apples

Яблоки. Фрукты, давно ставшие одной из визитных карточек Мондштадта, ничем не уступающие даже знаменитому вину из одуванчиков. Кому как не владельцу винокурни «Рассвет» знать о прелести этих сладких плодов. Выросший среди виноградников и раскидистых яблонь, вместе с братом Рагнвиндр когда-то бессовестно обрывал их прямо с ветвей в знойные летние дни, когда те только-только начинали наливаться цветом. Унося в карманах по целой горстке, несомненно рискуя потом получить выговор от отца и целый день провести под домашним арестом, он всегда подбивал более осторожного Кэйю на эту авантюру, сколько бы раз горничные не ругали их и не убеждали дождаться сбора урожая. И ведь смысла вешать на себя ярлык «подлого воришки» никогда не было, при желании молодой Рагнвиндр мог получить хоть целую корзину спелых, сочных, лучших на всём континенте яблок с подачки заботливого богатого отца. Но что-то было в самом процессе, в чувстве опасности, в беготне от горничных, особенно приятное, а недоспелые, ещё зелёные на боках фрукты казались ему самыми вкусными на земле. Запретный плод сладок, верно? С годами мало что изменилось. Так, хозяин лучшей из винокурен всегда предпочитал хмельным напиткам яблочный сок. Коктейли с ним, в чистом виде, только полученный из спелых плодов, или же струящийся по губам из секунду назад надкушенного плода. Всё это привлекало в разы больше, нежели самый изысканный алкоголь, хранящийся в подвале в дубовых бочках, несомненно способный порадовать любого гурмана. Но только не Дилюка. Всякий раз, когда приближался момент сбора урожая, мужчина стремился домой, дабы стать тем, кто первый снимет пробу. Уделить ровно час, дабы отобрать лучший из сортов, оценить вкусовые качества и то, насколько изысканной выйдет партия алкоголя, сделанного из них. Это была традиция, что существовала в стенах винокурни столько, сколько он себя помнил. Потому и этот год не стал исключением. Аделинда неизменно услужлива в этот день. Склоняется в вежливом жесте, когда Рагнвиндр переступает порог, несмотря на, должно быть, сотую по счёту просьбу того не делать. Принимает его пальто, улыбаясь нежно, сияя еле заметными морщинами на румяном лице. Есть в её чертах что-то родное, такое знакомое, отчего сердце моментально согревает воспоминаниями. И все тревоги разом затихают, когда мужчина понимает, что он, наконец, дома. На роскошной скатерти посередине уже виднеется ряд плоских тарелок. На каждой — дольки, бережно нарезанные с хирургической точностью, без подписей или всяких указаний. Никто не сомневается во вкусовых рецепторах владельца, способных точно определить, какой сорт сейчас находится перед ним. Подготовленные прямо перед приходом, чтобы не потемнели и не утратили своих качеств, фрукты лишь дожидаются своей участи. Всего пара минут на подготовку: заплести высокий хвост, чтобы волосы не мешались. Помыть руки и разгладить мимолётно рубашку. Никому не нужные условности, которые Рагнвиндр соблюдает скорее по привычке, чем из реальной необходимости. Когда он опускается за стол и вооружается вилкой, в нос особенно ясно ударяет аромат. Спелые фрукты, собранные всего пару часов назад, лучшие из сортов, что почти весь год впитывали в себя лучи тёплого солнца и мягкость почвы. Которых касался до этого момента лишь ветер, облизывающий наливающиеся красным бока, поторапливая их поскорее оказаться на тарелке. Неизменно поражающие своей свежестью, из которых едва ли не потоком струится неясный след анемо, оставленный кристальными бабочками, изучающими их кожуру, или кем-то другим, не сильно далёким от элементальных форм жизни. Архонты, ну почему именно он всплывает в голове в такой момент. Тяжело вздыхая, мужчина разгоняет всяческие лишние мысли в стороны, и зубчики вилки прошивают собой жёлтую мякоть. Сок в ту же секунду каплями украшает серебро, в следующее мгновение поднесённое ко рту. Губы сжимают меж собой плод, и неожиданно в голове разрывается искрами странное