Темный, угольно-чёрный конь

      Холода в Сеуле всегда были ужасно сильными.       Джису зевает. Это происходит из-за сильной сонливости, и ему это не нравится. Он чувствует ощутимое отвращение, когда изо рта у него вырывается лёгкий пар, а влажные губы обжигает холодом. Он сбежал из холодной Москвы только для того, чтобы оказаться в ловушке холодного Сеула, надеясь на то, что здесь будет хоть немного теплее. Не то, чтобы ему нравилась жара, но умеренный климат без экстремальных температур был бы весьма кстати. Он засовывает руки в карманы куртки и трётся щеками о пышный шарф, повязанный вокруг шеи, пытаясь согреться, чтобы не замёрзнуть. В свой первый день в Сеуле он предпочёл бы провести в собственной пустой постели, накрывшись одеялом с головой и смотря какую-нибудь местную программу: новости, какое-нибудь детективное шоу или просто оставаясь наедине с негромкой инструментальной музыкой. Однако сейчас он стоял на ипподроме у особняка Ким Мингю и ждал своего верного друга.       Джису был умным. Считалось, что он был мозговым центром всей их семьи, управлял сотнями точек данных и мог разрабатывать планы быстрее всех, но он не мог предвидеть, что его лучший друг опоздает на их встречу. Удивительная непредусмотрительность, ведь такие ситуации вполне можно было охарактеризовать фразой "как всегда". Он коротко пинает ногой небольшой сугроб, выпавшего накануне снега, чтобы успокоиться. Он знает, что ожидание может затянуться, и это совершенно его не радует. Он мог бы выйти за пределы ипподрома и подождать мужчину, например, на парковке или у входа однако перспектива крутиться туда-сюда ему тоже не нравится.       Джису в принципе не любит лошадей. Какая катастрофа.       — Вот ты где! — Сунен вскрикивает, увидев его. Джису приходится собраться с духом, прежде чем его еще один весьма верный друг бросится к нему на шею, словно умалишенный, чтобы расцеловать в щеки. Ему совершенно наплевать на то, что Хон жалуется на такие приливы внимания так, словно его только что обожгли каленым железом. — Почему ты всегда приходишь так рано?       — Ох, это ведь неправда. Я не так уж и рано пришёл. Это ведь вы всегда опаздываете.       Сунен в ответ надувает губы, разводит руки в стороны, чтобы отпустить его, и глядит на Джису с обиженным видом.       — Это первое, что ты мне скажешь после нескольких месяцев разлуки? Честно говоря, я ожидал проявления чувств. Чего-нибудь вроде ответных нежных объятий, подарков из поездки или прочей чепухи, которой обычно занимаются люди, которые очень сильно друг по другу соскучились.       Джису изо всех сил старался не закатить глаза.       В его доме — том, который зыбко держался меж ним, матерью и отцом — не было ничего странного в том, чтобы исчезать на несколько месяцев. Вону всегда брался только за самые опасные задания за границей просто потому, что твёрдо верил, что они должны защищать свою территорию даже в самых отдалённых уголках. Таким образом, их "семья" их "клан", общественно и в более узких кругах позванный "Расхитителем" проводил большую часть времени за пределами Кореи, выполняя различные задания. Последняя миссия в России заняла ровно десять месяцев — намного больше, чем они изначально предполагали — однако Джису пожалуй, не жалел. Возможно, был даже рад, потому что миссия прошла успешно. Они уничтожили конкурирующую организацию и укрепили позиции семьи Ким в Москве. Задержка была оправдана благодаря их блестящей работе.       "Блестящей" работа называлась, безусловно, только на словах. На деле же она была грязной, как и любая деятельность, которая могла бы стоять за кланом мафии. Они — это смерть. Они — это беззаконие. Они — это отмытые деньги и нечистая совесть. Но для тех, кто находился внутри системы, это была не просто работа, а образ жизни. Кровь, пот и слезы становились валютой, которой измерялся успех. Лояльность ценилась выше родственных связей, а предательство каралось немедленно и жестоко. Здесь не было места сантиментам, только холодный расчет и неумолимое стремление к власти. Нежность и дружба — только меж избранными. Каждый новый день приносил новые вызовы: устранение конкурентов, подкуп чиновников, контроль над поставками сырья и оружия. Все это требовало постоянной бдительности и готовности к любым неожиданностям. Атмосфера постоянного напряжения и страха пронизывала каждый уголок их империи, заставляя жить в режиме нон-стоп. И хотя снаружи все казалось блестящим и роскошным, внутри царил хаос и разложение. Алчность и жажда наживы толкали людей на самые отвратительные поступки, стирая границы между добром и злом. И, возможно, чем больше они зарабатывали, тем больше теряли свою человечность, превращаясь в бездушные машины, готовые на все ради достижения своих целей.       Джису был уверен, что Мингю их длительная задержка совершенно не по душе. Ким впадал в отвратительное настроение, когда Вону не было рядом, так что эти десять месяцев, должно быть, стали для него мучением.       Пожалуй, Хон был уверен, что Мингю заставит их остаться хотя бы на год, чтобы компенсировать потерянное время. В конце концов, глава семьи Ким был известен не только как прирождённый стратег, но и как преданный любовник, чего нельзя было ожидать от такого амбициозного человека, как он.       Джису, как и все остальные, предпочитал не вмешиваться в амбиции Ким Мингю, особенно когда дело касалось его отношений с Чон Вону.       — Зачем ты вообще хотел меня видеть? Я мог бы зайти к тебе домой, если бы ты попросил меня. Я полагаю, тебе бы хватило твоей бессовестности для того, чтобы предложить мне отправиться в другую часть города после того, как я приехал из другой страны, — на улице начинает завывать холодный ветер. Голос Джису звучит достаточно флегматично для того, чтобы понять, насколько он вовлечен в, очевидно, новую выдуманную Квоном авантюру.       — Да, безусловно, но что насчёт веселья? — в ответ Сунён ухмыляется. — Я не видел тебя несколько месяцев. Если бы это зависело от меня, мы бы вышли в люди, посетили бы какое-нибудь громкое заведение и потратили бы деньги, которые ты заработал, но Мингю стал взрослым мальчиком, который перенял папочкин бизнес, и теперь он — зануда. Он бы нам не позволил. Серьёзно, что плохого в том, чтобы совершить что нибудь абсолютно безбашенное, как только ты приедешь в страну?       — У нас здесь есть враги. Ты ведь знаешь об этом, не будь глуп. Они могут ждать нашего возвращения, чтобы что-то предпринять, поэтому в первые несколько недель мы должны быть осторожны.       — Как я и ожидал от вашей команды. Они всегда прикрывают тылы нашего идиота-главенствующего.       — Честно говоря, я считаю, что это должно быть работой вашей команды.       Сунен лишь пожимает плечами.       — Сынчоль и Джонхан не отступят, будут настаивать. И я тоже. В конце концов, Мингю признаёт, что не может нас контролировать. Все его грозное и настойчивое убеждение становятся бесполезно, когда мы включаем свою неуклонность. Он набрал людей, которые смогли бы беспощадно лишать других людей их мущества, денег и жизней. Неужели он думает, что мы не сможем лишить его самого выбора?       Имя Джонхана заставляет его ненадолго умолкнуть, разглядывая блестящий снег.       — Я не совру тебе, если скажу, что это ужасно.       Сунен подталкивает его, прежде чем открыть дверь, ведущую на ипподром, и Джису заходит внутрь. Практически пустой ипподром сияет почти что вылизанной чистотой. Редкие лучи солнца, пробиваясь сквозь стеклянную крышу, очерчивают геометрические фигуры на идеально ровном песке беговых дорожек. Тишина здесь густая, словно застывший мед, лишь изредка нарушаемая приглушенным ржанием лошади, доносящимся из дальних конюшен. Кажется, что время здесь остановилось, оставив лишь воспоминания о бурных днях, когда трибуны ревели от азарта, а копыта выбивали оглушительный ритм победы. Сквозь полумрак пробирается одинокая тень — конюх, служивший семье Ким очень достаточно давно, чтобы его знал каждый из приближенных. Стрый человек, чье лицо испещрено морщинами, словно карта прожитой жизни.       — Да-да. Не нуди. Ты только вернулся, а от тебя уже несет на версту моралью, этий и всей этой сранью, что рядом стоять невозможно. Продолжим жаловаться позже, а сейчас давай поищем место неподалёку.       Джису тихо скулит. Он действительно не хотел там находиться, но Сунен, казалось, был рад посетить трассу сегодня. Это было довольно странно. Джису был уверен, что Квон вообще не интересовался этим. Он всегда презирал экстравагантность Мингю, и ипподром с лучшими чистокровными лошадьми в поместье явно был одним из таких примеров, но вот они перед ним. И все-таки, о крайней мере, в этом помещении был контролируемый климат, который поддерживался специально для создания комфортной температуры, пригодной для содержания лошадей. Джису не приходится беспокоиться о том, что он отморозит кончик носа, и как только дверь за ними закрывается, он ощущает благое нисхождение согревающего тепла. Ради этого он сможет потерпеть. Хотя ему все еще приходится смириться, когда Сунен начинает болтать о своей утомительной миссии в Китае два месяца назад, которая казалась довольно сложной, потому что и Сынчоль, и Джонхан должны были сопровождать его. Честно говоря, Хон не мог отделаться от ощущения, что все это лишь тщательно разыгранный спектакль. Сунен был прекрасным актером, в этом не было сомнений. Он умел скрыть свои истинные чувства за маской беззаботного оптимизма, но Джису знал его слишком хорошо.       Что ж, ни у одного из них не было обычной работы; именно этого они и должны были ожидать, раз решили работать на босса мафии. Джису знал, что только семья Ким действовала по принципу двух основных разделённых команд. Согласно тому, что однажды рассказал ему Мингю. Их семья всегда придавала дополнительную ценность паре основных лиц во главе семьи, поэтому их часто называли Расхитителем и Созидателем. Мингю — разрушал. Вону, будучи вторым по значимости лицом — созидал. Сунен был информатором, человеком, который назначался на переговоры, разбирался в запутанных принципах работы вражеских группировок, получал все достоверных и свежие сведения о необходимом, как и Джису. Они оба работали в одних и тех же областях своих команд, но делали это по-разному. Сунен предпочитал собирать информацию, проникая в опасные места и общаясь с незнакомцами, пока не находил что-то полезное. Он всегла был слишком болтливым, непредсказуемым и обаятельным для того, чтобы суметь оказаться на каком-нибудь консервативном фуршете чужой компании, напиться в стельку и, совершенно этого не выдав, разболтать кого угодно на нужные данные. Джису же, возможно, был склонен к более последовательным методам. Он предпочитал пользоваться информационным полем в сети через компьютеры и красть все необходимые данные, не оставляя следов. Одна и та же должность — разные методы.       По-другому работали только те, кто не принадлежал к верхушке семьи, те, кому приходилось довольствоваться кодовым именем, а не собственным титулом. Джису не любил общаться с другими людьми, даже если они работали на семью Ким, поэтому он практически ни с кем не взаимодействовал.       О. Точно.       Некоторые из них с удовольствием катались верхом. Джису мог предположить, что Сунену здесь был кто-то нужен, однако прежде, чем задавать прямые вопросы, он старается просто пронаблюдать.       — Сюда, — Сунен внезапно останавливается, подталкивая его к трибунам, чтобы тот сел. Джису собирается пожаловаться. Однако друг ловко прижимает палец к его губам. — Тссс. Не канючь слишком сильно.       — Ты и рта мне открыть не дал.       — Потому что я знал, что ты будешь нудеть. Прекрати, не тебе одному холодно, — Сунен садится рядом с ним, прислонившись к нему, как прилипала. — Разве ты не видишь? Это жизнь. Нет ничего лучше, чем наблюдать за мужчинами, которые не занимаются спортом.       — Я люблю заниматься спортом.       — Я не помню, чтобы задавал тебе вопросов.       Джису поворачивается и глядит на него с невозмутимым видом — как на дурачка — но Сунен лишь насмешливо показывает ему кончик языка. В тот момент он понимает, что продолжать попытки бессмысленно, и предпочитает смотреть вперёд. Сунен, возможно, был прав, если бы речь не шла о таком скучном виде спорта, как верховая езда. Он предпочёл бы оказаться где угодно, только не здесь; он даже не мог сосредоточиться на том, что говорил Квон, потому что его отвлекали ржание лошадей.       Он надолго погружается в свои мысли, по крайней мере, пока что-то не привлекло его внимание.       Сперва ему кажется, что это просто малознакомый силуэт, мелочь. Просто движущаяся фигура, которая заставляет опустить на нее короткой взгляд. Лишь на мгновение. Однако, сосредоточившись, он понимает, что это не просто один из многих всадников. Это человек, которого он узнал бы где угодно. Он стоит на одной стороне дороги, крепко держа поводья большой лошади. В это мгновение Джису, пожалуй, чувствует легкий страх, потому что знает. У его нового коня, приобретенного всего за неделю до его отъезда, был такой же гордый нрав, как и у его всадника. Это был непокорный конь; это было заметно по тому, как он вскидывал голову и напрягал мышцы каждый раз, когда его заставляли двигаться. Такое происходило всякий раз, как его пытались седлать. В его темных глазах сверкал неугасимый огонь, отражая неукротимую волю, которую невозможно было сломить ни кнутом, ни пряником. Каждое его движение было наполнено грацией и силой, от стремительного бега до горделивого взгляда, брошенного на каждого, кто осмеливался приблизиться. Он был не просто лошадью; он был символом свободы, символом дикой природы. Его нрав был сложным, переменчивым, но всегда оставался верным самому себе. Он знал свою ценность, свою силу, и не собирался ее отдавать никому. Однако мужчина — наездник — управлял им с помощью силы своих рук и грациозной осанки.       Конь превосходно ему подходил.       Джису чувствует, как по спине бежит холодок. Он ощутил его присутствие ещё до того, как увидел, как будто что-то в атмосфере изменилось, стоило ему оказаться рядом.       Юн Джонхан.       Один из членов семьи Ким, находившийся в их кастовой системе почти на целую ступень выше. Они не работали вместе, так как Джонхан был в той же команде, что и Сунен. Он ими управлял.       Несмотря на то, что Джонхан был одним из главных членов семьи, они с ним почти не разговаривали; они едва ли пересекались, когда это было необходимо — по-деловому. В такие моменты время ощущалось длинным, густым. Все вокруг Джонхана, возможно, чувствовали эту его ауру беспринципной власти, сглаженную невероятной… очаровательностью. Элегантностью. Джису, пожалуй, ощущал это особенно остро. Он ощущал ее, словно тонкий, но прочный шелк, сковывающий движения и дыхание. Эта элегантность, эта безупречность, казалось, служила щитом, за которым скрывалась бездна, полная тайн и амбиций. Джису знал, что за этой внешней маской благородства кроется холодный расчет и стальная воля, способная на все ради достижения своих целей. Именно поэтому встречи с Джонханом всегда оставляли после себя привкус тревоги.       Юн едва поворачивает голову, словно почувствовав его слишком уж пристальный взгляд. Джису не моргая смотрит ему в глаза, внимательно замечая, как расширились его зрачки и как напряжена челюсть. Если он и ожидал приветственной улыбки, то её не последовало. Джонхан даже не старается изобразить удивление, прежде чем снова обратить внимание на лошадь.       — Что он здесь делает? Я думал, ему всё это безразлично, он просто иногда участвовал в ваших конных прогулках.       Хон прижимается щекой к голове Сунена почти лежащего на нем, чтобы привлечь его внимание. Услышав его голос, Квон перестает бормотать о Китае, смотрит в ту сторону, куда указывает Джису. Слышится тонкая, негромкая усмешка после того, как он понимает, о ком тот говорит.       — Знаешь, у него есть отличный дар делать всё просто безупречно, несмотря на его темперамент. Пару месяцев назад Сынгван так напетушился, что вызвал его на скачки. Он, должно быть, что думал, что вызов Джонхана в его любимом виде спорта даст ему преимущество, но наш мистер Юн быстро всему научился и победил его на его же территории.       — Я полагаю, Сынгван был недоволен?       — Конечно, нет. По его словам, он должен поддерживать репутацию, когда дело касается Джонхана, потому что он почти что самый старший из нас. Но он закатил истерику, когда проиграл ему, — Сунен заливается смехом, потому что это воспоминание, должно быть, кажется ему слишком забавным. Джису не нужно было быть свидетелем, чтобы понять, что всё произошло именно так, как сказал Сунен. — После этого Джонхан, кажется, полюбил верховую езду.       Джису кивает, слегка выпрямившись, чтобы посмотреть, куда идёт Джонхан. Даже если они не слишком много разговаривали, он должен был хоть как-то отреагировать: пожать руку или слегка кивнуть. Джису согласился бы на что угодно, но Джонхан предпочёл проигнорировать его и сделать вид, что не замечает.       Он прижимается щекой к ладони, испытывая нервозность, раздражение от того, что голова Сунена касается его лица. Морщится. Однако эта поза оказывается слишком удобной для размышлений, поэтому он оставляет всё как есть.       Неужели он сделал что-то, что расстроило Джонхана? Он даже не разговаривал с ним перед отъездом на задание, потому что Джонхан был занят выполнением приказа Мингю в Таиланде, так что если он что-то и сделал, то это произошло задолго до этого. Джису ничего не может вспомнить. Более того, сколько времени прошло с тех пор, как они виделись в последний раз? Упомнить точную дату кажется чем-то до боли невозможным. Его холодная реакция вызывает какое-то странное, неприятное волнение. Не то, чтобы Хон когда-либо слыл нервным человеком, однако некоторая особенность связи не давала ему спокойно отпустить эту ситуацию.       — Ты не знаешь, расстроил ли я Джонхана чем-нибудь?       Сунен тихо фыркает от смеха.       — Мне кажется, ты никого не способен разозлить или расстроить. Ты просто раздражаешь.       Джису закатывает глаза.       — Я спрашиваю об этом, потому что у меня появляются подозрения — Юн Джонхан глядит на меня так, словно я должен погнаться следом за ним и попросить прощения. Да и вдруг я сделал что-то нашему "начальству"? Некорректно выполнил миссию? Они непредсказуемы.       — Конечно, нет. Ты же знаешь, он обычно не показывает, что думает или чувствует. Но я могу сказать, что... он тебя обожает.       Джонхан гладит морду лошади, прежде чем оглянуться через плечо. Джису рассчитывает, что он может выдержать его взгляд в течение двух-трех секунд, прежде чем снова сосредоточился на животном.       — Знаешь, Джису, когда на тебя так часто и так внимательно смотрят столь возвышенные люди, нужно либо убираться к чертовой матери, либо начинать гордиться собой, — роняет последнюю усмешку мужчина, глядя куда-то в свой телефон. Вскоре он поднимается со своего места и протягивает руку. — Не то чтобы у тебя был выбор, если честно. Все все равно будет полностью зависеть от него. Впрочем, гордость — вещь опасная. Она, как тонкий лед, — кажется, держит, но один неверный шаг, и ты уже барахтаешься в ледяной воде отчаяния, а над тобой стоит он и с жеманной улыбочкой наблюдает. И эти взгляды… так что будь аккуратен. И не надейся на многое. Вставай давай. Вот-вот будет Мингю.

***

      Званые ужины для членов семьи были почти ритуальными. Это происходило каждый раз, когда команды Расхитителя и Созидателя завершали свои опасные миссии и возвращались домой. Это был момент, когда всё заканчивалось, подтверждение того, что они хорошо справились и снова стали цельными, необходимыми для их общего дела. Длинный, полированный до блеска стол занимал почти всю столовую. На нем красовались вазы с бордовыми розами, серебряные канделябры, отбрасывающие танцующие тени, и, конечно, изобилие еды: от лобстеров, привезенных контрабандой с побережья, до сочных стейков, выдержанных в лучших погребах. Атмосфера одновременно напряженная и расслабленная, смесь усталости от выполненной работы и предвкушения заслуженного отдыха. Речи произносились короткие, но значимые. Поздравления с успешным завершением миссии, благодарности за проявленную верность, намеки на будущие проекты. Это стоило отпраздновать, но для Джису это всегда значило больше.       После этих глупых приветственных ужинов Джису наконец-то чувствовал себя как дома. Ему больше не нужно было сильно беспокоиться; он имел право отдыхать и делать то, что хотел.       Однако в этот вечер он не мог довольствоваться мыслью о вкусной еде в компании людей, которых считал своей семьёй. Не в этот раз, когда проведение мероприятия проходило в сопровождении другого ритуала, который Джису не совсем понимал.       Обычно они не проявляли особой привязанности друг к другу, но одно было неизменно: по возвращении с опасного задания они должны были крепко обнять друг друга. Никто не знал, зачем семья Ким держалась этого правила. Они делали это машинно, делали это без души, но заставляли думать, что это скрепляет узы. Возможно, все началось с отца, основателя династии. Он вернулся из первой серьезной вылазки, покрытый грязью и страхом, и просто нуждался в ком-то, кто напомнит ему, что он все еще человек. Мать, женщина с ледяным взглядом и сердцем, закаленным тогда еще страшным радикализмом политики, просто протянула руки. Так это и повелось. Поколения сменяли друг друга, задания становились все опаснее, а объятия — все более пустыми. Младший Ким, Мингю, часто задавался вопросом: есть ли в этом смысл? Стоит ли притворяться, когда строгость и дисциплина занимают явно не последнее место в регламенте их личностных качеств? Но он знал, что если нарушит ритуал, то что-то сломается. Что-то, что удерживает их вместе, несмотря на все ужасы, которые они видели.       Поначалу Джису чувствовал себя комфортно, ощущал себя желанным гостем. Все они обнимали его по-разному: от самых уважительных, крепких объятий Мингю — пах он дорогим одеколоном и поощрительными улыбками — и до самых беспокойно-глупых объятий Сунёна, — от Квона пахло шампанским и какой-то мятной сигарой — всё было хорошо. По крайней мере, так он думал. Пока не добрался до Джонхана.       От Джонхана, от его костюма, пахнет странным шлейфом не приторных цветочных духов. Этот аромат, словно тонкая нить, тянется за ним, оставляя послевкусие загадки и некоторой театральности. Он всегда был человеком, окутанным аурой тайны, но сегодня это ощущается особенно остро. Его манера говорить, плавная и размеренная, напоминает течение горной реки, обходящей острые камни, когда он с мягкой улыбкой жмет руки паре человек. Каждое слово взвешено, каждая фраза построена с ювелирной точностью. В его глазах, глубоких и темных, отражается целая вселенная невысказанных мыслей и переживаний. Господин Юн, один из старших членов клана, не двигается ни на дюйм, только протягивает руки, и Джису приходится сделать всю работу за него, но как только объятия смыкается ненавязчивым коконом, то обнимает его и прижимает к себе. Джису чуть не ахает, но сдерживается. Он чувствует себя странно маленьким. И слишком простым. Этот контраст ощущается особенно остро в окружении власти и влияния, в котором он привык вращаться. Здесь, в этом зале, каждый жест, каждое слово были пропитаны скрытым смыслом, борьбой за доминирование, плетением интриг. А объятия Джонхана ощущались как… просто объятия. Без задней мысли, без оценок. Джису рефлекторно напрягает мышцы, готовый к чему угодно, но ничего не следует. Только тепло, неожиданно успокаивающее. Он смотрит в чужие глаза. Пристально, прямо. Он попытается уловить скрытый подтекст в этом жесте, вычислить возможные последствия, но сталкивается с непроницаемой стеной. Или, по крайней мере, с ее искусной имитацией.       