Жареный арбуз

Лето в городе выдалось липким и тяжёлым, как плед, забытый на себе ночью в ту самую июльскую жару. Асфальт под окнами лениво пыхтел, отражая в воздух густой маревом, и даже кондиционер, казалось, стонал под напором полуденного солнца.  На кухне пахло мятой, лаймом и чем-то едва уловимо сладким — словно фрукт вздохнул в воздух, прежде чем лечь под нож. Ни-Ки стоял у открытого холодильника, в одних свободных шортах и майке, лениво съехавшей с плеча. В руке — половина арбуза, уже без корки, нарезанная аккуратными треугольниками. Он поднёс один к губам, надкусил, сок стек по подбородку. Не утёр. Просто рассмеялся себе под нос, ловя взгляд Сону, мирно лежащего на диване. — Ты знал, что арбуз можно жарить? Сону, почти дремавший, приподнял голову с подушки. Волосы спутались, прилипли к лицу, глаза были ещё затуманены сном. — Что за хрень ты смотришь, когда я сплю? Ни-Ки пожал плечами, бросая остатки кусочка в рот. — Какое-то японское кулинарное шоу. Там повар поджарил арбуз на гриле, добавил розмарин, мяту и бальзамик. Выглядел как еретик, но уверенный в себе. — Это ты сейчас? — Это я всегда. Нишимура хлопнул ладонью по столешнице, беря нож. Арбуз мягко чавкнул под лезвием. Кусочки получались сочные, плотные, почти мясистые. Ни-Ки аккуратно выложил их на тарелку, обернулся к плите, щёлкнул зажигалкой — огонь вспыхнул с характерным щелчком, как сигнал к началу эксперимента. Сону, потянувшись, встал и подошёл ближе. С интересом посмотрел на сковороду, уже нагревающуюся. — Ты серьёзно собираешься это готовить? — Я серьёзно собираюсь накормить этим тебя. — Это угроза? — Это любовь. На сковороде арбуз начал шипеть, как мясо — неожиданно и приятно. Жидкость выделялась у краёв, медленно превращаясь в тёмные янтарные пятна. Что-то на грани карамелизации и реакции Майяра. — Смотри, Сону, это классическая нелинейная последовательность сахароаминных взаимодействий. Свободные сахара, преимущественно фруктоза и глюкоза, вступают в конденсационные реакции с аминогруппами белковых остатков, образуя промежуточные гликозиламины, которые…  Бла-бла-бла. Нет, не так. «Blah blah blah proper name place name backstory stuff», — всё, что запомнил Сону. Запах пошёл странный — смесь сладкого дыма, трав и капельки цитрусового масла. Ни-Ки деликатно переворачивал каждый кусочек деревянной лопаткой, словно обращался с чем-то драгоценным. Пока всё жарилось, Нишимура достал тарелку, капнул на дно немного бальзамического уксуса, нарезал свежую мяту, добавил пару лепестков микрозелени и съедобных фиалок — чисто для вида. Когда всё было готово, он поставил тарелку на стол. Арбуз выглядел так, словно сворован с дорогого гастро-ужина: подрумяненный, глянцевый, источающий аромат лета и чего-то странно уютного. Сону сел напротив. Поддел кусочек вилкой. Повертел. — Я всё ещё не уверен в этом. — Доверяй мне. Хотя бы в этом. Он откусил. Жевал. Медленно. Пауза затянулась. — И как? Сону проглотил, кивнул. — Пугающе вкусно. Ни-Ки усмехнулся, слишком самодовольный. — Я же говорил. Они ели молча. Не потому что нечего было сказать, а потому что говорить не хотелось. Воздух на кухне был напоён паром, ароматами и тем особенным ощущением, которое приходит, когда рядом человек, с которым хорошо просто сидеть и жевать, не торопясь. Когда тарелка начала спешно пустеть, Сону наклонился, подтянул Ни-Ки за запястье и поцеловал в щёку. — В следующий раз я жарю ананас. — Договорились, — усмехнулся Ни-Ки. — Только без розмарина. Сону хмыкнул, слегка удивлено приподняв брови, и хитро улыбнулся. — Я всё ещё не уверен, что это вкусно, — сказал Ким, осторожно поддевая вилкой последний кусочек жареного арбуза. — Доверяй моим умениям, — кинул Ни-Ки, глядя на него через плечо.  