Бестия

И вот, значит, какао.

      Его и пьет. Она сидела, пила какао. Шоколадный напиток. Молоко приятно слегка обжигало кончик языка при дегустации. Такой сладкий, темный, вкусный, горячий — аж оторваться невозможно. Прямо бесит. Бесси делает жадный глоток и с яростным стуком ставит кружку на стол, не обращая внимания на мелкие брызги, обжигающие пальцы.       Кажется, кто-то забросил в ее корзину угли, и сейчас они тлеют в цветах, раскаляя и без того не холодную голову. Но нет. Никто ничего в неё не бросал. Это лишь ее собственные мысли, кипят, как кровь в жилах, а метафорическим углем является она сама. Бесси снова делает глоток, вновь пробуя какао на вкус и пытаясь понять, почему… Почему какао ей так нравится.       И почему всем нравится Кокоа?       Какао — отличный способ успокоить нервы. Ароматное, сладкое. Сахар попадает в организм и определяет глюкозу в кровь; повышается уровень инсулина, который, в свою очередь, в шустром темпе доставляет глюкозу внутрь клеток тела. За счет этого вырабатывается серотонин — гормон спокойствия. А вместе с сахаром в крови взлетает и дофамин — гормон счастья. Вот и ответ, почему ей так нравится запивать свое горе с помощью какао. Вместе с теплом, разливающемуся по телу, оно приносило с собой ощущение мира и радости… Но лишь на время. Как только её организм переработает всю глюкозу в крови, необратимо придёт и удушающее опустение, на вкус и запах напоминающее лишь тлен. Её настроение неизбежно упадёт в ту же бездну, откуда на пару минут проклюнуло окошко в море умиротворения.       Краткий, быстрый способ утолить боль.       Стакан опустел. Душа — тоже. Вместе с ними ушло и чувство защищенности от острых углов мира, с которыми нежная оболочка корзины не способна столкнуться. Просто не переживет. Бесси нервно налила молоко вновь, переливая через край; насыпала пару ложек сухого какао-порошка, часть которого просыпался мимо из-за предательской дрожи в руках. Остервенело размешивала и пила холодным, с такой жаждой, словно пьёт в последний или первый раз в жизни. Ей хочется почувствовать это — счастье.       Даже если всего на мгновение, даже если не в полной мере, и даже если это превратится в разрушительную зависимость от сахара.       Капли шоколадного молока пачкали белую кофту, а наполовину допитый напиток падает с рук. Его вместилище, прозрачный стакан, звонко разбился о кафель кухни. Жидкость, освободившись из определённой формы, лужицей потянула свои тёмные щупальца в стороны. А осколки в блестели так, словно на этом самом полу Бесси разбила звезду.       Ей нравится какао. Почему же всем остальным так нравится Кокоа? Это справедливый вопрос, который корзинка себе задавала не раз. И теперь понимает.       Кокоа тёплая. Не только буквально. Ее характер мягкий, осторожный, но приятный — вызывает доверие. Она не скрывается в тени. Она, напротив, врывается в чужие жизни ласковым солнышком, и греет их своими лучами, огненными крыльями обнимая всех в своей досягаемости. Взвешивала в каждой бурей рвущей душе весы спокойствия и счастья, становилась крепкой опорой и без преувеличения прекрасной подругой. Становилась их зависимостью. Без неё другие ощущали себя пустыми.       Она — их какао.       Бесси села на стул, с которого ранее подскочила в попытках спасти стакан. Ему уже не помочь. Ей — тоже. Она тоже разбита. Потому и безвольно возвращается на место, в свою пучину мучительной зависти, в которых терялась в ощущениях жизни чужой тени. Поставила локти на стол, закрыв лицо ладонями, чтобы скрыть поплывшие на широко распахнутых глазах слезы. Но их все равно никто не заметит.       Да никого, собственно, рядом и нет.       Бесси очертила свой обширный, внушающий круг, в который никого не пускала, и теперь, возможно, даже сожалела об этом. Будь рядом Кокоа… Слезы безудержно капают на стол, на обособленные друг от друга озера разлитого какао. О том, что она плачет, выдают лишь подергивающиеся в нарастающей истерике и молчании хрупкие плечи. И вот, склонив голову в болезненном хрипе, гром в душе взметается молнией, и корзинка наконец-то взвывает.       