И солнце потухнет за тёмными стёклами

      «Сегодня снова видел, как его накрывает. Он стоит у окна — если не знать, можно подумать, что просто задумался. Но я знаю. Знаю по тому, как его пальцы впиваются в подоконник, будто пытаются удержать ускользающую реальность. Знаю по его губам — белёсым, тонким, как лезвие бритвы.       "Всё нормально", — говорит он. Но это ложь. Это аура. Предвестник бури, которая вот-вот разорвёт его изнутри.       Он боится, что кто-то увидит. Особенно эти ублюдки из нашего класса, которые уже один раз снимали его приступ на телефон, смакуя каждый его спазм. Я пообещал тогда: если кто-то ещё раз надумает надсмехаться над ним и будет провоцировать приступы, я им зубы выбью. Он только усмехнулся и сказал: “Не надо. Они всё равно не поймут“. Но я-то понимаю. Понимаю цену этому молчаливому страху, этому стыду за собственное тело, предающее его снова и снова. И буду рядом. Даже когда он отталкивает меня. Даже когда в его глазах читается: "Уйди". Я буду рядом».              Последняя запись в дневнике датирована 16 ноября 2018 года. День, когда Матвей погиб.       Бумага дневника Матвея пахла временем. И чем-то ещё — может быть, слезами, впитавшимися в страницы за годы перечитываний.       Саша сидел на краю кровати, держа в руках этот проклятый дневник, и чувствовал сопротивление каждой клеточкой своего тела. Но руки сами листали страницы, глаза сами скользили по знакомым строкам — вновь и вновь. Он мог воспроизвести их с закрытыми глазами. Каждую запятую. Каждую дрожь в безукоризненно аккуратном почерке. Слова старшего брата, выведенные на бумаге синими чернилами, въелись в него глубже татуировок, оставив шрамы похуже тех, что украшали его костяшки.       «Ищи между строк», — шептал Саше издевательский внутренний голос. — Может быть, в этот раз увидишь то, что пропустил».       И Саша искал. Искал какую-нибудь пусть даже самую незначительную деталь, которая помогла бы ответить на его вопросы. Он перечитывал дневник, словно надеялся, что однажды буквы в нём сложатся иначе и он наконец увидит то, чего не замечал раньше. Может, намёк. Что-нибудь про предпосылки того злополучного утра, когда Матвей упал на школьной лестнице и свернул себе шею. Может, признание. Что-нибудь про взаимоотношения Матвея с этим странным другом, который явно волновал его куда больше, чем собственная семья и царивший в ней кошмар. Может, хоть одно слово о них — о матери, об отце, о нём самом, младшем брате, который теперь остался один в этом треснувшем доме.       Но нет.       Между строк крылась только пустота. Пустота и это таинственное «он», звенящее в ней.       Всегда — «он». Только этот безымянный ОН, чьи приступы, страхи и боль занимали все мысли Матвея. Даже в последний день. Даже в последнюю минуту.       Сашины пальцы сжали страницы так, что бумага захрустела.       — Небось и сейчас, — голос его был хриплым, будто пропущенным через сигаретный дым, — там, где ты есть... думаешь только о нём? И только о нём печёшься?       В ответ — тишина. Такая же глухая, как в их квартире, где отец давно перестал быть отцом, а мать превратилась в тень. Где фотографии на стенах выглядели чужими, будто из другой жизни.       Саша швырнул дневник брата на пол. Тетрадь ударилась о липкий пол, рассыпавшись веером пожелтевших листов.       Из соседней комнаты донёсся хриплый кашель отца — звук, знакомый до боли. Где-то за тонкой стеной скрипнула кровать — мать ворочалась, не в силах уснуть. И снова тишина. Та самая, что давила на виски последние годы.       Саша поднялся, чувствуя, как ярость пульсирует в венах. Не та, что выплёскивается наружу криками и битьём кулаков об стены. А другая — холодная, глубокая, как подземное озеро.       Он подошёл к окну. Там, внизу, его ждали. Рома и другие. Те, кто не задавал вопросов. Те, кто принимал его таким — злым, сломанным, никому не нужным.       — Ты выбрал его, — прошептал Саша в стекло, за которым клубился вечерний туман. — А кто выбрал меня?       Ответом была только собственная тень в окне — искажённая, размытая, будто растворяющаяся в темноте.       Гибель Матвея потрясла всех. В школе началась паника, родителям сообщили, что их сын мёртв. Полиция провела расследование, но спустя несколько дней официально было объявлено, что смерть произошла из-за несчастного случая. «Ушёл по собственной неосторожности», — говорили все, но никто точно не знал о том, что на самом деле произошло на лестнице в старом школьном крыле.       