Сквозь болевой порог

      Над головой молниеносно пролетают свистящие повсюду пули, пока Соуп отстреливается автоматной очередью от хитрого ублюдка, решившего подойти слишком близко; сумрачный воздух наполняют запахи крови и пороха, отчего приятная майская прохлада, проникающая в легкие, оборачивается приторным металлическим привкусом на языке. Джона тошнит, но он привычно отмахивается от липкой желчи, скапливающейся в горле горьким комом, и уверенно продолжает мочить, мочить, мочить картельцев, кишащих вокруг него, как мухи около навозной кучи.       Медленно, но верно миссия двигалась к логическому завершению, причем весьма успешному, но это отнюдь не удивляло. Разведка поработала отлично, и Гоуст с Соупом были подготовлены к любым возможным поворотам событий. Как и ожидалось от профессиональных военных, все заканчивалось гладко. Четкие отработанные движения, командная работа, засаженный в горло нож, удар, блок, удар, переговоры по связи, нож...       Джон был с этой опасной стихией одним целым. Одержимый адреналином и нездоровым восторгом от всего происходящего, молодой сержант демонстрировал ярую силу с растущим рвением, и со стороны, выдавливающий лыбу на все лицо, совершенно точно был похож на сумасшедшего, сбежавшего из психбольницы и освободившегося от смирительной рубашки. На поле боя он был хорош, и именно за это лейтенант Гоуст ценил сержанта Соупа как товарища по службе. За то, что тот мог превратить тела врагов в прокрученный в мясорубке фарш, за то, что Джон управлялся с взрывчаткой так, словно с младенческих лет за секунды собирал и разбирал ее, как кубик рубика. За справедливость, храбрость, безумие, яростное желание помочь гражданским. Джон был практически влюблен в свою работу. Слушаем, но не осуждаем.       Стерев пот со лба тыльной стороной руки, Соуп уже собирался направиться за Гоустом в сторону автомобиля, чтобы хотя бы там приземлить задницу на мягкие сидения и перевести дух. Джон заебался, честно говоря, но и не жаловался. Им не привыкать. Соуп щурится от ярких солнечных лучей заката, бьющих ему прямо в глаза, и, прикрыв лицо ладонью, наблюдает за лейтенантом вдали, который складывает оружие в багажник черного внедорожника. Сегодня Гоуст похвалил Соупа целых два раза, а это не может не радовать. Особенно, если учитывать тот факт, что лейтенант предпочитает либо молчать, что пиздецки бесит, либо придираться под предлогом «я хочу, чтобы ты стал лучше меня, Джонни».       «Джонни».       Джона корежит каждый раз, когда он слышит Гоуста в своем наушнике. А именно, как он его зовет. Эта форма имени, да еще и сказанная не абы кем, а Гоустом, выбивает почву из-под ног, окатывает холодной водой, омывает табуном мурашек. Джонни никак не может привыкнуть, что он Джонни, однако не жалуется. Да и как тут жаловаться? Этот грубый бархатистый тембр, черт его дери, влияет на него, и влияет не совсем однозначно. Будто в желудке что-то взрывается, оставляя после себя теплый сладкий мед, растекающийся по стенкам. Джонни тает в этом ощущении.       А судьба у Джонни порою бывает очень суровая и жестокая, поэтому вслед за приятным взрывом в желудке она подкидывает ему взрыв настоящий. И не один, а несколько. Джонни ничего не успевает сообразить.       Ударная волна окинула своей мощью несколько десятков метров, дезориентируя все живое в диаметре кружащейся пыли и запаха дыма. Джон, по счастливой случайности, находился не в эпицентре, поэтому смог удержаться на ослабевших ногах и шатающейся походкой отойти ближе к бетонным стенам, сохранившим после взрывов более-менее безопасный вид. В висках стучала кровь, на несколько секунд его все-таки оглушило.       — Сержант, доложи обстановку.       МакТавишу не сразу удается обмозговать слова Гоуста, отдающие срочностью, и он рассеяно тянется к рации, чтобы сообщить о минимальном ущербе и о том, что поблизости нет ни одного картельца. Нет, ну, есть, конечно, но только ни один из них уже не дышит, благодаря одному шотландскому парню.       Соуп не успевает нажать на кнопку, когда понимает, что теряет равновесие. Он матерится, неуклюже поскальзывается на собственной же крови, которая капала с незначительных ран, и падает назад, кряхтит, болезненно приземляясь задницей на твердый бетон и ударяясь лопатками о разрушенные стены позади себя. Джону хочется смеяться от нелепости. Но все происходит быстро: вибрации от падения посылают по разрушенному зданию небольшой толчок, которого оказывается вполне достаточно для того, чтобы каркас сооружения накренился. Прямо над Соупом опасно зашаталось несколько железных балок, соединенных общей перекладиной.       