Воет так, что кровь в жилах стынет.       Крики отражаются от стен, неприятно звеня в барабанных перепонках, или что там у тунов вместо них. Бесси надрывно рыдала, запрокидывая голову назад и остервенело кричала на потолок. Да так, что тот, казалось, должен был уже оскорбиться и рухнуть на неё, но, пожалев, внимал к чужой боли. Слушал все её оскорбления и бесконечный поток обвинений, оторванных от реальности и здравого смысла.       — Приторная мразь! Да чтоб ты сдохла! — ноет, одновременно смеётся, плачет, и вдруг замолкает.       Взгляд опустошенно глядит вверх, давая безмолвным слезам скатывается по щекам, капая на расправившуюся грудь. Руки плетьми повисли с плеч. Корзинка безвольно откидывается на спинку стула, который, не выдержав такого доверия, запрокинулся назад. Деревяшки убились о плитку. Затылок больно стукнулся об кафель, ненадолго вырвав из истерии и собрав некоторые мысли в относительный порядок.       Она лежала, раскинув руки в стороны, не обращая внимания на задравшийся подол её нежного, цветочного платья. Вдруг стало так спокойно, и лишь легкий звон в ушах напоминал о том шквале страстей, которые до сих пор отражались от стен призрачным эхом её собственных криков и воплей боли. Сильной, душевной боли, от которой уязвимое девичье сердце готово было расколоться, как и её разум.       В беспамянстве Бесси провела удивительно недолго. Равнодушно поднявшись с потрескивающей кухонной мебели, корзинка устало окинула взглядом масштаб созданных на чужие головы проблем. Один разбитый стакан, лужа какао, да стул с двумя сломанными задними ножками. Ко всему прочему — небольшое красное пятно, растекающееся на ближайшем к месту падения осколке.       Бесси без интереса подняла левую руку, и заметила, как лёгкий рукав стремительно пропитывается ее кровью. Но ей отчего-то стало так все равно, что даже смотреть под слегка порезанный рукав не захотелось, как и убирать беспорядок — даже на мгновение проклюнувшая вина перед двумя хозяевами кухни не остановило бредущий в полубреду труп, направляющийся прочь из помещения.       Ей плохо. Ей хочется уйти.       А Кокоа, будь она тут, помогла бы. Бесси прошипела, выгнав мелькнувшую в остатках здравого смысла отвратительную мысль. Она — не Кокоа. И потому никому не нравилась. Однако все же остановилась, измученно посмотрев на подсобку. Она — не Кокоа.       Не Кокоа…       Гневно открыв дверцу, корзинка достала оттуда совок и метлу. Быстро, как могла тщательно подмела осколки, протерла стол и пол какой-то тряпкой, которую вместе со стеклом выбросила в мусорку. Затем грубо выкинула сломанный стул и принадлежности уборки обратно в кладовку, не особо заботясь о том, что деревянный конь поломался ещё сильнее. Его уже итак только чинить, так какая разница, насколько кардинально?       Захлопнув дверь в кухню, Бесси без желания жить вновь двинулась в неопределённом направлении. У неё не было как таковой цели, только желание уйти прочь от места, где она ощутила такую бурю эмоций. Инстикты самосохранения гнали прочь. Прочь от любого напоминания, как она ненавидит свою бывшую подругу, которая, скорее всего, даже не знает о своём сменившемся статусе.       Не знает, что перестала быть близкой уже довольно давно.       Бесси просто шла вперёд. Слезы высохли, взгляд приобрел холодную и жестокую решимость. Или равнодушие. Она сейчас не шибко интересовалась собственными эмоциями, потому как достали они её изрядно. Остановилась лишь в тот момент, когда в поле зрения попался живой, посторонний объект. И нежелательный.       Шоколадный. Тот, что пытается забрать у неё то, что принадлежит ей!       Крольчиха сидела за детским столиком, одинокая, но все такая же улыбчивая. Рисовала что-то, весело подергивая маленьким забавным носиком под какой-то собственно напеваемый мотив. Даже слегка пританцовывала, сидя на коленях. На её фоне стоявшая в ступоре Бесси выглядела, как жуткая статуя.       