На губах всё ещё блестел след сока, а голос был мягким, почти бархатным. Нишимура сел на край стола, где не осталось уже ничего, кроме аромата и следов капель от сочного плода. Сону жевал медленно. Проглотил. Поднял взгляд — не просто на лицо, а на шею, на ту чуть спущенную майку, на изгиб ключиц, который обнажился, когда Ни-Ки запрокинул голову и потянул волосы назад, чтобы хоть как-то освободиться от липкой жары. Тишина висела густо. Кондиционер молчал. Часы тикали где-то в другой комнате, но здесь, на кухне, всё словно застыло — словно мир затаил дыхание. — Знаешь, — сказал Сону, тихо, почти лениво, — Ты выглядишь так, словно сам только что вылез из этой же сковородки. — Аппетитно? — усмехнулся Ни-Ки, но не двинулся с места. Сону встал и сделал уверенный шаг вперед, к Нишимуре. Протянул руку, большим пальцем стёр каплю влаги с чужого подбородка, не до конца — оставил чуть-чуть. Для аппетита. Как от жадности, или от нежности, которая прячется под ребрами, пока не становится слишком очевидной. — Много сахара, — заметил он. — Натурального, — Ни-Ки поймал запястье, не крепко, а как бы спрашивая: можно? Ким не ответил словами. Только шагнул ближе. Тела соприкоснулись боками, тепло проходило сквозь одежду, а кожа чувствовала каждое движение — даже самые незначительные. Ни-Ки обвёл пальцами линию плеча, где ткань майки противно прилипала к коже. Не раздевая. Не торопясь. Не жадничая. — Всё-таки вкусно… — прошептал Сону, уткнувшись носом в висок. — Кто бы мог подумать. — Я же говорил, — шепнул Ни-Ки в ответ и позволил прикоснуться губами к тонкой шее. Легко. Даже слишком. Нишимура не кусал. Пока. Только целовал — чуть влажно, тепло, словно пробовал на вкус лето, слипшееся на коже. Когда Сону приподнял подбородок, выдыхая медленно, Ни-Ки оставил первый след — не агрессивный, не грубый, а аккуратный засос, который будет слегка щекотать утром под душем. Пальцы скользнули под край майки, не снимая — исследуя. Он прекрасно знал это тело, но сейчас оно было другим: не сонным, не ленивым, а живым от малейшего прикосновения. Тепло растекалось по спине и подло поднималось к груди. Сону обнял его за талию, подтягивая ближе. Ни-Ки легко, без усилий, оказался между его ног, опираясь обеими руками на стол. Шорты чуть сползли, но не до конца. Всё происходило так, словно кто-то нажал паузу на шуме внешнего мира, оставив только дыхание, лёгкий скрип дерева под ладонями и аромат жареного арбуза, застрявшем где-то между волосами. Ни-Ки снова наклонился, на этот раз — прикусил. Чуть сильнее. Тело под ним отозвалось дрожью. Улыбка проскользнула между вдохами. Сону закрыл глаза. Сону подтянул Ни-Ки ближе, обвив того ногами. Шорты натянулись, майка сомкнулась складками под пальцами. Губы встретились снова — глубже, спокойнее, с тем вниманием, которое не ищет финала. Воздух в комнате стал вязким, тяжёлым, словно им можно было мазать по коже, как мёдом. Сону гладил широкую спину — по мышцам, по лопаткам, чуть ниже. Ни-Ки чуть подался вперёд, прижался сильнее, и в этой близости было всё: доверие, лето, тоска по чему-то давно знакомому. Словно каждый сантиметр тела знал, куда тянуться. Он провёл языком вдоль ключицы Сону, замедленно, почти с благоговением, словно пробовал вкус на память.  Соль кожи, пряность жары, привкус чего-то горько-сладкого, как жаренный арбуз и сушенная мята. Затем — лёгкий укус. Ни-Ки не вгрызался, он оставлял на коже Сону не следы, а вехи: ты здесь, я тебя запомню, я здесь с тобой. Ким вздохнул — не громко, но телом: от плеч до кончиков пальцев. Руки скользнули под майку Ни-Ки, не чтобы сорвать, а чтобы держать. Пальцы обвили рёбра, тепло прошлось по груди, задержалось у живота. Ткани сползали неохотно — не потому что мешали, а потому что стали частью медленного и слишком плотного движения. Ни-Ки снова наклонился, на этот раз его укус был глубже. Сону сжал чужие бёдра, запрокинул голову и просто позволил. Позволил случаться всему: телу — дрожать, дыханию — сбиться, коже — запоминать. Нишимура вошёл в него не сразу. Не потому что медлил, а потому что хотел быть абсолютно в сладком моменте.  