чувство. В груди странно щемит, а перед прикрытыми глазами всплывает образ, чересчур ясный, чтобы быть простым видением. Боже. Вместе с тем, как на языке разливается сладость от вкушённого фрукта, воспоминания начинают захлёстывать хозяина винокурни, утягивая в водоворот мыслей. Он ощущает тепло, обволакивающее его ласковыми объятиями за плечи, пока фигура напротив вжимается своей грудью в его, щебеча что-то своим певчим голоском. Рагнвиндр не может различить слова. Голова точно заплывает хмелём, даже если он совсем не пил сегодня. Даже если единственный источник алкоголя — это бард напротив, от которого им несёт за километр. Но губы которого, мягкие, великолепные и такие нежные, столь ясно отдают лишь яблоками. Самыми сладкими из тех, что ему доводилось пробовать. И он хочет вкусить ещё. Дальше, больше, ещё больше. Жадность захлёстывает его, побуждая сцепить руки на изгибе плеч Венти, притянуть поближе и бесцеремонно прервать его пьяный бред, смешанный из стихов и неловких шуток, на которые в данный момент мужчине откровенно плевать хотелось. Он наверняка слышал каждую из них и раньше, когда это недоразумение пыталось залезть на барную стойку в «Доле ангелов», параллельно травя байки о каждом из семерых. Несомненно, кому как не ему знать в точности, что и когда вытворял Святой Барбатос в свои лучшие годы. Но уж точно не целовал барменов перед самым закрытием заведения из своего мимолётного желания. Дилюк чувствует себя ничуть не лучше великих грешников Каэнрии, будто счёт идёт на секунды, и если он сейчас же не оторвётся — Селестия наверняка пронзит небесным шипом таверну. Касаться его, Барбатоса, пусть и старательно скрывающегося под личиной беззащитного барда, — преступно. Всё внутри Рагнвиндра кричит, пылает безудержным огнём, грозящимся медленно сжечь дотла каждый из органов, только бы безумца остановить и оторвать от таких сладких губ, какие целовать позволено одному лишь ветру да тем самым злосчастным фруктам. Нельзя, непозволительно, невозможно так просто себе Бога присваивать, пользуясь в наглую тем, как он пьян. Ведь несомненно жалеть потом будешь, всё состояние церкви пожертвуешь и уйдёшь в отшельничество, или того хуже — с жизнью расстанешься. Нет, весь её остаток на коленях у подножия статуи проведёшь, в попытке свой грех отмолить, а душу успокоить. Но сладостью разливается на языке проклятый вкус, до боли знакомый. Мешаются во рту морская свежесть, весенний ветер, зимний мороз и лёгкий аромат, заполняющий ноздри. Ни капли горечи, пусть последние пару часов всё, что его языка касалось, — алкоголь, лучший из тех, что есть в таверне. Любезно жителями заказанный тому, кто стал «звездой анемоний» в этом году. Лишь сладость проклятая, собой укрывающая весь мир бармена, который медленно лишается совести и чувства собственного достоинства, готовый уже на что угодно, только бы никогда более не отрываться от него. Венти весь яблоками пропах. Его одежда, волосы, такие мягкие губы — всё источает сладкий запах, родной и знакомый, возвращающий воспоминаниями туда — под сень деревьев винокурни, где они с братом когда-то играли. В нём хочется раствориться. Забыть обо всех невзгодах, о боли предательства, о чувстве одиночества, преследующем магната все эти годы. Почувствовать наконец свободу, такую желанную. Какую Барбатос своим жителям завещал все эти годы. И Рагнвиндр чувствует, как сдаётся. Когда, отрываясь от чужих злосчастных губ, дышит загнанно, зрачками расширившимися в лицо напротив всматриваясь. Поразительная ясность плещется в радужках цвета лазурного неба вместе с огоньками озорства. Но ни намёка на хмель не осталось, будто испарился разом весь спирт из крови.  – В чём дело, Мастер Дилюк? Вам не нравятся яблоки? "– Да простят меня семеро, я их просто обожаю." - разносится в голове пылкая мысль, тут же тонущая среди потока чувств. Подавив в себе очередной порыв, мужчина обвивает руками талию, легко барда приподнимая и позволяя своими ногами талию оплести, приземляясь прямо на широкие ладони в перчатках. Венти лёгкий, такой невесомый, будто семечко одуванчика. Выпусти его из рук сейчас - и ветром подхватит, улетит безвозвратно, растворившись в воздухе, насмешливо лизнув в самый кончик носа, дразнясь. Не отпустит. Нет, не сейчас точно. Сейчас это всё - только его. За годы своего служения Мондштадту, за каждую молитву, тихо одними губами произнесённую перед статуей. За каждый цветок у её подножия размещённый. Он заслужил свою награду. А Барбатос не возражает, отнюдь. Он смеётся почти ребячески, утыкаясь лицом прямо в воротник плаща и вдыхая аромат парфюма. Светяшки. Как забавно, почти иронично. Размахивая ногами в воздухе, юноша обнимает рыцаря за шею, приближаясь губами к самому уху, которое стремительно красным наливается, как и щёки, пылая настоящим пожарищем.  – Я боюсь, если вы вот в таком виде вынесете меня на улицу, стража что-то заподозрит. Чего же вы хотите, Господин Рагнвиндр?  Красноволосая фигура так и замирает, неожиданно теряясь во всех своих мыслях разом. Секунда, другая - слова складываются в предложения в его голове медленно, пока охрипшим от долгого молчания голосом он вдруг не выдаёт:  – Я бы хотел... Провести эту ночь с тобой. Прямо здесь. В таверне есть гостевая комната.  На секунду в сияющих глазах напротив загорается удивление, а затем бард расплывается в довольной улыбке и вжимается щекой в чужую.  – Ехе-хе! Подумать не мог, что Мастер Дилюк может быть таким откровенным! Барбатос сегодня особенно милостив ко мне! Они проходят несколько шагов по винтовой лестнице. Парой секунд больше положенного занимает попытка отпереть дверь ключом, затерявшимся в кармане пальто. И ровно в момент, когда спина поэта касается мягкой перины, Дилюк окончательно забывает обо всём вокруг. Словно на весь Тейват остались лишь он, эта комната и Венти. Такой очаровательный, раскинутый на простынях. Весь его. Лишь сейчас, вжимаясь к нему так близко, как не был никогда ранее, он подмечает каждую деталь. В лунном свете его кожа сияет белизной, украшенная едва заметной россыпью мелких, бледных веснушек. А концы аккуратных кос загораются лазурным вместе с глазами тут же, когда он порывается коснуться их пальцами. Сквозь перчатку он чувствует приятную прохладу, а в следующую секунду лицо обдувает ветерком чересчур сильным, выпущенным из приоткрытых губ барда прямо ему в лицо, вновь заполняющим всё вокруг яблочным ароматом. Парень смотрит игриво, взглядом указывая в сторону ладоней. Пару секунд на обмозгование, и, нервно выдыхая, бармен стягивает с себя спасающую ткань. Испещрённая шрамами, аристократично-бледная кожа переливается в свете луны белёсыми, розоватыми, даже коричневыми полосами. Каждый след - прошлое увечие. Полученное ли в бою, на тренировках или по неосторожности при обучении владению глазом Бога. Кожа пальцев совсем огрубела, но в ней ещё узнаётся та мягкость, присущая каждому человеку. Она обжигающе горячая, будто по венам, проступающим так отчётливо, струится раскалённая лава. Дело ли в пиро глазе бога? Венти смотрит с любопытством за каждым его движением. По мере того как владелец винокурни расплетает его косы, тянется к пуговицам рубашки и снимает с плеч плащ. Так нежно и осторожно, превращая даже такой простой процесс, как снятие одежды, в акт проявления собственного обожания. Также, как собирают спелые плоды винограда с ветвей, стараясь не повредить ни одной ягоды, также и Рагнвиндр сейчас легко освобождает Барбатоса от лишней ткани. Открывает себе бирюзу татуировки на груди, оглаживая её самыми кончиками, и этому касанию вторит мелодичный стон. От него сердце начинает биться о клетку рёбер так сильно, что кажется, ещё немного - и пробьёт её вовсе, сбежав в смущении как можно дальше. Но его хозяину такая привилегия не дана. Он смакует каждое мгновение, точно заявился на очередную дегустацию изысканных вин. Катает на языке привкус яблок, пока взглядом скользит