Как горит солнце.

Эндо просыпается из-за тихого, раздраженного мата откуда-то с балкона и едва различимых щелчков зажигалки. Пряча лицо в подушку, он хрипло выдыхает и сонно протягивает руку куда-то вбок, нашаривая лишь пустую постель. Очевидно, Сакуры в кровати нет. Очевидно, что это он сражается с заедающей зажигалкой на балконе. Очевидно, что вставать всё же придётся. И всё же Эндо растягивает это сладкое ощущение – мутную дымку в голове на грани сна и яви. Когда только проснулся, и всё пространство вокруг словно набито сахарной ватой и едва различимым запахом Сакуры от его подушки. Эндо вдыхает этот запах поглубже, набивая им лёгкие. Пол почти не скрипит, когда Эндо поднимается с постели. Он чешет живот, зевая, пока идёт к балкону – Сакура даже не оборачивается на него, втягивая в лёгкие сигаретный дым. Ныряя за занавески, Эндо на секунду застывает вот так, на пороге, будто бы между двумя мирами (тот, что без Сакуры и тот, что с ним), рассматривая Сакуру в свете ночных огней и луны. Сакуре до дрожи идёт его, Эндо, футболка. И его следы от засосов тоже ему идут. Черная ткань висит на теле мешком, открывая шею и по-мальчишески острые плечи. Спускается до самых бедер – крепких, сильных. О, Эндо лучше всех знает, какой Сакура чертовски сильный, он испытал его ярость на себе – он был благословлён его испепеляющей силой. Жаль, что эту ярость Сакура запирает внутри себя. Он бы так восхитительно горел. Шаг вперёд – и татуированные руки обвиваются вокруг чужой талии, а губы касаются тёмного укуса, оставленного на шее Сакуры только пару часов назад. Эндо нравится Сакуру клеймить. Присваивать себе всеми возможными способами. Нравится, когда Сакура пахнет его сигаретами. Нравится, когда надевает под школьную форму его футболки. Нравится, когда не может скрыть засосы и укусы, покрывающие всё тело – Сакура рычит по утрам, что он похож на ебаного леопарда, но Эндо только хохочет. Ему нравится всё это – знать, что маленькие ублюдки из Фуурин могут сколько угодно тянуть свои лапы к его Сакуре, но им никогда по-настоящему его не достать. — Дай затянуться, — просит Эндо, касаясь губами мягкой кожи. Сакура приподнимает руку, молча подносит к губам Эндо сигарету, и тот втягивает в себя дым, прикрывая глаза. По сонному ещё телу расплывается расслабляющая пустота. Он крепче стискивает руки на талии Сакуры и тычется носом в его шею. Рядом с Сакурой всегда тепло. Всегда охуительно хорошо. Сакура горит своим внутренним огнём, но не обжигает – он горит, чтобы светить, и освещает собой тусклую пустоту Эндо. Сакура словно чёртово солнце, и Эндо эгоистично хочется забрать его только себе. Хочется поглотить весь его свет целиком, не отдавать никому. Хочется впечатать его в себя полностью, поглотить, пожрать, переварить, обсосать косточки, впитать в саму кровь. Хочется стать для Сакуры незаменимым. Но у Сакуры есть его грёбаный детский сад Бофурина. Есть его придурки-друзья – как их там, одноглазый, трусливый, напомаженный? Есть жители их до тошноты пасторального района. У Сакуры есть всё – правда, зачем-то он всё ещё здесь, рядом с Эндо. И Эндо коротко выдыхает, прихватывая зубами чужой загривок. Метод убеждения для Сакуры у него только один. — Оближешь? — горячо выдыхает он в шею Сакуры, поднося к его губам свои узловатые пальцы. Сакура выпускает дым прямо на его костяшки, кусает за пальцы спесиво – Эндо видит, как скулы его краснеют, и, боже, он надеется, что Сакура никогда не перестанет вот так смущаться, это горячо до