Её присутствие Кокоа заметила не сразу и даже не услышала, как корзинка подкралась сзади.       — А? — испуганно обернулась шоколадная, когда об её бедро что-то стукнулось. Что-то оказалось ногой, которая не так уж и легко её пнула. — Бесси, это ты, что ли?       Вместо членораздельного разумного ответа прямо в щеку Кокоа прилетел не желающий дискутировать кулак. Точнее, должен был в щеку; однако испугавшаяся мишень рефлекторно попыталась увернуться, и удар на себя принял ее висок. Удар такой силы в столь опасную часть головы мог и убить кролика, между прочим. Что, похоже, и произошло — Кокоа швырнуло на стол, откуда она безжизненно сползла на пол, оставив шокированную Бесси в повисшей тишине.       Кокоа лежала на животе, неестественно неподвижная, и изумленный взгляд её был пугающе открыт. Блеск в них быстро потух, и глаза наконец хотя бы закрылись.       Бесси сначала погрузилась в недоумение, а затем стремительно пришла в себя, словно ее с огромного медного таза окатили ледяной водой, и шибанувший из потока осколок льда привел-таки ее в цивилизованные чувства. Отшарахнулась от жертвы своей ярости она так, словно убила её. А может, и правда убила! Дыхание сбилось, одни мысли сменились на другие. Бесси почти воочию увидела, как бы развернулась сцена, не будь она настолько поспешна: Кокоа бы заметила кровь на руке своей подруги, и тотчас подорвалась ей помочь. Возможно, даже умудрилась бы успокоить. Но так или иначе корзинка покинула бы её раньше, чем та предложила пройтись по ночному Гарденвью, или…       Бесси склонилась над, искренне надеясь, что не трупом, и внимательно вгляделась в её лицо.       Носик кролика слегка заметно нервно подергивался, зажмуренные веки трепыхались, вроде крыльев бабочки, а бока вздымались в тяжелом дыхании — и этого хватило, чтобы Бесси снова почувствовала какой-то гадкий прилив ненависти. Какая же живучая дрянь. Брезгливо поморщившись, словно смотрела корзинка не на туна, а на какой-то невразумительный коктейль из отвратины, Бесси ногой перевернула лежащее тело и наступила той на живот. Его владелица в ответ на внешнее воздействие никак не отреагировала, лишь болезненно простонала. Угроза чужому здоровью опасно перевалила весь вес на надавливающую ногу, словно пыталась раздавить Кокоа, как мерзкое насекомое; но отшатнулась, обратив внимание на предмет недавней активности крольчихи — лист бумаги на низком столике.       Оказался лист не столько порывом творчества, сколько списком планов. Из рисунков красовались только всякие декоративные зарисовки вокруг. Сам список гласил следующее: «план примирения». Судя по рисункам цветов и корзин, предельно ясно, на кого планировался захват.       Фыркнув в каком-то смятении, Бесси жалобно обняла себя за содрогающиеся плечи. Нет, в прямом смысле смятении — она совсем не понимала, какую эмоцию должна сейчас ощущать. Вину за содеянное? Точно нет, жертвой Бесси уперто считала саму себя, и никого иного. Жалость? Кокоа ведь, как ущербный паразит, забирала у неё все — внимание, друзей, любовь, весь позитив её жизни, и явно не заслуживала жалости со стороны своей жертвы. Обиду? Решив, что Кокоа недостойна такого сложного анализа, цветочная вовсе не фея ещё раз точно убедилась, что жертва ее обид жива и не собирается откидываться в ближайшее время; а затем поспешила удалиться, надеясь, что та по пробуждению сочтет произошедшее за кошмар.       Не хотелось думать, что в глубине души надеется она больше на первую часть идеи, чем на вторую.       Шаги тихо, но неохотно отдалялись, возвращаясь во тьму.       Уходящая угроза не раз останавливалась, подолгу прожигая лежащее у столика тело тяжелым взглядом. Его агрессивная мощь ощущалась на вздыбленном затылке, на скрещенных и хрупко дрожащих лопатках, на крутящихся невидимых мыслях ужаса и страха. От него хотелось скрыться, и не важно, каким путем — слиянием с ковром или побегом. Но было слишком рано. Еще долго после ухода обидчика Кокоа не решалась признать себя живой. Она не теряла сознания, когда получила едва ли не смертельный удар — какой-то вспыхнувший из глубин инстинкт потребовал от неё весьма убедительно изобразить мертвую, и лежать смирно, не издавая ни звука. Этот инстикт оказался убедительнее разума: тот в момент опасности истерично требовал бежать, как куропатка, в любую из доступных сторон, а не внимать к неразумной неподвижности. Но пришлось проигнорировать пульсирующую боль, и делать то, что велило ее упрямое тело.       