Сделав шаг назад, чтобы отдалиться от тепла, он не чувствует себя лучше. Хон всё ещё остается ошеломлён этим открытием, и от его взгляда ему становится только хуже.       Джонхан сильно похудел с тех пор, как он видел его в последний раз. Или с тех пор, как он увидел его впервые.       Ситуация с самого начала была сложной. Джонхан был спасён командой Созидателя, когда ему было всего двадцать лет. Его жизнь изменилась, когда его семья попросила слишком много денег у ростовщиков, вынудив его работать на них, чтобы выплатить долг. Вону позаботился об их устранении, когда они перешли черту и вторглись на их территорию, но, узнав историю Джонхана, он решил поступить с ним по-другому. В основном потому, что, когда они попытались вытянуть из него информацию, Джонхан в итоге рассказал, почему он там оказался, и Вону обнял его так, как будто он был его потерянным братом, отказываясь что-либо делать, если Мингю не спасёт Джонхана оттуда.       Джису помнит эту историю. Помнит, что, когда семья решила забрать Джонхана, оторвав его от похитителей и от семьи, которая использовала его как разменную монету, именно он взял на себя ответственность за его содержание на какое-то время. Он часами разговаривал с ним о чём угодно, чтобы тот мог привыкнуть к новой жизни и обрести покой среди хаоса.       В те дни он мни много общались. Хотя в то время Джонхан почти не отвечал словами и предпочитал жесты. У него было повреждено горло. Его душили веревкой.       Тогда Джису помнил его холодным, очень вежливым парнем, который не шёл ни в какое сравнение с тем зверем, что стоял перед ним сейчас. Он слишком сильно изменился, но это было неизбежно. В том возрасте он был нескладным, худым и ссутулившимся. Его привели в порядок, сделали похожим на человека. Его лицо оставалось очаровательным; Джису помнил его красивым даже в то время, когда на нем не было живого места, но непроницаемое выражение лица делало его пугающим. Он всегда был достаточно красив для того, чтобы пугать своей красотой. Но, что ещё хуже, у Джису были серьёзные проблемы. Потому что Джонхан вообще не смотрел на него, предпочитая разглядывать свои ботинки.       Кажется, в ту пору, почти десять лет назад, его заставляли быть курьером. Он отвозил товары — зачастую наркотики или сырье — по разным точкам. Если Джонхан опаздывал, терялся, если его семья отдавала меньше нужного, то в ход шло насилие. Нашли его со сломанным ребром, хрипящего неразборчиво и болезненно, в обносках. Парня с хорошей, трогательной внешностью, в этом доме страхов использовали всяко. В семье он шарахался от каждого прикосновения, вздрагивал от громких звуков, словно ожидая очередного удара. Но постепенно, день за днем, благодаря терпению и холодному рассудку, в нем начало просыпаться что-то похожее на надежду. Он научился улыбаться так, как умел теперь — хитро и сладко. Однако, тень прошлого все еще преследовала его. Ночные кошмары не давали ему покоя, и он часто просыпался в холодном поту, немо дрожа от ужаса.       Что, чёрт возьми, с ним случилось?       — Джису... Хон Джису! — услышав своё имя, произнесённое столь низким голосом, он вздрагивает. Джису быстро поворачивается к источнику голоса и видит растерянное лицо Вону. Созидатель в замешательстве взмахивает рукой.       — Ты в порядке? Я просил тебя сесть за стол.       — Да… прошу прощения. Мне очень жаль.       Джису не в порядке. Или, по крайней мере, он не понимает, почему так себя чувствует.       Ужин прошёл как обычно: тарелки были полны, атмосфера была оживлённой. Разговоры перетекали с одного конца стола на другой. Всё шло по привычному сценарию, но что-то было не так. Что-то, что беспокоило его больше, чем он был готов признать.       Он не мог перестать думать о Джонхане.       С момента своего приезда он не обменялся с ним ни единым словом, и хотя он мог оправдать это тем, что старший тоже не пытался с ним заговорить, это его беспокоило. Это казалось странным, потому что он почему-то ожидал, что тот заговорит с ним.       Почему отстраненное отношение Джонхана так сильно расстроило его?       Это было абсурдно. Глупо. У него не было реальных причин так себя чувствовать, но дискомфорт никуда не делся, поселившись у него в груди. На протяжении всего ужина он пытался не обращать на это внимания, сосредоточившись на других, на еде, на чём угодно, что могло бы отвлечь его от этой раздражающей мысли. Но время от времени, когда Хон думал, что сможет не обращать на это внимания, он чувствовал, как по его коже пробегает холодок.       Взгляды.       Небольшие, мимолетные. Просто взгляды в его сторону, прежде чем отвернуться, как будто ничего не произошло и снова заговорит мягко и ненастойчиво, с показательным спокойством. Они могли бы остаться незамеченными, если бы Джису уже не почувствовал его присутствие.       Джонхан смотрел на него.       Не постоянно и не с явным намерением.       И Джису понятия не имел, что с этим делать.       Ужин продолжался, а он пытался подавить нарастающее чувство дискомфорта. Разговоры, звон столовых приборов и тихое бормотание других членов семьи только усиливали ощущение, что что-то не так.       Больше всего его беспокоило то, что Джонхан, казалось, вёл себя совершенно нормально со всеми, кроме него. Как будто между ними была невидимая стена, которую нельзя было преодолеть. Джису наблюдал, как Джонхан смеялся с Сунёном, как он обменивался шутками с Вону, как он казался ещё более расслабленным с другими, но когда дело касалось его, он, казалось, замыкался и отстранялся.       Джису собирался ударить Квон Сунена, как только выдастся возможность.       Он что, думал, что это обожание? Что за бессмысленный обман?       Джонхан неторопливо встает из-за стола под предлогом того, что ему нужно отдохнуть. Джису смотрит, как он уходит, чувствуя, что его желание пойти следом перевешивает желание оставаться на месте, совершенно бездействуя.       Он поспешно встает и следует за ним, оставив позади ужин и шёпот, который затихает, когда за ним закрывается дверь. Как только он выходит в коридор, то видит силуэт Джонхана, направляющийся к углу. Недолго думая, Джису окликает его.       — Джонхан! — его голос звучит громче, чем он хотел бы, но он не может сожалеть об этом, когда катастрофа уже свершилась. Главный наездник Ким Мингю останавливается пред ним, как вкопанный, услышав зовущий голос, повернувшись к нему с удивленным выражением лица, которое он быстро пытается скрыть. Джису не обращает на это внимания и подходит ближе. — В чем дело? У меня не было возможности поговорить с тобой за весь вечер.       Джонхан кивает.       — Мне очень жаль.       Какое-то время они оба молчат. Джису чувствует, как его сердце бьётся быстрее.       Ага. Этот дурак слишком сильно запугал его.       Было ли запугивание правильным описанием происходящего? Возможно, дело было в чем-то другом.       — Не извиняйся. Я просто… хотел убедиться, что между нами всё в порядке. Мне не нравится чувствовать себя некомфортно ни с кем из вас. — Джису предпочёл быть честным, подавляя странное чувство в груди, которое охватывало его каждый раз, когда он смотрел в глаза Джонхан. — Я тебя чем-то расстроил? Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной.       Джонхан качает головой.       — Ты ничего не сделал. Я просто… не мог найти подходящую тему для разговора с тобой.       Джису фыркает.       — Я не настолько сложен.       — Прости, я не хотел создавать неловких ситуаций. Я знаю, насколько ты щепетилен.       Почему ему казалось, что это даже не половина того, что происходило? Почему ему казалось, что это лишь отмазка, простое и достаточно плохое вранье? Вопрос засел в голове назойливой свербящей мухой, не давая покоя.       — Не извиняйся снова. Если ты не хотел ничего плохого, то, полагаю, я ничего не могу с этим поделать.       Хон не хочет, чтобы его слова звучали так жалобно, но, похоже, это влияет на Джонхана. Он внезапно напрягается и пристально смотрит на мужчину, глядит ему прямо в глаза. Во взгляде этом смешиваются недоверие, удивление и, возможно, даже толика сочувствия. И эта мимолетная искра, проблеснувшая в глубине зрачков, заставляет Джису задержать дыхание. Джонхан молчит, словно взвешивая каждое слово, каждое движение. Тишина в помещении становится почти осязаемой, наэлектризованной ожиданием. Джису чувствует, как по спине вновь пробегает холодок, хотя в комнате совсем не холодно. Он боится нарушить эту хрупкую тишину, боится спугнуть ускользающую правду.       — Я не хочу этого. Я не пытался...       Джонхан не может подобрать нужных слов. Наконец он нервно взмахивает рукой, перестает пытаться придумать оправдание и начинает рыться в карманах своего пиджака. Наконец, он вытаскивает маленькую коробочку, чуть не уронив ее, и протягивает Джису. Коробочка кажется непомерно тяжелой в его руке. Он смотрит на свои ботинки, стараясь не видеть ни лица мужчины, ни его реакции. В голове вертится каша из обрывков фраз, которые он репетировал последние несколько дней, но сейчас все они кажутся глупыми и неуместными. Он ждёт. Ждёт, когда мужчина возьмет коробочку, ждёт, когда он что-то скажет, ждет, когда все это закончится.       — Что ты делаешь? — хриплый голос кажется пронзительно неуверенным.       — Это подарок.       Джису моргает. Он годами совершенствовал искусство сбора информации и разработки стратегий, но перед этим человеком он чувствовал себя растерянным. Он понятия не имеет, что происходит, и как ему реагировать. Поэтому он предпочитает протянуть руку, чтобы Джонхан передал ему бархатную коробочку. Он осторожно открывает коробочку и видит тонкое серебряное кольцо. Он глядит на него совершенно молча, не зная, что и думать об этом неожиданном подарке. Внутри него, кажется... бушует буря противоречивых чувств. Недоумение борется с надеждой, осторожность – с необъяснимым желанием поверить. Кольцо… Что бы оно значило? Жест примирения? Залог верности? Или просто еще одна тщательно продуманная игра, призванная запутать его еще больше, просьба Мингю мотивировать сплочённость в команде? Он медленно поднимает глаза на Джонхана. В его взгляде не было ни тени насмешки, лишь какая-то странная, почти болезненная искренность. Джису чувствует, как рушится возведенная им стена защиты, оставляя его беззащитным перед этим неожиданным проявлением внимания. Тишина в комнате становится почти осязаемой.       Юн, заметив неловкое молчание, быстро объясняет:       — Я увидел это в Таиланде и подумал, что тебе может очень подойти, но когда я вернулся, вы уже уехали в Россию. У меня не было возможности подарить их раньше, так что, — он отмалчивается долго. Почти что минуту. Прикусывает язык, когда понимает, что сказал слишком много. — Это просто подарок. Хорошо?       