дрожи – но всё же жмурится, дрожа ресницами, и впускает пальцы в жаркий рот. Сакура ещё расслаблен и растянут с вечера. Сигарета в его ладони вздрагивает, когда Эндо жадно толкается пальцами внутрь до самых костяшек. Не растягивает – так, проверяет просто, всё ли к нему готово. Сакура, конечно, готов, и пальцы Эндо заменяет своим членом, приспустив трусы. Сакура горячий внутри и снаружи. Он пылает эмоциями, сгорает в руках Эндо заживо, согревая своим теплом. Он живое пламя – и Эндо впитывает его в себя, обвивая татуированными руками. — Тебе хорошо, Сакура? — шепчет он хрипло, медленно толкаясь бедрами вперёд. — Вот так… нравится? Сакура под ним дрожит, цепляется пальцами за перила балкона. Сигарета улетает куда-то вниз, мелькнув ржавым огоньком. Эндо алмазно похуй, где они сейчас, насрать, что их могут услышать или увидеть соседи. Он трахает Сакуру, вжимая животом в перила, гладит его член, скрытый просторной – его, Эндо – футболкой и ему до дрожи хорошо. Губы скользят по затылку, зубы то и дело прикусывают кожу. Укусить, оставить новый след – ещё один, и ещё, чтобы точно было видно, кому Сакура принадлежит. Чтобы читалось между строк, чтобы красные глаза глупых ревнующих одноклассников поджимались зло при одном лишь взгляде на разукрашенную шею. — Глубже, — вдруг тихо рычит Сакура, поводя бедрами, и Эндо хрипло и восхищённо хохочет. И слушается – потому что как не слушаться такого Сакуру? Как не толкнуться глубже, когда он опаляет его яростным взглядом разноцветных глаз, оборачиваясь через плечо, когда тянется на носочках, жадно, так по-собственнически впиваясь в губы? — Будь жадным, — выдыхает Эндо прямо в чужие губы, стискивая до синяков в пальцах крепкое бедро. — Со мной можно, Хару. — Сильнее, — срывается с губ Сакуры, и Эндо бы упал перед ним на колени, если бы мог так продолжить его трахать. — Быстрее. Ещё. И Эндо снова слушается – колени дрожат от восторга, от властности в чужом голосе, сердце колотится где-то в ушах, оглушая – всё, что важно, это хриплые стоны Сакуры, и их Эндо слышит, чувствует кожей и под ней. Сакура давно забрался туда, под его кожу, глубже, чем чернила татуировок, свил кольца в самом сердце – и в нём горит. — Со мной… можно все… — толчки бёдер рваные, глубокие – всё так, как хотел Сакура, голос Эндо хриплый и низкий. — Гори, Хару. Гори со мной. Сакура так отчаянно хочет быть нужным. Сакура бросается без раздумий на помощь всем – от старушек до котов, раздаривая себя направо и налево. Сакура закрытый, сломанный – но не сломленный – грубый и агрессивный. Сакура хочет, чтобы его любили. И Эндо так чертовски сильно любит, что выразить эту любовь не хватает слов. Есть только действия – крепкие объятия, жаркие поцелуи, рваные толчки. Есть миллион глупых вопросов, заданных дурашливым тоном “А тебе нравится кофе или чай?”, "Больше любишь раннее утро или позднюю ночь?", чтобы узнать всё до мельчайших подробностей, есть десятки притащенных на выбор сладостей, есть подарки по поводу и без. Есть Эндо Ямато, заполняющий собой все пространство вокруг Сакуры Харуки. И это как раз то, что Сакуре, на самом деле, нужно. Движения становятся все более резкими и рваными. Шлепки бедер о бедра разносятся в воздухе вместе с хриплыми стонами и поскуливаниями. Рука Эндо на члене Сакуры движется в такт толчкам – Сакура лишь бездумно покачивает бедрами, подчиняясь этому бешеному ритму, этому странному танцу, в котором он ведет, сам не понимая толком, как. Сакура кончает в ладонь Эндо, высоко простонав. Он