по раскинутом на белом покрывале созданию, а руками позволяет себе лишь бережно оглаживать бархатную кожу. Если его тело - священный храм, то Дилюк готов остаток своей жизни посвятить служению в нём. Мужчина склоняется ближе. Обжигает пожарищем своего дыхания птичью шейку, чувствуя, как дрожит от этого тельце в его ладонях, как бьётся, колотится в таком же отчаянии артерия под его прикосновением. И он проводит по ней языком, добывая себе в награду ещё один очаровательный стон. Жмурится так сильно, боясь, будто всё это - чудесный сон, и открой он сейчас глаза - и Венти растворится в темноте ночи, оставив его в дураках. Но Венти здесь. Обнимает легко за шею руками, притягивая ближе. К губам его приникая и языком в рот забираясь, вынуждая вновь в этой пьянящей свежести потонуть. Рядом с ним не чувствуется удушающего жара или обжигающего холода, лишь спокойствие летней ночи, ласкающее нежным ветерком испещрённое шрамами тело. Забирающееся под рубашку, ниже и ниже. Ощупывающее грудь, проводящее шаловливым касанием по прессу и замирающее у пояса брюк под тихий смешок. Не позволить ему взять верх сейчас кажется преступлением. Поэтому Дилюк Рагнвиндр, непреклонный в своей гордости и непоколебимости, чувствует, как крепость его самообладания рушится под одним умелым движением ладони, что пару часов назад так нежно перебирала струны лиры. Теперь поэт ветров волен сыграть самую изысканную из своих мелодий прямо на его нервах. Бармену кажется, будто ещё немного — и он сойдёт с ума.  Распалённый до предела, не лежи сейчас его глаз бога в кучке других вещей на стуле рядом с постелью — «Доля ангелов» бы сгорела дотла усердиями собственного владельца. И во всём виноват Венти. Венти, Венти, Венти, Венти... Его имя крутится в голове мантрой, нет, молитвой, напрочь противореча самой идее о «человеческом имени» для бессмертного божества. Рагнвиндр готов взывать к нему сколько угодно долго, пасть ниц прямо сейчас и распластаться в ногах у того, кто с такой нежностью ласкает его, оставляя поцелуи на всей поверхности тела, пока своими чудесными пальцами выбивает из глотки всё больше и больше хриплых стонов. Ощущать себя таким уязвимым — позорно, стыдно, безумно страшно. Но рядом с ним, в его нежных и родных руках всякое волнение сходит на нет. Будто захмелел здесь вовсе не известный своей страстью к спиртному бродяжка. Венти хочется отдаться целиком. Позволить забрать своё тело и душу, только бы никогда более не вылезать из его объятий, вжиматься в сияющую бирюзой грудь до бесконечности, пока его бёдра сжимают твои, не прекращая движений вверх и вниз, вынуждая огонь разливаться по телу с удвоенной силой, внемля каждому звуку, что слетает с его губ так, как не слушал ни единой баллады до этого. Вторя каждому аналогичным, вся масса которых, кажется, ещё чуть-чуть и сложится в молитву, ему, Барбатосу, одному лишь посвящённую. Сплетающая в себе пожарище его чувств и сладость спелых яблок, заполняющих сейчас комнату на пару с лунным сиянием. Перед глазами расплывается, комната искажается, вероятно, от недостатка воздуха. И только мужчина толкается бёдрами навстречу своему личному, его же руками только что в лик святых возведённому божеству, как над ухом звучит голос. А: — Мастер Дилюк? Вы в порядке? Краска, заливающая щёки магната, обжигает странным чувством стыда ровно с секунду, пока с глаз не спадает окончательно пелена. Затухает пожарище воспоминаний вместе с тем, как Рагнвиндр опускает вилку обратно на салфетку рядом с собой, прикрывая лицо ладонью и откашливаясь. Непрожёванный до конца кусок неожиданно встаёт поперёк горла, вынуждая откашляться. — Да, да. Прошу, не переживай. Этот сорт прикажи направить в мою личную коллекцию. Родившаяся в голове мысль отдаёт в груди приятным теплом. Возможно, совсем скоро бутылка свежего напитка станет новым подношением его очаровательному божеству, что несомненно встретит его благодарностью с тем самым ароматом спелых яблок.