Перед тем, как у Джона бы пронеслась перед глазами вся его гребаная жизнь, он на чистых механических движениях отстраняется от необратимого падения карниза и даже готовится облегченно вздохнуть, но просчитывается. Он сохранил себе голову, но совсем не придал значение остальным частям тела. Несколько толстых и длинных железных прутьев под действием гравитации летят с высоты трех-четырех метров и с ужасным отвратительным хлюпаньем всаживаются в бедро, протыкая его насквозь в бетонный пол и намертво фиксируя ногу. От мышц отлетело несколько мелких ошметков мяса и кожи, которые забрызгали стену разводами крови.       Из горла Соупа вырывается пронзительный болезненный крик, оглушающий и распугивающий птиц на макушках далеких деревьев.       — Соуп!       Джон тянется к рации, пытается что-то сказать грубому голосу, но из его глотки доносится только пара жалких всхлипов. И внезапно услышав их, Гоуст больше не тратит и секунды времени на бесполезные разговоры. Он мчится на склон к зданию, отдаляясь от автомобиля.       На мгновение Соупу кажется, что он сдохнет прямо здесь и сейчас, что ему осталось несколько секунд и последнее, что он запомнит перед тем, как отправится на божий суд, — это край алого небосвода над его головой, переливающийся теплыми цветами оранжевого и фиолетового под уходящее за горизонт солнце. Но, как назло, Соуп не умирает. Ни через пять секунд, ни через десять. И это очень разочаровывает.       Потому что лучше сдохнуть, чем терпеть ту боль, которую сейчас испытывает Джонни.       МакТавиш краем глаза замечает движение рядом с собой, темную размытую фигуру, похожую на саму смерть, которая пришла за ним, чтобы забрать из этого ебучего мира и поскорее избавить от боли. Джонни не знает, что хуже: то, что он не погиб и испытывает буквально агонию, или то, что Гоуст сейчас увидит его в таком жалком состоянии.       — Твою мать, Джонни...       Соуп поднимает на лейтенанта расфокусированный, болезненный, воспаленный взгляд, глаза предательски начинает щипать от влаги, когда жгучая боль электрошоком проходится по всей ноге и стреляет прямо в спину, в каждый нерв, в каждую кричащую клеточку. Он тяжело и рвано дышит сквозь зубы, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие достоинства, чтобы не развалиться окончательно. Соуп не осмеливается опустить глаза на раны, он уверен, что его стошнит от этого кровавого месива, которое теперь лишь отдаленно напоминало ногу. Если врачи смогут по кусочкам собрать его конечность обратно, ему очень повезет. В противном случае, на Джоне будет висеть инвалидный ярлык.       Гоуст ошеломлен. Соуп замечает, как темные глаза под балаклавой расширяются от этого зрелища, как вздымается его грудь под слоями военной формы и как сжимаются кулаки в черных перчатках. Гоуст бегает зрачками по телу Соупа, стараясь зацепиться за каждую деталь: за кровавый висок, на котором запеклась кровь, за касательные пулевые ранения на плече и щеке, за ссадины на руках, но в конечном итоге его глаза магнитом притягиваются к железным балкам, вонзившимся в плоть мертвой хваткой. Гоуста клинит от когда-то ярких голубых глаз, теперь стеклянных и мерцающих нехарактерной для Соупа паникой, и он в несколько шагов преодолевает дистанцию, опускаясь на колени перед раненой ногой. Раненой четыре раза. Гоуст насчитал четыре прута.       Соуп морщится, подавляя все звуки в своем горле, когда солдат касается его бедра двумя руками. Гоуст анализирует, просчитывает варианты, думает, как лучше поступить. Одним словом, делает все, что сделал бы Гоуст, и прячет Саймона подальше под ребра, чтобы не стать заложником ненужных сейчас эмоций. Его дыхание сбивается, когда он замечает, насколько близко одна из балок была расположена к жизненно важной паховой артерии, ранить которую было категорически нельзя. Джонни скончается за считанные минуты. К счастью, железо вошло в плоть, где нет крупных артерий. Но это не отменяет риски.       — Элти, пожалуйста, — Соуп даже не знает, зачем зовет его рваным вздохом, он просто жаждет, чтобы его наконец избавили от распирающей боли, которую терпеть становится с каждой минутой сложнее и сложнее. Ему хочется лезть на стены, выть, орать, что угодно, лишь бы отлегло, лишь бы притупилось хотя бы чуть-чуть.       Лишь бы не разрыдаться перед ним, блять.       — Мне придется их вытащить, Джонни. Будет больно.       Он точно разрыдается.       Сердце Джона пропускает удар или даже несколько. По всем медицинским показаниям так делать нельзя, может пойти заражение, могут порваться важные ткани, балки просто-напросто могут застрять на половине пути. Да что угодно, блять, может случиться. Например, что Джонни не справится с такой болью. Да, даже он.       — Стой, погоди, стой, — в охрипшем голосе Соупа теперь отчетливо поселяется паника, когда он двигается и пытается отстраниться, но, разумеется, безуспешно. Конечно, где-то в глубине сознания он отлично понимал, что у них обоих просто нет другого выбора, что придется перетерпеть, найти способ справиться. Бригада медиков сюда не приедет, они слишком далеко от базы, у них барахлит связь из-за взрывов, и намного быстрее будет извлечь инородные предметы и самим добраться до лазарета. Но это ничуть не утешает. Ебучие прутья даже ничем не спилить, чтобы хотя бы встать с пола и доковылять с железными обрубками в бедре до машины, они крепкие и крупные: нужна мощная болгарка. А под рукой только винтовки, ножи и аптечка с базовым набором первой помощи.       Джонни ничего не остается, кроме как довериться лейтенанту.       — Не бойся, — наверное, Гоуст это говорит больше себе, чем ему. Руки лейтенанта дрожат. Он не хочет причинять товарищу еще больше боли, но это единственный выход. Иначе Джонни просто останется здесь сидеть, истекая кровью, пока не погибнет. — Я тебя вытащу отсюда. Задержи дыхание.       Соупа крупно трясет, когда он замечает из-под дрожащих и слипшихся от пота ресниц, как Гоуст крепко обхватывает ладонями холодную стальную перекладину, соединяющую несколько прутьев, и давит массивным берцем на бедро, удерживая его на месте. Джон встречается с лейтенантом взглядом и замечает в темнеющих глазах сочащуюся черной смолой тревогу.       Впервые Джон становится свидетелем того, что его, казалось бы, спокойный в любых обстоятельствах лейтенант колеблется. Да еще и с этими его беспокойно сверкающими глазами, в которых одновременно виднеются и утешение, и решимость, и намек на страх. Гоуст не уверен, что все обойдется. Впервые, по памяти Джонни, не уверен. В этот раз ставки действительно высокие. Но если он ничего не сделает, то Джонни сдохнет, сгнивая заживо. Если есть хоть какой-то шанс на иной исход, МакТавиш уверен, Гоуст использует его.       Одним резким движением, в которое была вложена полная сила, Гоуст выдергивает одновременно четыре прута с тошнотворным чавкающим хлюпаньем плоти, отбрасывая длинные железки в сторону. Бетонный пол хрустнул от давления.       В этот раз Джон орет во всю глотку.       Боль неописуемая и в сравнении с прошлой кажется совершенно невыносимой. Грубые и ребристые края балок разорвали мышцы, отчего израненная нога кровоточила и пульсировала, какие-то ошметки плоти просто-напросто оторвались от кости: некоторые остались на прутах, некоторые раскидало вдоль бедра. Джон никогда за годы своей службы не сталкивался с такой волной боли, отчего он больше не в состоянии сдерживаться. Все это было слишком, и на секунду он даже жалеет, что когда-то поступил в ряды армии. Боль затмила его разум. Слезы градом брызнули из глаз, смешиваясь с потом на щеках и губах. Он хватается за любые отголоски надежды и уповает на то, что скоро все закончится, он потеряет сознание от болевого шока и погрузится в безмятежность.       Гоуст моментально сожалеет о содеянном, услышав жалобные всхлипы и скулеж, остро ощущая, как вина ядовитой змеей обвивает его внутренности и ползет выше, к черному сердцу. Возможно, он перегнул палку, как бы каламбурно это не звучало. У него не было выбора.       Вид Джонни, извивающегося на полу в агонии, полностью обезоруживает лейтенанта, вгоняя в сильную тревогу, граничащую с отчаянием, которое Гоуст практически никогда не испытывал. Соуп был сильным и выносливым парнем, который сталкивался со многими ранениями и едва ускользал от лап смерти. Но даже у крепких солдат был свой предел.       — Тише, тише... Потерпи, Джонни, прошу, — он пытается смягчить свой тон, который теперь отдает несвойственной для него нежностью. Гоуст не медлит и быстро обеззараживает раны спиртом, судорожно сдирает с себя форму и футболку, рвет на куски, которые послужат импровизированными жгутами. Накладывает выше ран, давит, останавливая кровотечение, осторожно рвет клинком ткань штанов и края боксеров с причудливым узором вдоль бедра и паха, обеспечивая себе больший доступ для дезинфекции ран и накладывания повязок. Будь Джонни хоть немного в рассудке, он бы точно смутился от того, насколько близко руки и нож Гоуста были расположены к его члену. Соуп придумал бы какую-нибудь похабную шутку, что-то вроде: «Гоуст в порыве страсти мало того, что показал свой оголенный торс, так еще и начал рвать мои дорогущие штаны, чуть не отрезав мне хер. Псих.» На базе ему бы никто не поверил.       Но сейчас Джону абсолютно фиолетово. Он на грани истерики и буквально задыхается. Гоусту это не нравится.       — Эй, эй... Нам с тобой нужно дышать, солнце, — говорит мягко, стараясь скрыть тревожные ноты. Закончив со жгутами, Гоуст с ужасом понимает, что Джонни не успокаивается. Совсем. Его лицо уже залито влагой, в глазах полопались сосуды, губы обкусаны, все тело, покрытое испариной, дрожало, он абсолютно дезориентирован и напуган ослепляющей болью, которая жгучей лавой растекалась по разорванной ноге. Джонни никогда не был в таком состоянии, а Гоуст, которому неведомы обычные проявления эмоций, теперь теряется в этих жалобных всхлипах и стонах, невербально умоляющих сделать хоть что-нибудь, чтобы облегчить состояние. Гоуст видел много кровавого дерьма, но корчащийся в страданиях Джонни подкосил его. Лейтенант мечется от беспомощности, которая забирается ему за шиворот, пытается бороться с собственными чувствами, которые лавиной обрушиваются на разум, — вдох, выдох, повторяй, Джонни.       Сейчас никакого стойкого сержанта больше не было, он провалился сквозь этот бетонный пол, оставив на своем месте захлебывающегося в собственных слезах человека, оглушенного болью. Джону кажется, что именно так и выглядит, чувствуется, слышится ад, именно такие муки и испытывают грешники, провинившиеся при жизни и теперь отвечающие за свои поступки. Он, словно слепой котенок, пытается глотнуть воздуха, выплыть наружу, найти что-то или кого-то, чтобы зацепиться, чтобы не упасть. И от этой картины в Саймоне что-то ломается. Для него Джонни был еще совсем мальчишкой, который в силу не очень богатого военного опыта просто не знает, как справиться с ситуацией. Саймон без задней мысли забрал бы его боль себе, если бы была такая возможность.       Гоуст ступает на новую, неизведанную ими двумя территорию. Он был хорош в разведке, в убийствах, в жестоких допросах, но в утешении — никогда. Это было ему чуждо. Но вопреки ситуации Саймон практически неосознанно смягчается. На удивление самому себе. Какой-нибудь старый и закаленный вояка (а лейтенант уже был довольно близок к этому) посоветовал бы ему влепить сержанту мощную пощечину, повысить тон или вовсе наорать, чтобы тот наконец взял себя в руки и перестал реветь, как девица в беде, но Гоуст отчетливо осознает, что это не его методы. По крайней мере, точно не в этой ситуации. Он только напугает Джонни еще сильнее и лишь ухудшит его состояние.       — Ну-ну... Давай, иди сюда, иди ко мне, — Гоуст почти с отеческой нежностью подхватывает Джонни за плечи и тянет к себе на колени, и Соуп охотно отвечает на эти полу-объятья, прижимается, слепо тычется носом куда-то в голый и усыпанный шрамами бок, дрожит, хныкая, выдавливая из себя последние силы на движения. Ему все равно, как он сейчас выглядит, но не все равно, что впервые сталкивается с тем, когда Гоуст проявляет к нему новые эмоции, до этого никогда не показывающиеся наружу при других. От этого почти трепетно что-то разливается теплым обволакивающим чувством в животе, и Джонни концентрируется на этом, всеми фибрами души стараясь отвлечься от боли. И у Соупа получается, когда он чувствует руку на своем растрепанном могавке. Джонни хочет застыть в этом моменте навсегда, раствориться в его сладости и отпечатать в памяти трогательный образ Гоуста, кардинально отличающийся от привычного.       — Ты сильный, храбрый мальчик, — грубая шершавая ладонь, освобожденная от перчатки, скользит от выбритого виска к щеке, задерживается на ней, вытирая новые слезы костяшками руки, движется к полу-открытым губам, обводя влажный контур, затем к щетинистому подбородку, шее, груди. Джонни растворяется в этих незнакомых ощущениях, неосознанно наклоняется к каждому неувереному касанию, — я знаю, больно, знаю. Ты у меня молодец, Джонни.       «Ты у меня молодец, Джонни».       — Три.       Рука Гоуста задерживается на шее Соупа, и лейтенант комически недоуменно склоняет голову набок в немом вопросе. Но он, конечно, догадывается.       — Ты третий раз похвалил меня, — Джон бубнит куда-то в район груди, максимально стараясь делать вид, что его абсолютно не колышет розовый сосок, находящийся в нескольких дюймах от его щеки. Боль отступает под неожиданными ласками, и Соуп яснее начинает замечать, как сильно Гоуст поменялся, увидев своего подчиненного в слишком уязвимом состоянии. Джонни раздражает, что с ним воркуют, как с младенцем, но часть его эгоистичной души самодовольно ликует. Гоуст просто выбрал хорошую тактику, чтобы отвлечь Соупа, которая, и правда, сработала. Сил не осталось даже на слезы, но, самое главное, что боль притуплялась. И Джон был безмерно благодарен, хоть и не упускал тот факт, что именно выбор Гоуста, который выдернул железки, послужил для МакТавиша спусковым крючком, повлекшим за собой нервный срыв и чуть ли не припадок. Джон и сам не ожидал от себя такой реакции. Но знал, что Саймон поступил правильно.       Гоуст думает, что готов хвалить его за любые мелочи, лишь бы Соуп просто на что-то отвлекся. Он уже собирался сказать, что выдержать такое без обезбола, который, по иронии судьбы, закончился, — это сильно. Но говорит совершенно другое, прижимая Джонни крепче к своей усеянной шрамами груди.       — Ты напугал меня, идиот.       Джонни задерживает дыхание от этого тихого признания, все еще не решаясь поднять голову и встретиться с Саймоном взглядом. Спровоцировать Гоуста на эмоции — это воистину достижение, и Джон не знает, гордиться ли этой способностью вызывать у такого человека хоть какую-то реакцию помимо спокойствия и расчетливости, или стыдиться за то, что каким-то образом он смог выбить из Гоуста редкие проявления заботы и поддержки. Соуп напугал и себя, и его, но, конечно, в этом не было ничьей вины. Может быть, ее можно было бы скинуть на ебучую кровь мудаков, которых он прикончил и из-за которых он и поскользнулся, но эту бредовую мысль он решает оставить неозвученной. А когда вспоминает, что наебнулся он не на чужой крови, а на собственной, то вся ситуация и вовсе теперь кажется ему абсурдной. Глупо даже для сержанта. Как он вообще дожил до своих лет?       Сумерки сгущаются, опуская на пустынную глушь мрачные тени, а Гоуст крепче обнимает сержанта на своих коленях, оттягивая момент, чтобы помочь Соупу встать и вместе доковылять до машины. Он выжидал, прислушивался, как зверь, когда Джон сможет полностью прийти в себя. Скорее всего, этот робкий момент, наполненный искренностью и беспокойством, так или иначе повлияет на их и так сложные отношения. Гоуст такого поведения себе никогда не позволял, и это выбивало его из колеи, рушило все то, над чем лейтенант упорно работал, выстраивая вокруг себя высокие каменные стены, чтобы оградиться от окружающих. Чтобы оградить себя самого. Но, как оказалось, даже Саймон не в силах сохранять ровное дыхание при виде явно страдающего друга. Лейтенант еще поговорит с Джоном на эту тему. Но точно не сейчас, когда тот настолько уязвим и открыт.       Гоуст не был хорош в юморе, который многие на базе считали, мягко говоря, странным, но он считал нужным разрядить напряженную обстановку и поддразнить Джонни. Как может, в своей манере. Глаза у Саймона, словно сканеры, расчетливые и точные, Джон бы дополнил, что Гоуст видит в HD 8К качестве, а ночью вовсе включает функцию инфракрасных лучей на сетчатке. Поэтому от его взгляда не ускользнет ни одна деталь, какой бы незначительной она не была. Например, нашивки нескольких маленьких цветов вдоль пояса боксеров Джонни.       — Милые тру...       — Заткнись.       Джонни даже не дает ему договорить, сразу соображая, о чем Саймон хочет сказать. Пламенное смущение окропило лицо и шею Соупа багровыми пятнами. Не хватало еще, чтобы начальство подстебывало его насчет выбора нижнего белья.       Заметил все-таки, ястреб хренов.