Вдруг хищник уйдёт, посчитав такую Кокоа слишком скучной для дальнейшей расправы?       Собравшись с силами и духом, Кокоа приподнялась на дрожащих от пережитого шока локтях. Нерешительно посмотрела в сторону, куда предположительно убралась её… Подруга? Конечно же подруга, это ведь была Бесси. Не обнаружив её взглядом в помещении, крольчиха наконец позволила себе облегченно выдохнуть, а затем и обреченно принять позу сидя. Её мелко трясло и шатало, а голова раскалывалась так, словно её приложили о камень; чтобы не завалиться вновь на спину, шоколадная облокотилась грудью о столик, тяжело дыша и пробуя языком передние зубы. Во рту поселился какой-то привкус металла, хотя ниоткуда кровь не шла. Шишка на виске уже прощупывалась, хоть и не так ярко, как будет завтра.       Настал момент принятия ситуации:       — Какого черта это было? — прошептала Кокоа, а затем мучительно замычала, ощутив, как слова прорезали чуткий слух. — У-у-ум-м…       Зажмурившись, крольчиха подавила приступ тошноты, вызванный болью. Зрение все ещё двоилось и плыло, никак не способное к фокусу на чем-то конкретном. Из неё как будто ненадолго вышибли мозги, и в их отсутствие все вокруг ощущалось тревожно-болезненным — звуки, мысли, яркие пятна перед глазами. Ей даже показалось, что она слышит какой-то звон или писк. Однако все сопутствующее с ударом прошло так же резко, как и началось. Лишь нарастающая шишка и небольшое головокружение остались напоминанием о неприятной ночной встрече.       На мгновение Кокоа даже показалось, что кошмарная сцена ей лишь приснилась, и на самом деле приложилась она об пол. Но не могла же она во сне сделать настолько устрашающий кульбит, расшибив голову на мягком ковре? Бесси была, и это факт. Насколько грустный — придётся разбираться позже. А сейчас избитой нужно добраться до кухни, чтобы взять с морозильной камеры что-то ледяное; иначе следующим утром рисовалась перспектива отвечать каждому на вопросы касательно выросшей за ночь шишки на виске.       Рассказывать кому-то правдивую историю вовсе не хотелось, а врать — и того меньше.       До кухни добиралась крольчиха очень долго. Хоть к телу вернулась подвижность, а к голове — разум, её все ещё не покидал пережитый шок. Она то заваливалась набок, подпирая стены, то останавливалась и интенсивно протирала виски в попытках изгнать головную боль. Казалось, что такая простая цель — дойти до морозилки, — так и остаётся недосягаемой, и она плюхнется на пол, чтобы распластаться там новым и симпатичным шоколадным ковром. Потому Кокоа и обрадовалась, как маленькая, когда её кроличья кисть коснулась холодной дверной ручки в кухонное помещение.       Щелкнул переключатель, включащий свет, и при первом взгляде обстановка внутри показалась несколько нелицеприятной. На столе рядом с пустой упаковкой какао отчётливо проглядывались тёмные и липкие разводы, оставленные от мокрой тряпки и какао-крошки, а на полу, кажется, блестели пару совсем крошечных осколков стекла. Общая картина представлялась чьей-то торопливой попыткой убраться, но не такой тщательной, как того требовалось.       Утомленно выдохнув, Кокоа подошла к кладовой. Нельзя оставлять кухню такой — если стол ещё можно было принять в первозданном виде, то осколки могли стать серьёзной опасностью для здоровья тунов. Большинство из них — включая одного из хозяев кухни, — обувь носили не часто. Крольчиха меньше всего хотела, чтобы кто-то пострадал по простой причине её ночной лени.       Значит, придётся убираться.       