чувствует, как Эндо впивается зубами в его загривок, как хрипит сбивчиво, когда он сжимает его внутри, как выходит резким рывком, кончая на его ягодицы. Дрожа и жадно хватая ртом воздух, Сакура переваливается грудью через перила балкона, ловя взглядом вспышки ночных огней. Вывески, фонари, горящие окна домов – всё расплывается перед глазами и кажется такими близкими, словно он вот-вот упадёт. Но Эндо крепко держит его поперёк живота, и Сакура знает – он не даст ему упасть одному. А падать вместе не может быть так уж плохо. Эндо греет спину своим телом, дышит тяжело во взмокший затылок. Целует шею, плечи, пятная кожу новыми следами, и Сакура только опускает голову, подставляясь под поцелуи. Воздух раскалённый и тяжелый – даром, что ночь – и Сакура рассеянно думает о том, что придётся поджигать новую сигарету. Взгляд бессмысленно скользит по району, опускается ниже, на пол – и в глаза бросается скомканный листок, небрежно прижатый ногой. — Блядь, я же тут не просто так стоял, я! — Сакура вдруг подрывается, склоняется под полом, поднимая чудом не улетевший с балкона листок. За спиной слышится довольное хмыканье – Эндо сжимает его задницу в наглых ладонях, и Сакура тут же бьёт его по рукам, чтобы всунуть в них же поднятый лист, на котором нарисован монохромный эскиз. Сакура, конечно, не признается, сколько листов он испортил, придумывая рисунок, сколько не спал и думал, сколько – в два раза дольше – боялся начать его рисовать. — Тату, — хмурясь, поясняет он, облокачиваясь спиной на перила. На Эндо смотреть страшно, но он смотрит – упрямо, почти зло, обороняясь заранее, ведь никто не может ударить тебя, если ты бьёшь первый. — Ты предлагал. Парное. Я согласен. Эндо смотрит на лист так, словно он вот-вот превратится в бумажного журавлика и улетит, издевательски взмахнув крылом. Внутри всё горит, плавится, сходит с ума. Солнце полыхает где-то там, в далёком космосе, с температурой примерно 5700 градусов по Цельсию. Сакура – его, Эндо, солнце, горит рядом с ним, выламывая кости. Горит всеми положенными градусами Цельсия, и Эндо со своей дикой, сумасшедшей, огромной любовью, горит рядом с ним. Лепестки вишни отлично сочетаются со звёздами. Эндо хочет этот эскиз на себя – куда-нибудь поближе к кровоточащему сердцу, раз нельзя вырвать его из груди и швырнуть к чужим красивым ногам. — Если хуйня получилась, ты не ври, так и скажи, — вдруг цыкает Сакура, отводя взгляд. Поджимает губы, хмурится, перила стискивает пальцами. — И вообще, блять, я передумал, гони обратно, это не… — Идеально, — наконец хрипло выдыхает Эндо, несдержанно притягивая к себе Сакуру, чтобы уткнуться носом в двухцветные пряди волос. Лист сжат в руке до побеления костяшек – если ветер вырвет его из рук, придётся прыгать за ним. — На выходных сходим – набьём. Тут же стихая, Сакура цепляется за плечо Эндо, вжимаясь лицом в его грудь. На щеках горит румянец, а по губам расплывается ещё робкая, но такая сумасшедше счастливая улыбка. В груди разгорается тысяча солнц, и Сакура выражает их тепло в поцелуе, обжигающем кожу поверх чернильных тату. Потому что Сакура хочет быть нужным. Не кому-то абстрактному, светлому, доброму и вечному. Не друзьям, не горожанам, не одноклассникам, а Эндо. Хочет принадлежать ему всем собой – воровать футболки, зная, что Эндо не будет против, носить его следы и запах его сигарет. Сакура хочет, чтобы Эндо принадлежал ему точно так же – и Эндо, на самом деле, до дрожи хочет быть нужным ему в ответ. И гореть – вместе.