты мне не безразличен. — Его губы были так близко, что Эндрю мог почувствовать их тепло. — И мне интересно, что ты с этим будешь делать. Сквозь высокие окна пробивался тусклый свет города — он ложился на кожу, на тени от мебели, на расстёгнутую рубашку, скользнувшую с плеч Натаниэля. Эндрю смотрел на него слишком долго — так, как будто пытался найти в нём ответ, которого не было в словах. — Значит, ты всё это время… — голос его был низким, глухим. Не обвиняющим — скорее уставшим. — Да, — тихо ответил Натаниэль, не отворачиваясь. — Не мог иначе. С тобой… никогда не мог иначе. Молчание повисло между ними. Оно было ощутимым, как дым или лезвие. Потом Эндрю шагнул — резко, как всегда — и поцеловал его первым. Натаниэль не удивился. Он ждал. Он знал. Губы Эндрю были твёрдыми, будто требовали объяснений, которых Натаниэль не давал. Он ответил на поцелуй медленно, впитывая тепло, сдерживая порыв — слишком многое зависело от этого момента. Когда их дыхания смешались, и Эндрю стиснул пальцами его плечо, Натаниэль вдруг взял власть в свои руки. Это было естественно — не как борьба, а как договор. Он прижал Эндрю к спинке кожаного дивана, мягко, но решительно. — Я помню, — шепнул он у губ, — чего ты не позволяешь. Где нельзя. Я не забуду. Эндрю не отпрянул. Лишь закрыл глаза на долю секунды, как будто разрешал. Пальцы Натаниэля скользнули вдоль шеи Эндрю, задержались на ключице. Всё было медленным, сдержанным — как будто он касался запретной реликвии, которую можно разбить словом. И всё же в этом медленном темпе было нечто большее, чем страсть. Это было возвращение, признание и обещание не сделать больно — больше никогда. Эндрю не отстранился, даже когда пальцы Натаниэля легли на его пояс. Он просто смотрел — прямо, настойчиво, как будто проверял: правда ли всё это, не сон ли, не ошибка ли. Натаниэль знал этот взгляд. И выдержал его. Он скользнул губами по линии подбородка Эндрю, легко, почти невесомо. Он чувствовал, как тот затаил дыхание — коротко, резко, будто тело не успело подстроиться под ощущения. Касания становились глубже, увереннее. И всё равно — осторожными. Словно каждый жест был вопросом: можно ли? А каждая реакция — ответом. Пальцы Эндрю легли на спину Натаниэля, почти болезненно — в них не было нежности, только напряжение. Так держатся за край — или за то, что слишком дорого, чтобы потерять. — Если ты сейчас исчезнешь, — прошептал он глухо, — я сломаю тебе челюсть. Натаниэль усмехнулся — беззвучно. — Уже слишком поздно исчезать. Он опустил Эндрю на диван, не отрываясь от него, ощущая, как горячая кожа под ладонями дёргалась при каждом прикосновении. Он знал, где позволено и не спешил переходить границы. Ткань футболки быстро сдалась под его пальцами. Натаниэль провёл губами по животу Эндрю, чуть дольше задержавшись внизу, и только потом поднялся выше — к груди, к шее, туда, где кожа была особенно чувствительной. Он не торопился. Он ждал реакций — дергающихся мышц, всхлипов, отрывистых вдохов и тихих стонов. Это был не акт власти. Это было почти искусство. Он выстраивал из их тел новую версию доверия. Когда Веснински раздвинул бёдра Эндрю, устраиваясь между ними, всё ещё не пересекая условных черт, тот прикусил губу и откинул голову назад. Натаниэль задержал взгляд — и позволил себе короткий, опасно-ласковый смешок. — Не думал, что детектив Миньярд когда-нибудь будет лежать вот так… — сказал он почти шёпотом, позволяя словам обжечь кожу. — Подо мной. Добровольно. Эндрю открыл глаза, тень улыбки дрогнула в уголке губ. — Я всё ещё вооружён, — хрипло отозвался он. — Ты — да, — Натаниэль наклонился, коснувшись губами его уха, — но не против меня. Он чувствовал, как Эндрю дрожит под ним — не от страха, не от стыда, а от того, что впервые за долгое время не нужно держаться. Натаниэль знал это состояние. Он сам в нём жил. Пальцы скользнули ниже, к ремню. Движения были точными, будто он разбирал оружие, а не касался человека, которого когда-то потерял и может быть, всё ещё мог потерять. Металл лязгнул. Натаниэль поднял глаза. — Если что-то не так — — Говорю, когда не так, — перебил его Эндрю, с усилием выдыхая. — Сейчас… чертовски правильно. Слов больше не требовалось. Он убрал лишнее — медленно, намеренно, наблюдая за каждым движением тела под собой, будто учился этому заново. Кожа Эндрю была горячей, напряжённой, словно даже сейчас он не умел сдаться до конца. Но он позволял. Он принимал. И в этом было куда больше доверия, чем в любом “я тебя люблю”. Натаниэль наклонился, провёл губами по внутренней стороне бедра. Эндрю вздрогнул — звук вырвался из него неосознанно, дикий, как гнев и как желание. — Ты как змея, — прохрипел он. — Обвиваешь и не отпускаешь. — Тогда не пытайся вырваться, — отозвался Натаниэль, голосом, в котором плескалась темнота. Он спустился ниже — туда, где уже не осталось границ, только жар, вкус и глухие рывки дыхания. Он не спешил. Он хотел, чтобы Эндрю запомнил это не телом, а кожей. Чтобы в следующий раз, когда закроет глаза, видел именно этот миг — не жест, а человека, которого впустил внутрь. Звонок раздался резко — с дрожащего где-то на столе телефона, чьё вибрационное урчание казалось чуждым этому моменту, как выстрел в тишине. Эндрю чуть вздрогнул, глаза открылись, зрачки сузились в темноте. — Ты не возьмёшь? — тихо спросил он, губы всё ещё приоткрыты, дыхание сбивчивое. — Нет, — хрипло ответил Натаниэль, не поднимая головы. Его ладони легли на бёдра Эндрю, как якоря. — Сейчас — только ты. Телефон продолжал звонить, упрямо, настойчиво — голос из внешнего мира, в который Натаниэль отказывался возвращаться. Он был здесь — в этом теле, в этих звуках, в том, как пальцы Эндрю вцепились в кожу его плеч. Всё, что было раньше — кровь, ложь, страх — стиралось с каждым движением, каждым прикосновением. Они сливались медленно, будто не просто телами — жизнями. Равные, упрямые, по-своему сломанные. В этом акте не было подчинения — была борьба, была страсть, было признание без слов. Диван скрипел под ритмом, задней стороной головы Эндрю стукнуло о кожаную спинку, но он не остановил — наоборот, потянул Натаниэля ближе, жадно, будто его можно было проглотить, оставить внутри себя навечно. И Натаниэль позволял — впервые по-настоящему позволял себе быть не холодным, не расчётливым, а живым. Здесь, с ним. Когда всё закончилось — не в крике, не в словах, а в коротком судорожном выдохе и пальцах, крепко вцепившихся в поясницу, — в комнате стало слишком тихо. Только сбитое дыхание. Только кожаный диван под их телами. Только свет города, всё ещё ползущий по полу, как тень чего-то прежнего. Телефон замолчал. Никто не перезвонил. — Что теперь? — прошептал Эндрю сонным голосом, едва слышно. Натаниэль опустился рядом, провёл пальцами по его лопатке. — А теперь — мы оба сделаем вид, что всё под контролем. Но они оба знали — уже нет.