Из распахнутой двери в подсобку выскочил двуногий стульчик. Кокоа в ужасе отпрянула, испугавшись его, словно тот прыгнул на неё из темноты с намерениями добить. Однако несчастный предмет мебели одиноко разлегся боком на полу, вызвав ощущение сочувствия со стороны шоколадной зайки.       — О, малыш, кто-то тебя обидел? — грустно спросила Кокоа и принялась складывать предмет мебели обратно в кладовку. — Не переживай, я и тебе помогу. Только завтра.       Поставив стул поустойчивее в самый угол тесного помещения, она вытащила пару плотных пакетов и перчатки. Тряпку пришлось брать новую — старой на привычном месте не нашлось.       Осторожно присев на кафель пушистыми коленями, крольчиха натянула перчатку на правую ладонь, и начала неторопливо собирать каждый осколок вручную. Здесь бы, наверное, понадобился пылесос — но шуметь и будить пол Гарденвью в ночь не хотелось. Она справится сама, ведь остальные могут на нее положиться. Иначе для чего ещё нужна Кокоа?       Выбрасывая стеклышки, Кокоа наконец поняла, куда делась тряпка — потеряшка нашлась с остальными осколками в мусорке. Доставать старую оттуда уже не было никакого смысла, так что смывать разводы со стола она принялась новой, уже подготовленной к своей судьбе. И вновь "ночная горничная" невольно задумалась о случившемся. Хотелось прогонять все мысли прочь, но весьма справедливый вопрос упрямо не хотел покидать голову — за что?       Что она сделала такого, чтобы Бесси захотела её ударить, да ещё и с такой остервенелой яростью? Разве они не лучшие подруги? Вздохнув так тоскливо, что печаль защемила душу, крольчиха вспомнила, что забыла забрать план по сближению с корзинкой. До сегодняшнего ей казалось, что подпись «план примирения» не совсем точно описывала их ситуацию. Теперь же примирение обещало стать настоящим и явно тяжело досягаемым.       Почему она не нравится Бесси?       Не то чтобы Кокоа была уверена, что не нравится своей подруге — может, этот удар придназначался не конкретно ей, а стал неудачным стечением обстоятельств? Бесси что-то разозлило, а крольчиха просто под горячую руку попалась? Но ведь трудно было не заметить, с какой определённо личной ненавистью на неё смотрела подруга, которой так не хватает в ее полной позитива жизни. Позитива… Как ее можно ненавидеть? Кокоа ведь делает все, чтобы нравиться другим, чтобы быть для кого-то важной. Чтобы доказать самой себе, что она тоже имеет право на существование среди других, кого правда хочет называть друзьями. Кокоа — тун, она равна с другими, так почему же ей упрямо кажется… Словно это не так? Из-за Бесси?       Почему же она так решительно избегает её?       Почему Кокоа настолько не важна для неё?       И как же достучаться до нее?       Закончив с уборкой, шоколадная заметила стоявший в темноте полок, у самой раковины, небольшой декоративный горшок в виде корзинки с сухими листьями внутри. Растения в ней совсем высохли и отдавали болезненной желтизной, как тяжелобольные.       — О, нет, нет! — запричитала Кокоа, и стремительно сняла перчатки.— Спраут, какой же ты безответственный родитель! Им нужен свет, вода, и любовь, ох… Иди сюда, малыш.       Подставив корзинку под струю воды в раковине, Кокоа вдоволь напоила растение. Посчитав полученную дозу влаги достаточной для начала реабилитации, она поставила комнатное растение прямо в центр столешницы, на видное место. Так он будет привлекать внимание. Сама села напротив, сложив руки перед собой, чтобы положить на них отяжелевшую и от мыслей, и от болей голову. Кокоа устремила печальный взгляд на горькое напоминание цветов — неухоженные, забытые, они представляли собой печальное зрелище давно заброшеннных.       Усомнившись, что хозяева кухни займутся здоровьем своего крошечного соседа, крольчиха тихо пообещала:       — Не бойся… Те, от кого ты зависишь, не замечают, как ты страдаешь. Но я вижу. Я помогу, хорошо? Ты только не сдавайся.       Поднявшись с места, Кокоа юрко убрала все принадлежности на свои места, а затем не столь шустро отправилась к морозильнику – наконец-то собралась лечить свой ушиб, оставленный подругой, чем-то холодным.       Если это, конечно, еще имело какой-либо смысл.