Джису смотрит на него с некоторым недоумением. Зачем он дарит ему что-то настолько роскошное? Это хороший подарок. Но перспектива отказа вызывает у него что-то до боли схожее... с виной. У Джису не хватает духу сказать ему, что он никогда не сможет его использовать. Одна из причин, по которой он предпочитал выполнять свою работу на расстоянии и держаться подальше от своих целей, заключалась в том, чтобы сохранить свою целостность. В последний раз, когда он сделал неверный шаг, его руки заплатили за это.       Вот почему он всегда носил перчатки.       Он предпринимает попытку улыбнуться, но улыбка выходит какой-то кривой и натянутой. Скорее, это оказывается похоже на гримасу, в которой читается не радость, а пожалуй, отчаянное усилие. Улыбка, которая должна согреть, наоборот, режет по сердцу своей фальшивостью, проступающей сквозь нее. Это улыбка словно бы говорит: "Я пытаюсь, правда пытаюсь".       — Оно очень красивое, большое тебе спасибо... — Джису старается сделать так, что его лицо озаряет удовлетворением, но он не подает виду. — К сожалению, я ничего не принёс тебе взамен, ничего не взял из Москвы. Может, ты что-нибудь хочешь? Я с радостью тебе это дам.       — Я хочу, — он предлагает кольцо снова. Бросает на него взгляд. — Чтобы ты перестал смотреть на меня так, будто я одна из твоих целей для расследования. Я ненавижу, когда это делает Сунён, а когда это делаешь ты — это ещё хуже.       Пустой коридор поместья в резиденции Ким пахнет нездоровой, стерильной чистотой. Здесь тихо, здесь нет ни одного человека, однако даже в отсутствии людей в нем кажется, что на тебя обращено тысяча глаз. Ощущение это давит, как тонны свинца, заставляя невольно оглядываться по сторонам, ища источник этого всепроникающего чувства. Возможно, это лишь игра воображения, разыгравшаяся в этом безжизненном пространстве, где каждый сантиметр пола отполирован до зеркального блеска, отражая тусклый свет редких светильников. Стены, выкрашенные в холодный оттенок слоновой кости, украшены строгими геометрическими узорами, словно вытканными из тончайших нитей металла. Никаких картин, никаких растений, ничего, что могло бы смягчить эту гнетущую атмосферу. Лишь безупречная симметрия и выверенная до миллиметра геометрия, подчеркивающая бездушность этого места. Пол под ногами гулкий, каждый шаг отзывается эхом, многократно усиливаясь и разносясь по коридору, словно предупреждение о незваном госте. В конце коридора виднеется массивная дверь, выполненная из темного дерева, инкрустированного сложной резьбой.       — Я даже не пытался в тебе что-либо высмотреть.       — Пожалуйста, Джису. Ты ведь знаешь, насколько ты несказанный красавец, верно? Из-за такого внимания я нервничаю, — Джонхан говорит тихим, мягким голосом, но Джису слышит его, кажется, в десять раз громче. Одного этого предложения становится достаточно, чтобы он всё понял. — Спокойной ночи. И, пожалуйста, больше так не делай. Я понимаю, что, возможно, это звучит резко, но я очень прошу, не обижайся на меня. Просто... я очень сильно по тебе скучал. Мне так нравится, когда мы вместе, когда ты рядом. Когда ты вспоминаешь обо мне, и особенно когда я ловлю твои взгляды... твои глаза такие красивые. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. Ты ведь далеко не глуп.       Джонхан уходит. Он пропадает, словно призрак, не давая ответить ни слова, поправляя пальцами складку на пиджаке Джису и растворяясь, забирая с собой шлейф своих вкусных духов. Джису остается стоять, словно громом пораженный, ощущая на лацкане пиджака легкое покалывание, словно след от мимолетного прикосновения. В голове – хаос. Слова Джонхана, его взгляд, внезапное исчезновение – все это сплетается в тугой узел, который невозможно распутать одним движением руки. Джису пытается ухватиться за что-то конкретное, найти ниточку, которая позволит ему понять, что только что произошло. Но все тщетно. Он поднимает руку, прикасаясь к тому месту, где только что были пальцы Джонхана. На ткани остается легкий аромат его духов – горьковато-сладкий, обволакивающий, словно обещание тайны. Джису закрывает глаза, пытаясь удержать этот запах, эту ускользающую связь с человеком, который сумел так быстро и так глубоко завладеть его вниманием. Но аромат рассеивается, и Джису остается один в пустом чёртовом коридоре, с ощущением, что его оставили на перепутье, не дав никаких ориентиров. Впереди – неизвестность, и единственное, что у него есть – это воспоминание о прикосновении Джонхана, как слабое мерцание маяка в ночи.       Туман в голове. Мысли, много мыслей.       Понимание приходит лишь спустя время — мужчина покинул его, зная, что за подарком последует отказ.       Зная, что ощутимое напряжение не приведет их ни к чему хорошему.

***

      Неделю спустя Хон приходит к выводу, что Джонхан был дураком.       Джису все это время не мог отделаться от странного ощущения. Он заметил абсурдную закономерность в поведении Джонхана. В компании семьи тот словно уходил в тень, превращаясь в угодливую, тихую фигуру, отвечающую лишь на прямые вопросы и выполняющую функции. Но стоило им остаться наедине, как Джонхан преображался. Он становился кротким, даже каким-то болезненно чутким, словно отчаянно нуждался во внимании. Хон молча наблюдал за этими метаморфозами, чувствуя себя совершенно сбитым с толку. Что, черт возьми, с ним происходит? Он совсем не помнил Джонхана таким. И, судя по обрывочным сведениям, которые ему удавалось выудить у Сунёна, с остальными членами семьи Джонхан вел себя вполне обычно. Эта избирательность, эта двойственность, сводили Джису с ума. Он чувствовал, что за этим молчанием скрывается что-то важное, но никак не мог понять, что именно.       Как же это было невыносимо.       Он поправляет полотенце на шее, проведя тканью по щеке, чтобы вытереть пот. Одно из преимуществ того, что он каждый раз, возвращаясь домой с поездок, оказывался взаперти, заключалось в том, что он мог заниматься спортом, не беспокоясь ни о чём другом. Когда он выходил на улицу, ему всегда приходилось оглядываться через плечо, чтобы, черт возьми, не погибнуть.       И все же… сейчас он не мог сказать, что по-настоящему спокоен.       Джису откидывается на спинку тренажёра, скрестив руки на груди, и пытается решить, что делать. Он успешно завершает тренировку, не обращая внимания ни на кого в зале, особенно на того идиота, который занимался на гребном тренажёре с большим весом, чем был регламентирован. Закончив последний подход, Джису вытерает пот со шеи полотенцем. Идиот на гребном тренажёре все еще пыхтит, издавая звуки, напоминающие умирающего. Мужчина закатывает глаза. Неужели он думает, что это впечатляет хоть кого-то? Скорее, вызывает жалость. Хотя, признаться честно, небольшая зависть все же прокрадывается в его мысли. Джису всегда был дисциплинированным и методичным, предпочитая постепенное увеличение нагрузки рискованным рывкам. Но иногда, глядя на таких вот "героев", в нем просыпалось желание сорваться с цепи и доказать себе, что он тоже может. Он покачивает головой, отгоняя эти мысли. Нет, это не его путь. Он предпочитает долгосрочные результаты, а не кратковременные всплески. К тому же, он прекрасно понимает, что этот товарищ, скорее всего, завтра не сможет даже руку поднять.       Да. Он хорошо помнил, почему Мингю так настаивал на том, чтобы взять его в свою команду. Им всем нужно было уметь защищать себя. Это не было вопросом выбора, это было необходимостью. Поэтому тренажерный зал был не просто частью резиденции, не арендованным пространством, а специально выстроенным на территории зданием. Он стоял особняком, вдали от их дома и прочих помещений, словно крепость, предназначенная для подготовки к войне. Здесь они оттачивали свои навыки, закаляли тело и дух, готовясь к любым опасностям, которые могли подстерегать их в этом непредсказуемом мире.       Джису безмерно хочется остаться здесь и задремать. На Джонхана, находящегося у тренажеров, он предпочитает не смотреть.       С момента вступления в клан ловкость Джонхана поражала воображение. Казалось, он был рожден для этого. Все понимали: с годами он станет еще быстрее, еще проворнее. Но дело было не только в физических данных. В нем чувствовалась искра, лидерский потенциал. Ким знали, скорее всего, он не просто станет одним из лучших людей семьи, превратится не в "лошадь" клана, а в того, кто управляет "повозкой", кто ведет за собой остальных. Он был рожден не просто бежать, а направлять. Именно эта перспектива заставляла старших поглядывать на юношу с особым интересом. Они видели в нем не просто талантливого исполнителя, а потенциального стратега, человека, способного принимать сложные решения под давлением и вести за собой воинов. Его ловкость была лишь верхушкой айсберга, под которой скрывался острый ум и интуитивное понимание тактики. Ещё тогда, в тренировочных боях, Джонхан не просто уклонялся от ударов и наносил свои. Он анализировал движения противника, выявлял слабые места и использовал их с хладнокровной точностью. Он не тратил энергию впустую, каждое его действие было выверено и направлено на достижение максимального эффекта. Это было не просто рефлекторное проявление ловкости, а осознанное применение навыков, что говорило о его стратегическом мышлении.       Именно поэтому в то время, благодаря наставлениям Вону, разговоры о его будущем в клане все чаще сводились к тому, что он не останется на прежнем месте. Ему прочили место среди тех, кто планирует операции, кто определяет стратегию, кто ведет его к победе. Он был рожден не для того, чтобы просто сражаться, а для того, чтобы побеждать. Главы чувствовали, что в его руках будущее может быть в безопасности. Оставалось лишь наблюдать, как он будет расти и развиваться, как его ловкость и ум превратятся в силу, способную изменить ход истории.       В какой-то момент Хон решает, что с него хватит этих пространных мыслей, и встает, чтобы подойти. Джонхан, похоже, замечает его по тому, как напрягаются его плечи. Однако, возможно, для большего удовольствия он собирается делать вид, что совершенно удивлен чужим приходом.       Джису прислоняется к теннисному столу, ожидая, что это привлечёт его внимание, но этого не происходит. Он задумывается, не стоит ли ему подойти к мужчине сзади, коснуться его, чтобы он перестал притворяться и начал вести себя как нормальный человек, хотя что-то подсказывает ему, что этого будет недостаточно.       — Что ты делаешь? — спрашивает он.       — Надо же. Тебя что-то смущает?       Джису едва успевает моргнуть.       Джонхан глядит на него самыми предсказуемым взглядом, который он когда-либо видел, терпеливо ожидая, что он прояснит свои смутные мысли. Если бы он посмотрел на него так в том случае, если бы его начали трогать, это выставило бы Джису тем еще дураком.       Мужчина прокашливается прежде, чем начать.       — Я просто хотел поинтересоваться, как у тебя обстоят дела.       — Ах, вот оно что, — Джонхан переводит неторопливый, мягкий взгляд на свои руки, держащиеся за поручни, и слегка улыбается, изображая неловкость. — Тренируюсь… наверное. Я думал, это и так очевидно. Неужели я что-то делаю не так.       — Нет, что ты. Я просто искал, как бы подступиться, чтобы поговорить с тобой. Мне очень этого хотелось.       Джонхан фырчит от смеха над его разочарованием.       — Я не настолько сложен, — зеркалит он просто превосходно. По коже бегут мурашки от внезапно возникшего воспоминания.       — Не высмеивай меня.       