Ни-Ки почувствовал, как под пальцами Сону едва заметно дрожит, как его бёдра напряжены — не от страха, а от той предвкушающей полноты, которая приходит только когда всё правильно. Рики вошел плавно. Сону выдохнул резко, но не больно — скорее, словно наконец отпустил то, что держал внутри. Ни-Ки вошёл медленно, с едва заметным стоном, больше похожим на бархатный шёпот. Ладонь властно легла на бедро Сону, второй он ласково провёл по животу, словно успокаивал. Ким зажмурился. Щека прижалась к прохладной стене, дыхание сбивалось, но не терялось. Он всё время слышал, как Ни-Ки говорил что-то тихое, почти неслышное, между каждым движением, между каждым толчком — каждое слово входило в него глубже, чем его тело. — Ты такой тёплый. — Такой хороший. — Посмотри, как красиво ты меня держишь. — Сону, ты слишком красивый, вот так… И Ким застонал — коротко, глухо, так, словно эти слова ударили прямо в живот. Сону всегда немного много таял от похвалы и признаний, особенно когда голос звучал как нечто между молитвой и голодом. Каждый шёпот Ни-Ки был именно таким. Он двигался в нём медленно. Не для того чтобы мучить, а чтобы растянуть. Каждый раз — чуть глубже. Чуть ближе к самому центру. Когда тела соединились до конца, Ни-Ки вдруг судорожно выдохнул — не слова, а сравнение, неожиданное, но точное: — Как спелый арбуз… тёплый, сладкий и внутри — всё моё. Сону рассмеялся сквозь хриплый вдох — голос дрожал, как кожа под ладонями. Он открыл глаза, посмотрел на него через плечо, во взгляде было всё: тепло, желание, доверие, позволение и… арбуз. — Тогда съешь, — прошептал Ким. — До корки. И Ни-Ки ел. Медленно. С жадностью, не в торопливости, а в полноте. Как едят что-то, что ждали всю зиму и наконец попробовали летом. Точно арбуз. Они двигались в едином ритме — не идеальном, не выверенном, но своём, таком, что не требовал лишних слов. Каждый толчок был чуть глубже предыдущего, чуть сильнее прошлого. Сону почти задыхался, пальцы вцепились в край стола, ногти оставляли легкие царапины на дереве. Ни-Ки чувствовал, как он сжимается вокруг него, как стон срывается с губ всякий раз, когда он попадал точно — в ту точку, где тело переставало быть просто плотью, а становилось голосом. Нишимура наклонился ниже, прижался губами к затылку, к шее, к плечу — туда, где пульс бился под кожей. Шептал между толчками: — Сону, ты просто чудо. — Такой хороший, такой любимый. — Я люблю тебя. От слов Сону трясло. Особенно от таких. Он не просто стонал — он мурчал, отвечал всем телом, даже каждый мускул отзывался на любую похвалу. Ким обернулся — насколько мог, через плечо — и прошептал хрипло, на грани: — Пожалуйста… И Ни-Ки не остановился. Рики вошёл в него до конца — плавно, крепко, словно хотел раствориться в его сладости. Темп не стал резче, он просто стал точнее. Каждый толчок вымерен, каждое движение — про то, чтобы довести до приторного края и удержать ровно на грани приличия. Пока Сону не задрожал — весь, изнутри, от кончиков пальцев до внутренностей и самого сердца. Оргазм накрыл Кима как жара в полдень: резкий, мокрый и до безумия настоящий. Сону почти вскрикнул, выгнулся, пролился на живот, по дереву, по воздуху.  Всё тело дрожало и текло, как только что разрезанный арбуз — влажный, горячий, отдающий всё, что копил за жизнь. Ни-Ки крепко держал парня, не отпуская. Чувствовал, как он стягивает его внутри, как дрожь передаётся сквозь мышцы, кости и само дыхание. В следующую секунду — сам отдался. Без стонов и слов, просто — до дна. В него, лето и бедный стол. Они замерли, вместе, тяжело дыша, потные, уставшие, разбросанные по кухонному столу, Ни-Ки не отодвинулся. Только склонился ближе, коснулся губами острого плеча. — Это было… — начал он, но не закончил. — Я знаю, — ответил Сону, устало прикрыв глаза.  — Просто… помолчи. И Ни-Ки остался. И коротко рассмеялся. — Так, ананас жарить будем? — голос был мягким, с лёгким оттенком усталости и издевки, но без напряжения. Сону приоткрыл глаза, усмехнулся и чуть повернул голову, ощущая, как мышцы тянут, болят, как он не может до конца прийти в себя от того, что только что произошло. — Да ты что, — Ким протянул. — На арбузе не научился, а уже за ананас берёшься? Ни-Ки тихо хохотнул, слишком тихий звук, на контрасте с громким Сону. — Ты-то будешь пробовать, — сказал Нишимура, палец скользнул по позвоночнику Сону. — Обещаю, что не сожгу. Хотя… может, тебя лучше пожарить, умница? — Ни-Ки!