Джису хочется усмехнуться на то, как Джонхан надувается, словно ребёнок, которого отругали. Губы поджаты, взгляд исподлобья – весь его вид говорит о протесте. И все равно, даже в этом детском упрямстве, в нем оказывается нечто обезоруживающее. Очарования ему всегда было не занимать. Ирония заключалась в том, что это самое очарование было не даром, а скорее, инструментом выживания. Жизнь, сотканная из вынужденной лжи и недомолвок, научила его быть обаятельным щитом, за которым можно спрятать настоящие чувства. Мало плакать, мало жаловаться, много терпеть и много делать – вот его жизненное кредо. И очарование, как смазка в этом механизме, помогало ему двигаться вперед, несмотря на внутреннее сопротивление.       Иногда, в моменты, когда никто не видел, очарование давало трещину. В зеркале отражался не ангел с лукавой улыбкой, а уставший человек, чьи глаза выдавали больше, чем он хотел бы показать — об этом знали только двое. Чон Вону и Хон Джису. Тогда Джонхан позволял себе на секунду забыть о необходимости быть "тем самым Джонханом", всеобщим любимцем, душой компании. Он позволял себе просто быть. И это "быть" было наполнено тихой грустью и ощущением непомерной тяжести, которую он нес на своих плечах. Он знал, что улыбки и мягкость – это валюта. Оно открывало двери, смягчало сердца, позволяло избегать конфликтов. Но за каждой улыбкой, за каждым комплиментом, за каждой шуткой скрывалась усталость. Усталость от необходимости постоянно играть роль, от необходимости скрывать свои истинные чувства, от необходимости быть сильным, когда хотелось просто сломаться. Иногда ему даже казалось, что он запутался в лабиринте собственных масок. Что настоящий Джонхан погребен под слоем чарующих образов и лжи, и что он уже не помнит, каким он был до того, как научился играть. И тогда, в эти редкие минуты уязвимости, он мечтал, пожалуй, о том, чтобы кто-то увидел его настоящего. Не того, кто умеет очаровывать, а того, кто просто хочет быть понятым. Того, кто устал терпеть и делать, и кто просто хочет, чтобы его обняли и сказали, что все будет хорошо.       — Я пытаюсь немного потренироваться, прежде чем Мингю снова отправит нас куда-нибудь.       — Ты же знаешь, что он слишком сильно скучает по Вону, чтобы уехать сейчас, когда мы вернулись. Возможно, это обеспечивает ему какую-никакую опору.       Джонхан жмет плечами.       — Он всё равно может отправить нас на одиночные задания, — мужчина роняет голову. Джису подозревает, что мысль об отъезде ему совсем не нравится, но он не может отказаться от приказа босса по очевидным причинам. — Так или иначе. Из-за того дурацкого пари с Сынгваном я потратил слишком много времени на обучение верховой езде вместо тренировок.       Похвала кажется тем, чего Джонхан вполне заслуживает.       — Я видел тебя раньше. У тебя действительно хорошо получается.       Джонхан расплывается в широкой улыбке, искренне благодарный за комплимент.       — Спасибо, — говорит он, в его глазах пляшут искорки. — А тебе неинтересно кататься верхом? Я тоже видел тебя там, на ипподроме. Думаю, тебе бы подошла лошадь. Темный, угольно-черный конь, — возможно, Джонхан даже представляет себе, как этот человек, с его сдержанной элегантностью, небрежной грацией будет смотреться на вороном коне. Это было бы зрелище, достойное кисти художника. Он не то чтобы пытался польстить, нет, просто... испытывал эстетическое удовольствие. И, конечно, ему было бы приятно разделить это удовольствие с кем-то, кто, как он подозревал, способен оценить красоту и силу лошади. — Знаешь, у нас есть один такой. Зовут его Ночной Ветер. Характер непростой, но если найти к нему подход... он становится самым верным другом. И самым быстрым, конечно. Могу тебя познакомить, если захочешь. Просто прокатиться, почувствовать его мощь. Ни к чему не обязывает.       Джису быстро покачивает головой, отходя от столика и приближаясь к мужчине.       — Нет-нет. Я боюсь лошадей; если я сяду на одну из них, то всё время буду переживать, что упаду.       Юн изучает лицо Джису с явной долей скепсиса, словно оценивая его на прочность. Затем его взгляд скользит ниже, охватывая фигуру Джису целиком. Джису невольно сглатывает. Он чувствует себя напряженно под этим пристальным взглядом, особенно когда тот задерживается на его бедрах. Внутри все сжимается от неловкости и какого-то странного, непонятного волнения. Джису пытается сохранить невозмутимое выражение лица, но чувствует, как предательски краснеют щеки. Что Юн ищет? Что он пытается найти в нем, в его теле? Это не оказывается похоже на обычный осмотр, скорее на... оценку. Как будто он был предметом, выставленным на аукционе, и Джонхан прикидывал его стоимость. В голове мелькает абсурдная мысль: может, у него что-то не так? Может, он испачкался, или у него нелепо торчит нитка из худи? Но нет, он тщательно проверил себя перед выходом. Значит, дело в чем-то другом. В чем-то, что Юн видит, а он – нет. В животе завязался тугой узел. Это становится не просто неловко, это становится... интимно.       Слишком интимно для человека, который вызывал у него такой ансамбль чувств. И это ощущение вторжения, смешанное с каким-то странным, почти болезненным любопытством, заставляет его сердце биться быстрее. Он хочет отвести взгляд, прервать этот зрительный контакт, но ноги словно прирастают к полу. Он оказывается заворожен, как кролик перед удавом, ожидая, что Юн Джонхан скажет или сделает дальше. И эта неизвестность пугает его больше всего.       У него не остаётся времени сожалеть об этом. Джонхан опускает поручни и протягивает руку, обхватив его левое бедро. Джису давит в себе тихий вздох, почувствовав его крепкую хватку. Тепло его кожи, размеренное давление… он просто даёт ему почувствовать силу, которая была у него в руках.       О нет.       — У тебя определенно не возникло бы никаких проблем с верховой ездой.       Это оказывается всё, что ему нужно было услышать, чтобы чувство пустоты в животе усилилось. Джису с трудом сглатывает и слегка похлопывает мужчину по руке, чтобы убрать её.       — Ты мог бы сказать это и без необходимости. Так тщательно меня ощупывать.       Джонхан усмехается. На его лице рисуется сокрытое лукавство.       — Ох, неужели ты смутился? Я не хотел тебя пугать. Я. Только любопытствовал.       Джису хочется его отчитать. Впервые в жизни.       Неужели он действительно провоцировал его? Джонхан бросал фразы, которые можно было неправильно истолковать, но при этом продолжал смотреть на него своим милым, добрым взглядом.       — Забудь об этом. Увидимся за ужином. И подумай о верховой езде, — в конечном счёте он отходит, стараясь не обращать внимания на сдержанную, но насмешливо-игривую улыбку, которой Джонхан одаривает его на прощание.       О, Боже.

***

      Джису никогда не умел справляться с вещами, находящимися вне его контроля.       Он ловит себя на том, что снова и снова прокручивает в голове то мимолетное прикосновение рук Джонхана. И от этого ощущения его бросает в жар, так что он едва не врезается лбом в стену. Наверное, со стороны это выглядит глупо и жалко. Ведь это было всего лишь прикосновение, простое, практическое, без всякого подтекста. По крайней мере, он отчаянно пытается себя в этом убедить. Но кожа предательски помнит, и воспоминания обжигают, словно искры. Он с силой сжимает губы, словно пытаясь удержать рвущиеся наружу мысли, и швыряет полотенце на кровать. Нужно срочно что-то делать. Ему нужен холодный душ, чтобы остудить пыл, или, может быть, просто хорошая порция здравого смысла, чтобы вернуться в реальность.       Холодная вода обрушивается на него, словно ледяной дождь осенью, но даже это не помогает. Воспоминания, словно назойливые мухи, кружат вокруг, не давая покоя. Он закрывает глаза, и перед ним снова возникает образ Джонхана: его улыбка, его смех, и, конечно, это чертово прикосновение. Он пытается разобрать его на атомы, понять, что в нем такого особенного. Но чем больше он анализирует, тем больше запутывается. Может быть, дело в том, что это был именно он? Всегда такой непринужденный, такой... близкий. В их концепции привязанностей, пожалуй, именно так его стоило бы назвать. Он никогда не боялся касаться других, но с ним, с ним все ощущалось иначе. Будто электрический разряд. Или, может быть, он просто слишком много думает? Может быть, он сам все себе накрутил, превратив обычное прикосновение в нечто большее?       Он выключает воду спустя время. Вытирается полотенцем. Он должен взять себя в руки. Он должен забыть об этом. Он должен вести себя как обычно, когда увидит Джонхана в следующий раз. Но как? Как можно вести себя как обычно, когда каждая клетка его тела помнит? Как можно смотреть ему в глаза, не выдавая себя? Он вздыхает, глядя на свое отражение в зеркале. В глазах плещется растерянность и... что-то еще. Что-то, что он боится признать даже самому себе. Он выходит из ванной, чувствуя себя не лучше, чем до душа. Скорее, даже хуже. Теперь к физическому стеснению добавился еще и что-то моральное. Джису чувствует себя глупо. С его волос всё ещё капает вода, и он вдруг замечает, что Сунён сидит прямо на его кровати с телефоном в руке. А на лице его отражается осуждение.       — Что? — с его уст это слетает нервно, непрошено грубо. Он словно бы пытается огрызаться, совершенно не имея на это причин.       Сунён поднимает глаза и склоняет голову набок.       — Ничего. Почему ты так защищаешься?       — Ты странно на меня посмотрел. К тому же ты ворвался в мою комнату без разрешения. Ты... — Джису укоризненно, тяжело вздыхает, вытирая волосы полотенцем, чтобы не намочить чистую одежду. — Чего ты от меня хочешь?       — Я подумал, что тебе будет скучно… и ты, возможно, чем-то расстроен, поэтому сказал себе: «Тебе стоит принести Джису бутылочку вина, чтобы он расслабился». Видишь? Я безмерно заботливый друг, — Сунён указывает на бутылку, которую оставил на тумбочке рядом с парой бокалов. — Вот так я и оказался здесь. Разве я не самый лучший человек на свете?       Джису присаживается на край кровати.       — Ты представляешь, насколько это сомнительная идея? Мингю не понравится, что мы пропустили ужин только ради выпивки.       Сунён закатывает глаза.       — Ну и что он сделает? Накажет нас? Я напоминаю тебе, что ты всё ещё наказан. То есть, технически ты уже наказан.       Джису наклоняется ближе, слегка толкает его, чтобы он подвинулся, и плюхается на кровать рядом с Сунёном. Он не может даже свободно вздохнуть, чувствуя себя столь морально истощённым.       — Ты хочешь поговорить об этом?       — О чем конкретно? Я немного не понимаю, к чему ты клонишь.       — Ну, знаешь… — Квон усмехается, покручивая телефон меж пальцами. — Я не единственный, кто заметил, как странно ты ведёшь себя с Джонханом. Я знаю, что он тебе нравится, но я не думал, что это так быстро на тебя подействует.       От услышанного он даже не представляет, какие слова подобрать. Негодный Квон Сунен, по всей видимости, решает, что следует заделаться то ли психологом, то ли разведчиком — превосходная идея. Не допрос ли это?       — Странно?... Я? — в невозможности подобрать подходящие слова для описания своего состояния, для подбора подходящей защиты, Джису запинается об то, что уже успел наговорить. — Пойми же, все дело в нем, не во мне. Я даже понятия не имею, что происходит. Я уже ужасно запутался.       — Я просто говорю, что, ну. Это забавно. Видеть, как ты так... реагируешь. Обычно ты более сдержан, как чертова мраморная статуя, но достаточно, чтобы Джонхан посмотрел на тебя определённым образом, и ты теряешь самообладание.       Хон замахивается и кидает в него подушку, однако для Сунёна это становится лишь причиной для того, чтобы рассмеяться во весь голос.       — Ты собираешься открывать эту бутылку или нет?       Церемоний оказывается не так много. Сунён легко открывает бутылку сам, и вскоре они уже произносят бессмысленные тосты, позволяя алкоголю делать своё дело в тишине. Бутылка опустошается быстрее, чем они ожидают, пока они разговаривают и неторопливо делают глоток за глотком.       Джису со стуком отставляет бокал на стол и разочарованно поджимает губы. Опустевшая бутылка ложится на бок, словно выдохнув. Сунён тянется, запрокинув голову и хрустнув шеей. В глазах немного темнеет, но это оказывается приятная, расслабляющая темнота.       — Я больше не могу этого выносить. Он меня прикончит.       Сунён уверен в том, что не прекратит от души смеяться, если останется подольше в этой комнате.       — Ой, да ладно. Это же просто Джонхан; он не может так сильно на тебя злиться.       — Сомневаюсь, он слишком непредсказуем.       — Ты признаешь, что он сводил тебя с ума?       Как можно было это отрицать? Как можно было убеждать себя, что ничего не было, когда память упрямо подсовывала картинки из прошлого? Они были рядом часто, очень часто. Джису видел, как Джонхан был надломлен, видел его уязвимость, его страхи. Он наблюдал, как Джонхан менялся, как ростки уверенности пробивались сквозь броню сомнений. Он видел, как Джонхан становился смелее, сильнее, и знал, что в этом есть и его заслуга. Но это работало в обе стороны. Юн тоже был рядом, когда Джису нуждался в поддержке, когда мир казался слишком жестоким и несправедливым. Они пусть и не делились секретами, мечтами, страхами, но были друг для друга опорой, тихой гаванью в бушующем океане. И все это... все эти моменты, все эти взгляды, все эти прикосновения, пусть даже случайные, не могли просто исчезнуть. Они не могли не отпечататься где-то внутри него, глубоко, теплым, странно трепетным отпечатком. Отпечатком, который напоминал о том, что было. О том, что могло бы быть, и о том, что, возможно, еще будет. Как можно было отрицать такую связь? Как можно было притворяться, что ничего не чувствуешь? Это было невозможно.       — Да, — Джису неуклюже встает, ухватившись за ближайший предмет мебели. — Я во всем ему сознаюсь. Я сделаю это. Правда, я не боюсь того, как он на меня посмотрит, и что скажет в ответ — я не могу перестать ловить себя на мысли о том, что хочу... быть с ним ближе.       Сунен смешливо фырчит.       — Ты же знаешь, что нельзя заниматься сексом с другими членами семьи.       — То есть, только теперь в тебе взыграл моралист? Знаешь, мне его даже не хватало, однако сейчас, будь добр, засунь его обратно. Туда, откуда он высунулся, — Джису ворчит. — Мы с тобой знаем, что происходит между Вону и Мингю, но никто не сказал об этом ни слова за столько лет. Ни единого слова.       — Мы знаем, потому что хорошо умеем подслушивать.       — Тогда оставь сплетни о моих связях при себе и не распространяйся о них.       — Не будь столь жалким.       Джису снова поворачивается к нему, гладя такими глазами, словно они вот-вот заискрятся.       — Обещаю, ты будешь мной гордиться.       Сунён хмыкает себе под нос, словно размышляя об этом, и наконец, кивает.       — Тогда валяй.       Не теряя времени, Джису действительно встает с места и, чувствуя, как в груди разгорается тепло от выпитого вина, направляется прямиком в комнату Юн Джонхана. Он стучит в дверь так настойчиво, что остается уверен: кто-нибудь в коридоре его услышит. Ему не приходится долго ждать: Джонхан открывает почти сразу, и за считанные секунды выражение его лица сменяется с растерянного на смиренное.       Он шагает вперёд, надеясь, что Джонхан отойдёт в сторону, но тот стоит совершенно неподвижно, как скала, преграждая вход. У него даже хватает наглости слегка виновато улыбнуться.       — Джису, возможно, мне лишь кажется, но, — Джонхан очень любезно приветствует его, придерживая за предплечье. — Я думаю, ты достаточно много выпил. Ты случайно не перепутал эту комнату, например, со столовой? Или с комнатой Мингю? Такое ощущение, чтобы натворил дел и со всех ног несешься к нему, чтобы сознаться в содеянном.       Джису хмурится.       — Да, я пил. Но я знаю, где я. Пожалуйста, не иронизируй надо мной.       Джонхан осторожно сжимает его руку, пытаясь удержать от глупостей.       — Я вижу, что это была, как минимум, одна бутылка вина — от тебя пахнет вином. Как только ты напиваешься, ты становишься румяным и очень, очень поспешным. Хочешь, я отведу тебя в твою комнату? Мингю в самом деле будет недоволен, что ты пропустил ужин ради того, чтобы напиться. Я не буду задавать вопросов, если ты не хочешь.       Джису кожей ощущает в его тоне нравоучение, и ему это совсем не нравится. Тем не менее он поднимает руки в жесте, который должен донести до Джонхана его мысль — он не собирается делать резких движений. Джонхан вздыхает в ответ, не торопясь, прежде чем наконец Хон сдаться. Его руки скользят по талии Джонхана, крепко обнимая его.       Сначала Юн пытается сохранять дистанцию, но все его усилия оказываются совершенно тщетными.       — Давай зайдем в твою комнату.       — У меня ведь нет иного выбора, верно? — голос Джонхан звучит тихо и едва неуверенно, как будто он изо всех сил старается не спугнуть дикого зверя. — Может, ты все-таки задумаешься о том, чтобы отправиться к себе?       — Нет.       — Точно?       Джису укладывает подбородок ему на плечо и шепчет:       — Отведи меня внутрь.       Между ними повисает тяжёлая тишина. Джонхан тяжело сглатывает, не зная, смеяться ли ему, плакать, прогнать его прочь или просто закрыть глаза и притвориться, что он где-то далеко отсюда.       — Я уже и позабыл о том, насколько невыносимым ты бываешь.       Дверь за ними плотно закрывается, слышится звук защелки. Джису снова трётся щекой о его плечо. Ему становится... тяжело. Сунён, кажется, попал в точку. Джонхан действительно был тем типом парней, которые нравились Джису. И что еще приятнее, Джонхан был настоящим джентльменом, всегда вел себя сдержанно и уважительно. Он всегда ценил в людях внутреннюю силу, проявляющуюся не в громких заявлениях, а в тихой уверенности и уважении к окружающим. И Джонхан, казалось, излучал именно это даже сейчас. Он не был напористым, не пытался привлечь к себе внимание, но его присутствие ощущалось, как теплое одеяло в холодный день. Джису понимал, что это опасно. Он всегда старался держать дистанцию, избегать романтических увлечений, и выходило у него это просто превосходно. Слишком много рисков, слишком много потенциальных проблем. Но что делать, если сердце уже начало биться чаще при одном только взгляде на этого человека? Что делать, если все его рациональные доводы разбивались о тихий шепот внутреннего голоса, который твердил: "Хочется как раньше"?       — Джису, ты пьян.       — А ты — слишком много болтаешь.       — Если я позволю тебе остаться здесь, ты будешь хорошо себя вести?       Хон не отвечает сразу. Вместо этого он наклоняет голову, почти касаясь губами щеки Джонхан.       — А что, если я скажу ”нет"?       Джонхан закрывает глаза. Становится тяжело дышать.       — Тогда я определенно выставлю тебя за дверь. В ответ на эти слова слышится, как мужчины мычит, раздражённо цокает языком. Джонхан чувствует, как тело Джису немного расслабилось, и, сделав последний вздох, сдается.       — Не беспокойся. И не начинай ворчать или давить на жалость — я очень этого не люблю. Я просто хочу убедиться, что ты не упадёшь в обморок в коридоре.       Он проводит его к кровати и осторожно опускает на матрас. Но прежде чем, Юн успевает отстраниться, Джису хватает его за запястье.       — Ты не мог бы побыть рядом?       Джонхан застывает. Он смотрит, как пальцы Джису впиваются в его кожу, и в его взгляде читается безмолвная мольба.       — Чего ты пытаешься добиться от меня?       — Я хочу близости.       — Ты хочешь... чего?       Кажется, в этот миг его лицо заливается краской. То, что он говорит, должно быть, становится слишком тяжёлым грузом для ошеломлённого мозга Джонхана. Кажется, в тот миг, когда Джису тянет его на себя, тот пытается что-то пробормотать, но не может выговорить ни слова.       Это происходит быстро и предсказуемо. Мужчина оказывается с ним в одной постели, почти что укладываясь сверху и ощущая разгоряченный жар от тела под ним. Эта теснота окутывает резко, практически сводя с ума. Руки непроизвольно сжимают его плечи, пальцы впиваются в податливую кожу. Дыхание сбивается, становится прерывистым и каким-то звериным. В голове пульсирует лишь одно желание — слиться, раствориться в этом обжигающем контакте. Как только это желание селится в его голове, то все становится понятно, вся бессмысленность его длительного отрицания выплывает на поверхность, облекая его в жалкого глупца, неспособного сделать первый шаг. Джонхан чувствует, как чужие губы касаются его шеи, оставляя влажный, дрожащий след. Кожа покрывается мурашками, а внизу живота зарождается тугой, нарастающий узел. Все мысли исчезают, уступая место первобытному инстинкту, жажде обладания. Его руки, осмелев, скользят ниже, очерчивая изгибы чужого тела. Он чувствует упругость мышц, дрожь, пронизывающую каждый сантиметр кожи. Ответный стон вырывается из груди Джису, и это словно подталкивает его к безумию.       Он прижимается еще сильнее, чувствуя, как их тела сливаются в единое целое. И вот, когда кажется, что дальше уже некуда, когда дыхание совсем перехватывает, а в голове лишь пелена жаркого тумана, происходит то, чего он так ждал. Губы находят его губы, и в этом поцелуе тонет все: разум, воля, реальность. Только страсть, только желание, только они двое, потерянные, совершенно потерянные.       Джонхан не двигается, пока Джису целует его ещё дважды, и этого, кажется, становится достаточно, чтобы лишить его рассудка. Джонхан хватается его за затылок, притягивает к себе и заставляет их губы сомкнуться плотнее. Поцелуй кажется ошеломляющим. Джонхан тает в этих объятиях, теряет в них себя.       О, черт возьми.       Джонхан знает, как целоваться, и прижимает мужчину к себе, обласкивая его губы.       Несмотря на взаимное сумасшествие, Джису приходится замереть, чтобы заставить его сдвинуться с места плотно усесться на него верхом.       — Скажи мне честно, если ты против. И знай, что это не простой пьяный порыв. Я не могу оторвать от тебя взгляда в толпе, не могу не искать тебя на мероприятиях, не могу не желать увидеться с тобой после долгих поездок. Я понимаю, как глупо это звучит, каким жалким кажусь я, ни разу про это не рассказав, но я в самом деле хочу этой близости. Я бы... я бы хотел быть тем, кто готовит тебе завтрак по выходным, наслаждаясь тишиной утра и твоим сонным взглядом. Тем, кто знает все твои любимые песни и может угадать твое настроение по едва заметному движению бровей. Я готов принять любой ответ.       — Ты хочешь, чтобы я был на тебе верхом?       Джису сглатывает.       — А ты... сможешь?       Джису, должно быть, не так уж сильно переживал из-за этой чепухи. В конце концов, Джонхану хватило лёгкого кивка, его схватили за бёдра и направили. Это ощущается тесно, и одежда становится неудобной, особенно из-за перчаток, которые Хон всегда носил на себе, практически не снимая. Джису безмерно хочется касаться кожей к коже. И кажется, что если он этого не сделает, то небеса низвергнуться прямо на них за этот кощунственный поступок. Джонхан успокаивает его, снова поцеловав и обхватив за бёдра, чтобы прижаться плотнее. Джису стонет, сжимая пальцами бедра Джонхана.       Он не представлял, что это будет так возбуждающе. А он представлял.       Юн недолго, но крепко ерзает поверх него, чувствуя, как выпуклость, образовавшаяся под тканью тонкой домашней одежды, прижимается к его ягодицам. Его лицо расплывается в такой улыбке, какую Хон Джису не видел никогда в своей жизни — готовой и вожделеющей. Сердце Джису колотится, словно загнанная птица, то ли от этой улыбки, то ли от количество выпитого алкоголя. Он не отводит взгляда от мужчины, боясь пропустить хотя бы мгновение этого безумия. Внутри поднимается волна, сметающая все на своем пути — возбуждение, влюбленность и ожидание. Остается лишь одно — необузданное желание, требующее выхода. Джонхан наклоняется ближе, его дыхание обжигает щеку Джису. Он шепчет что-то неразборчивое, слова тонут в нарастающем гуле в ушах. Джису чувствует, как чужие руки скользят по его груди, притягивая ближе. Он прикрывает глаза, отдаваясь на волю этому водовороту чувств.       — Ты быстрее, чем я думал, — мягкий голос Джонхана обволакивает.       Джонхан оценивает этот момент, медленно покачиваясь на чужих бедрах и издавая пару высоких стонов.       — Тебе нужно остановиться. Я не вынесу так долго, если ты продолжись безжалостно меня дразнить.       Вздыхая в ответ на сказанное, Джонхан буквально заставляет себя сидеть неподвижно. Возбуждённый член оказывается прямо меж его ягодицами. Джису облизывает пересохшие губы.       — Разве ты не хочешь заняться сексом?       — Да. Но ты мне так и не ответил.       Приходится сглотнуть. Причиной этой иссушающей страсти становится не только улыбка Джонхана. Весь он превращается в человека, которого невозможно не желать. Того, кто умеет филигранно пользоваться и своей красотой, и голосом, и взглядами, не давая "жертве" и шанса в игре против его. Он возбуждает, не позволяя иметь над ним контроль. Каждое его движение, каждый поворот головы — выверенная провокация, от которой мурашки бегут по коже. Он знает, что производит эффект, и наслаждается этим знанием, дразня и маня одновременно. Его глаза — это нечто. В них читается и нежность, и страсть, и какая-то хитрая искорка, говорящая о том, что он готов на все. Голос — бархатный шепот, обволакивающий и проникающий в самые глубины души. От него по телу пробегают электрические разряды, заставляя сердце биться быстрее. И в этом его мастерство — в умении владеть собой и ситуацией, оставаясь при этом неприступным. Он дает понять, что готов поддаться, но лишь при условии, что ты будешь достоин этого. И это делает его еще более желанным, превращая его в недостижимую вершину, которую хочется покорить любой ценой.       Он — само искушение, перед которым невозможно устоять, и ловушка, в которую хочется попасть.       — Я бы с удовольствием, но ты пьян. Это было бы злоупотреблением доверием моего... драгоценного друга. Я не могу так поступить.       Ух ты, какой же заботливый. Он ведет себя так, будто сам несет ответственность за возникшую меж ними ситуацию.       Джонхан смеется над ним, обхватывает его щёки ладонями, наклоняется вперёд и начинает покрывать его лицо влажными и игривыми поцелуями, перед которыми Джису не может устоять. То, что Хон тянется к его губам каждый раз, когда мужчина отстраняется, становится доказательством того, что он совершенно нетерпелив.       Его тело содрогается под его руками. Джонхан не может остановиться; его бёдра двигаются по кругу, прижимаясь к члену Хон Джису. Он спешно, безумно спешно начинает его раздевать. Джису не сопротивляется, он лишь смотрит на Джонхана, завороженный его безудержным порывом. В его глазах плещется смесь восторга, нежности и отчаяния. Когда рубашка оказывается на полу, Джонхан набрасывается на него, как голодный зверь. Его губы обжигают кожу, оставляя за собой дорожку мурашек. Он целует его шею, плечи, грудь, не пропуская ни единого сантиметра. Джису стонет, откидывая голову назад, позволяя Юну делать с собой все, что тот пожелает. Затем Джонхан принимается за штаны. Ткань скользит вниз, обнажая его возбужденное тело. Джису чувствует, как его член пульсирует, готовясь к долгожданному соединению. Он притягивает Джонхана ближе, впиваясь пальцами в его волосы. Джонхан отвечает на его прикосновения, углубляя поцелуй. Он чувствует, как Джису бьет тремор в его руках, и это лишь подстегивает его страсть. Он шепчет ему на ухо чертовы непристойности, заставляя его пьяно краснеть и возбуждаться еще больше. Он знает, что Джису принадлежит ему целиком и полностью, и готов воспользоваться этой властью.       Они лишают друг друга не только одежды, но и белья.       — Неужели перспектива оказаться здесь в таком виде передо мной не внушает тебе сомнений? — мужчина проговаривает это, сползая вниз. — После стольких пережитых событий, после гордости, пыток или страха, ты все равно здесь. Очаровательно.       — Бояться — глупо.       Ответ кажется более, чем очевидным.       Джонхан отстраняется на мгновение, чтобы взглянуть в глаза Джису. В них он видит отражение собственной страсти, неутолимую жажду и полную отдачу. Он понимает, что сейчас они едины, что все барьеры между ними рухнули, оставив лишь чистое, необузданное желание. Он берет его член в руку, нежно поглаживая его большим пальцем. Джису вздрагивает и издает сдавленный стон, руки его гладят чужую скулу, как могут — как дотягиваются. Джонхан наклоняется и целует головку его члена, дразня его, доводя до грани. Он чувствует, как Джису напрягается всем телом, готовясь взорваться от удовольствия.       Но Джонхан не спешит.       Он знает, что нужно растянуть это мгновение, насладиться каждой секундой. Он поднимается и смотрит на Хон Джису откуда-то издали, любуясь его обнаженным телом. Он видит, как его глаза горят, как губы приоткрыты в ожидании. Пьяный, пьяный дурак. Джонхан чувствует, как кожа Джису вздрагивает под его прикосновением. Он играет с ним, распаляя его, не давая ему полного удовлетворения, пока тот не начинает стонать, умоляя о большем. Джонхан усмехается, наслаждаясь контролем, который он имеет над ним в этот момент.       Ох.       Может, Джонхану укусить его? Или еще поцеловать? Поддразнить его еще чем-нибудь. Честно говоря, в его голове эта близость приобретала оттенок чего-то давно желанного, приятного и не столь отягощающего, чем могло бы показаться. Он чувствовал, как сердце стучит в унисон с дыханием Джису, таким неровным и прерывистым. Быстрым. В воздухе витает напряжение, тонкое и ощутимое, словно натянутая струна, готовая в любой момент лопнуть от малейшего прикосновения. Джонхан поднимается обратно, нависая над его бедрами, медленно проводит пальцами по щеке Хона, ощущая мягкость его кожи, и замечает, как и сам взрагивает от касаний, когда чужие руки скользят по его спине и перетекают на поясницу. Они не торопятся спускаться дальше, но это непременно наступает. Джису гладит его ягодицы, и ему хочется выгнуться навстречу этим рукам, прогнуться в спине и попятиться назад, заставить прижать его к груди, прижать к паху, трогать, трогать и снова трогать. Что-то внутри него все же борется. Одна часть жаждет немедленно сократить это расстояние, утонуть в его объятиях, снова почувствовать вкус его губ. Другая же, более осторожная и робкая, опасается разрушить ту хрупкую связь, что между ними возникла. Страх спугнуть, оттолкнуть, увидеть разочарование в его глазах оказывается почти невыносим.       Но желание пересиливает.       — У меня есть… смазка во втором ящике прикроватной тумбы. Я могу ее достать, и мы совершим то, что ты пожелаешь.       Джису усмехается ему в ответ.       — Ты не выглядишь, как человек, который испытывает желание так часто, чтобы держать подобные вещи так близко к кровати.       — Может быть. Ты не прав. Это совершенно нормальные потребности, в которых я не стану себе отказывать. Знаешь ли, я вообще не люблю в чем-либо себе отказывать.       Джонхан убирает от него руки и перелезает к комоду, на котором лежат длинные чёрные кожаные шнуры. Он находит смазку в том самом втором ящике, зная, что Джису скорее будет болтать, чем полезет за ней. Но его внимание снова привлекают шнуры.       Хон поднимает на них взгляд почти что машинально.       — Что это? — со скепсисом спрашивает он.       — Ах, ты об этом. Это поводья для лошади.       — Надо же, какой ты, оказывается, теперь преданны наездник. Неужели именно поэтому ты решил меня оседлать?       — Ты напрашиваешься на то, чтобы тобой поводили.       Джонхан возвращается к нему, держа длинные кожаные поводья в руках. Джису следит за каждым его движением, выжидающе глядя на него, когда тот останавливается перед ним. Он наверняка будет милым и послушным, если начать с ним это игру. Впрочем, прямо сейчас он таким и кажется, ожидая всего, что тот делает, даже несмотря на то, что его тяжёлый член упирается ему в низ живота.       — Ты наверняка шутишь?       Джонхан не похож на шутника.       Вопрос отпечатывается неявным сомнением. В Джису не прибавляется уверенности, но в конце концов он дает этому произойти. Джонхан выглядит беспечно довольным, перекидывая один из поводьев ему за спину и протягивая через плотные, не слишком большие бицепсы, испытывая огромное удовлетворение, когда остается лишь затянуть пряжку на его открытой обнаженной груди. Он знает, что Джису силён. Достаточно силен, чтобы сбросить его с себя, прижать к кровати и заставить перестать дурачиться. Но еще Джонхан знает, что его прихоть будет безоговорочно удовлетворена. В этом и заключается суть этой ночи, негласное соглашение, где правила устанавливает Джонхан, а Джису, с неизменным стоицизмом, их принимает, потому что прекрасно знает — если силой сорвать с Джонхана эту маску, то ни к чему хорошему это не приведет. И возможно, сейчас их игра доведет их до грани, будет балансировать на тонкой нити между удовольствием и опасностью, но именно это будет будоражить их кровь.       Джису слегка шевелится, и кожа натягивается на его груди. Джонхан чествует, как огонь в его нижней части живота разгорается ещё сильнее. Он проводит пальцами по его щеке, и нежно целует в уголок губ. Джису не отвечает, не двигается с места, лишь слегка прикрывает глаза, позволяя Джонхану продолжать. Эта пассивность, кажущаяся безучастность, лишь подстегивает его. Джонхан целует его снова, на этот раз глубже, настойчивее. Он почувствовал, как Джису, наконец, подается вперед. Тогда Джонхан прикусывает его нижнюю губу, слегка, снова дразняще. И в этот момент он видит, как в глазах Джису мелькает искра, та самая, которую он так долго искал. Искра желания, похоти, готовности отдаться.       Он был умницей. Он заслужил это.       Хон трёт руки в перчатках о бёдра.       Его член превосходит все ожидания Джонхана. Он кажется не слишком толстым, но длинным. На коже проступают вены, и о… его яйца тяжело свисают, ложась на матрас.       Восторг.       Джису медленно стягивает перчатки, прежде чем снова прикоснуться к Джонхану. Одна из них падает на смятую простыню, вторую он стаскивает зубами, и под ней блестит серебро подаренного кольца. Взгляд Юн Джонхана невольно скользит ниже, к ладоням. Они оказываются испещрены шрамами — тонкими белыми линиями, рассказывающими историю, которую Джису не любил вспоминать. Лишь единицы знали, откуда они взялись. Кажется, это случилось около трех лет назад, когда их клан переживал трудные времена. Во время одного из заданий их захватили враги. Пытаясь выудить информацию, неприятели прибегли к жестокости. Джису помнил только обжигающую боль, когда огонь касался его рук.       — Все в порядке? — прошептал он хриплым голосом.       Джису кивает       — Да, все хорошо. Это ничего не значит. Не обращай на это внимание.       В ответ он получает кивок, полный сомнений.       — Ты уверен в этом?       — Пожалуйста, Джонхан.       Три года назад, когда клан переживал не лучшие времена, случилось непоправимое. Во время одной из миссий Джису и его товарищи попали в плен. Враги, жаждущие информации, не гнушались жестокости. Джису до сих пор помнит только обжигающую, невыносимую боль, когда пламя коснулось его рук. Воспоминание об этом моменте преследует его и по сей день, несмотря на то, что операция по их спасению была безусловно превосходно проведена. Шрамы, оставшиеся после пыток, были не просто физическими отметинами. Они стали постоянным напоминанием о его слабости, о том, что он не смог защитить своих товарищей, не смог устоять перед болью. Каждый раз, когда он смотрел на изуродованные руки, его охватывала волна стыда и гнева. Стыда за то, что он сломался, гнева на врагов, но больше всего — на самого себя. После освобождения, когда клан с трудом восстанавливался, Джису чувствовал себя чужим. Он видел сочувствие в глазах семьи, но это лишь усиливало его чувство вины. Он знал, что они считают его героем, выжившим в аду, но сам он чувствовал себя сломленным, опозоренным.       Джонхан берет его за плечи, слегка наклоняется, чтобы тот оперся на его грудь, и тянется за смазкой, которую оставил на кровати. Он знает, что ставит его в неловкое положение, но ему слишком хотелось позабыть обо всем сложно, о всех отягощающих обстоятельствах.       Он смазывает пальцы холодной смазкой заводит руку назад, разминая собственный сфинктер, поигрывая с краями, прежде чем ввести внутрь два пальца и застонать. Благодаря такому положению он прекрасно слышит, как Джису сглатывает, и почти может поклясться, что чувствует, как учащается его пульс. Шершавые руки Хон Джису гладят его бока.       — В следующий раз тебе придется сделать самостоятельно это для меня.       Джису пытается посмотреть на него, разглядеть его лицо, но Джонхан оказывается слишком занят, потираясь щекой о его плечо и пытаясь облегчить ему задачу.       — В следующий раз?       Джонхан мог бы посмеяться над тем, как обнадеживающе это прозвучало, но сейчас он может только стонать, когда находит особенно чувствительное место.       Его бедра давят на Джису по бокам, пытаясь сомкнуться от желания, но он терпит это.       — Думаю, достаточно.       Конечно, Джонхан, сидящий на нем верхом, не может не выглядеть прекрасно. Волосы стекают до его плачей, рассеиваются ниже шеи. Обнаженное тело кажется гибким и тонким. Он напоминает дикого кота, прирученного на короткое время. Кожа, обычно скрытая под слоями дорогой ткани и тщательно подобранных украшений, сейчас дышит свободой, хоть и ограниченной тесным контактом с чужим телом. Каждый вздох дается с усилием, каждый мускул напряженно пульсирует, пытаясь удержать равновесие и контроль над ситуацией. Его глаза, обычно внимательные и расчетливые, сейчас горят лихорадочным огнем. В них пляшут черти. Джису выглядит озабоченным его растяжкой, но Джонхану словно бы всё равно. Он подбирает пальцами его твёрдый член, берет его в руку и приставляет к себе, едва касаясь сфинктера. Джонхан заставлял себя сжать губы в тонкую линию, медленно двигаясь на бедрах у Джису, чтобы принять его член. Поводья он нервно, болезненно натягивает на себя. Из его рта вырывается жалобный стон, когда его ягодицы, наконец, соприкасаются с его тазом.       — О, Боже, — нервным, резким выдохом слова вырываются из его груди. Джонхан не ослабляет натяжения кожаных шнуров, чуть отклоняясь назад, чтобы начать двигаться вверх и вниз. Джису приходится прикусить губу. Они оба знают, что это было поспешно; ему следовало лучше подготовиться, прежде чем садиться на него. Джонхан ощущает, что медленно сходит с ума. Его тело дрожит; только благодаря силе Джису он может оставаться в сознании и продолжать настойчиво изображать из себя властолюбца. Джису не прикасается к нему, потому что не может, чувствует это недозволительным, но не сводит с него глаз, наблюдая за ним, словно ожидая момента, когда Джонхан внезапно кончит.       Джонхан знает, что этот момент настанет; он играет с огнём, чтобы добиться этого, и ему всё равно на последствия, но это не мешает ему наслаждаться тем, что Джису в его полном распоряжении. Ведь постепенно он начинает двигаться внутри него.       Начинает катать его верхом на своих бедрах.       Сначала медленно, без напора, заставляя Джонхана выдыхать прерывисто, цепляясь за поводья, затем ускоряясь. Джонхан чувствует каждый толчок, стонет от болезненного удовольствия, и это опьяняет его сильнее вина, сильнее винных пьяных поцелуев. Хон придерживает мужчину за талию, направляя его движения, пока тот не осмелеет и не начнет сам задавать темп. Комната наполняется звуками их дыхания, тихими стонами и шлепками тел. Джонхан закрывает глаза, позволяя себе полностью погрузиться в этот момент. Джису чувствует, как Юн дрожит над ним, как его пульс учащается, как тело напрягается в предвкушении. Он оставляет шлепок на его бедре и чувствует, как тот вздрагивает в ответ. В этот момент они существуют только друг для друга. Нет прошлого, нет будущего, есть только настоящее, горячее и всепоглощающее. Джонхан знает, что после этого все изменится, но сейчас его это не волнует. Он хочет лишь одного — чувствовать Джису, его тепло, его близость, его полное доверие.       Толчки становятся сильными и быстрыми.       — Джису! Ах… м-м-м… Джису! Подожди! — умоляет Юн, скуля и едва удерживая равновесие, пока двигается вверх и вниз. Шум наполняет его уши и комнату, доказывая, что в него вторглись и присвоили его так глубоко, что он ничего не может с этим сделать, чтобы предотвратить. Он пытается наклониться вперёд, чтобы удержаться на коленках и не упасть, но Джису оказывается так настойчив, что ему приходится остаться на месте и принять его. — О боги!       — Тише. Пожалуйста, тише, — просит Хон, чувствуя, как натяжение поводьев ослабевает. — Мы на общем этаже.       Джонхан кивает тяжелой головой, закрывает глаза и открывает рот, чтобы застонать без всякого притворства. Это оказывается жестоко. Его эрекция бесполезно бьется о живот Джису, пока член внутри него доставляет ему удовольствие. Джонхан ловит себя на том, что наслаждается тем, как он заполняет все его изнутри, заполняет его так, что он боится так запросто кончить.       — Ммм... нет! Простит, пожалуйста. Умоляю, прости меня. Прости.       — Черт возьми.       Поводья оказываются выпущены. Юн Джонхан пошатывается, почти укладываясь на грудь Джису. Он прикусывает нижнюю губу, собрав все оставшиеся силы, чтобы подняться. Хон берет его долго, доводя до исступления.       Жаркая волна прокатывается по телу, обжигая изнутри. Каждый нерв пульсирует в унисон с учащенным сердцебиением. Комната плывет перед глазами, окрашиваясь в оттенки красного и оранжевого. Он чувствует, как чужие сильные руки обхватывают его талию, поддерживая, не давая упасть в пропасть наслаждения. Джису шепчет что-то на ухо, слова тонут в гуле крови, стучащей в висках. Джонхан не в силах разобрать ни единого звука, лишь чувствует теплое дыхание на своей коже. Он откидывает голову назад, позволяя Хону полностью завладеть собой. Движения все становятся более резкими, уверенными. Границы между реальностью и вымыслом стираются, оставляя лишь животную страсть и безудержное желание. Джонхан стонет, выгибаясь в спине, пытаясь ухватиться за ускользающую нить контроля.       Взрыв. Яркая вспышка. И полная, всепоглощающая пустота.       Семя стекает по его бедрам густой каплей и падает на живот мужчины, когда тот выходит из его тела. Его собственный оргазм наступает лишь после долгого, протяжного стона.       Постепенно сознание возвращается, просачиваясь сквозь пелену измотанности. Джонхан лежит, тяжело дыша, ощущая влажность на своей коже. Джису нежно целует его в шею, укрывая пледом.       Он чувствует себя опустошенным и невероятно счастливым одновременно. Тишина в комнате давит на уши, нарушаемая лишь сбивчивым дыханием двоих. Джонхан прикрывает глаза, пытаясь собрать рассыпавшиеся осколки себя воедино. Каждый мускул ноет, требуя отдыха, но в душе царит умиротворение, глубина которого пугает и одновременно завораживает. Он чувствует себя обнаженным не только физически, но и духовно, словно Хон вывернул его наизнанку, обнажив самые сокровенные уголки души. Джису продолжает осыпать его нежными поцелуями, словно боясь спугнуть момент. Его прикосновения легкие, трепетные, словно прикосновения крыла бабочки. Джонхан прижимается к нему ближе, ища заботы и опоры в этом тихом омуте близости. Он чувствует себя зависимым от этих ласк, словно от глотка воды в пустыне.       Медленно открыв глаза, Джонхан видит над собой спокойное, почти что абсолютно трезвое лицо Джису.       В его глазах плещется нежность, но также и тень беспокойства. Он тянется рукой к его щеке, невесомо касаясь кончиками пальцев.       — Все хорошо? — шепчет Джису, и в этом вопросе столько заботы, что у Джонхана перехватывает дыхание. Он кивает, улыбаясь уголками губ. Все хорошо. Сейчас, в этот самый момент, все просто идеально.       Он притягивает Джису к себе, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность и любовь. Этот момент — их маленький секрет, их тихая гавань, где они могут быть собой, без масок и притворства. И Джонхан знает, что он никогда не променяет это ни на что в мире.

***

      — Мне всё равно, кто из вас пригласил Джисуа выпить. Вы оба виноваты. Это последний раз, когда вы игнорируете мои приказы. Вам ясно?       — Да, конечно.       — Понятно.       И Сунён, и Джису проговаривают это показательно раскаянно. Как и ожидалось, было очевидно, что их отругают за то, что они вчера пропустили ужин.       Мингю вздыхает. По его лицу заметно, как он любит примерять на тебя эту маску большого босса мафии, создавая вокруг себя атмосферу власти и давая себе изредка поругивать своих коллег.       Его кабинет, обычно залитый солнечным светом, сейчас погружен в полумрак. Тяжелые шторы плотно задернуты, отсекая любопытные взгляды и создавая ощущение изоляции. На большом дубовом столе, отполированном до блеска, возвышается стопка бумаг, аккуратно перевязанная шелковой лентой. Это контрастирует с беспорядком, царящим в его голове. Он поправляет свой дорогой пиджак, пошитый на заказ, и окидывает взглядом отражение в темном стекле окна. В его глазах пляшут искры, смесь натянутой серьезности и азарта. В комнату проникает слабый аромат сигар, напоминая о его отце, который когда-то сидел в этом самом кресле, плетя сети власти и влияния. Мингю вырос, наблюдая за ним, впитывая каждый жест, каждое слово, каждое движение. Теперь его очередь. Он должен быть сильным, решительным и беспощадным. Правда, остается все тем же молодым дурачком.       — В любом случае, вчера вечером я хотел сообщить вам хорошие новости, но не смог, потому что наши господа информаторы решили, что исчезнуть — это отличная идея, — Мингю снова ворчит на них, встречаясь со смиренным взглядом Хон Джису и с баловно-бегающими глазами Квон Сунёна. — Мы начнём давать больше работы другим членам семьи, так что вершина семьи будет работать отсюда. Из Сеула.       — Что ты имеешь ввиду? — Хон задумчиво хмыкает, хмуря брови. — Мы все будем работать из Сеула?       — Правда что ли? — вдруг оживляется Сунен. — Никаких больше длительных поездок?       — Да, — усмехается в ответ Мингю, выглядя откровенно по-мальчишески веселым. — Это значит, что мы все останемся вместе надолго.       Джису ловит взгляд Джонхана, ехидно улыбаясь куда-то в книжку, украденную с рабочей полки Мингю.       Несомненно, это исключительно хорошие новости.