Сам Саша знал только то, что его брат больше не вернётся. Ожидания, которые он возлагал на старшего брата, исчезли, и вместо них появилось гнетущее одиночество и сознание своей беспомощности.       После смерти Матвея многое изменилось. Их с Сашей дом стал похож на лабиринт теней, в каждом углу которого скрывались призраки прошлого. Отец, и раньше частенько прикладывающийся к бутылке, теперь пил так, будто хотел сжечь себя изнутри. До похорон он хоть изредка брался за работу — чинил краны, клеил обои, латал бытовую технику — но теперь его мир сузился до дивана, третьей полки шкафчика на кухне, где стояла водка, и видений.         Первая белая горячка случилась через неделю после похорон. Саша проснулся от дикого крика: отец метался по гостиной, швыряя в стену пустые бутылки.         — Матвей! — хрипел он, тыча пальцем в темноту. — Ты зачем пришёл? Я же не виноват!         Саша прижался к дверному косяку, наблюдая, как отец бьётся головой об стену, словно пытаясь раздавить невидимого врага. Потом он упал, обхватив колени, и завыл, как раненый зверь. Мать тогда не шевельнулась — сидела в углу спальни, укутавшись в Матвеев свитер, и смотрела в окно, будто ждала, что сын постучит в стекло.         К утру отец забыл о ночном кошмаре. Но приступы повторялись. Иногда он часами разговаривал с пустым стулом:         — Матвей, хватит молчать! Скажи, чего тебе надо?         Потом он вдруг начинал рыдать, обнимая этот самый стул, пока Саша не оттаскивал его в спальню.         Шли недели. Мать перестала готовить, стирать, мыть полы. Чаще всего Саша находил её сидящей на краю кровати Матвея с какой-нибудь из его вещей в руках. Она не плакала. Просто смотрела в окно, на котором Матвей каждый год развешивал гирлянды к Новому году.         — Мам, я голодный, — говорил Саша. Она кивала, ничего не слыша.         Будучи ничего не умеющим тринадцатилетним мальчишкой, Саша поначалу пытался взять на себя заботы по дому, однако выходило это из ряда вон плохо.        Он засыпал макароны в кипяток, но вода убегала, оставляя на плите чёрные круги. Однажды он разбил банку с томатной пастой, пытаясь сделать соус. Красные брызги застыли на стене, как кровавые слёзы. Один раз он попробовал пожарить яйца, но забыл выключить плиту. Отец, почуяв дым, вломился на кухню и ударил его полотенцем по спине:         — Ты спалишь дом, кретин!         Саша не ответил. Запах гари напоминал ему Матвея — тот всегда поджигал тосты.         — Ты всё гробишь! Всё, за что ни возьмёшься!  — не унимался распалённый отец.       Тут Саша хотел было крикнуть, что это он, отец, гробит их жизнь, но сглотнул слова. Раньше, когда отец накидывался на него, Матвей принимал удар на себя. Теперь Сашу некому было защитить.        По ночам, пока родители спали или, что случалось чаще, маялись в бесплодных попытках забыться, Саша скрёб пол тряпкой, стирая следы алкоголя и пепла. Так он случайно нашёл под диваном дневник Матвея. Листал страницы, выискивая своё имя. Всё та же песня: «он», «приступ», «идиоты-одноклассники». Лишь одна запись про младшего брата, страницу с которой Саша тут же выдрал: «Сашка опять принёс двойку. Говорил ему — учи дроби. Но он упрямый, как я».        Саша разорвал страницу и бросил в ведро с мутной водой, но потом выловил мокрый комок и спрятал в свой комод.         Попытки Саши поддерживать дома чистоту закончились на мешке с мусором. В очередной раз, когда он тащил в мешке груду звенящих бутылок, пакет порвался, и лестничная клетка утонула в звоне стекла. Соседка с пятого этажа крикнула:         — Убери, пока моя внучка не порезалась!         Саша, пряча слёзы, постарался собрать осколки голыми руками, но его слишком сильно трясло, и он лишь царапал кожу. Он бросил это бессмысленное занятие.       Смысла не было ни в чём.       Ничего не чувствуя, прямо как был в порванных тряпочных тапках, Саша наступил на битое стекло и прошёлся по нему. Когда один из осколков впился в его пятку, он даже не поморщился. Он вытащил его из подошвы и зашмыгнул назад в душную квартиру.         Смерть Матвея не просто оставила пустоту – она запустила в их семье процесс медленного, необратимого распада, словно радиоактивный изотоп, отравляющий всё на молекулярном уровне.         В школе Саша почти не появлялся. Учителя звонили домой, но трубку никто не брал.       Мать перестала существовать как личность, превратившись в молчаливый силуэт. Её глаза – когда-то тёплые, карие, так похожие на Матвейкины – теперь напоминали два потухших уголька, не отражающие ничего, кроме глубинного безразличия к происходящему вокруг. Отец, и до того не отличавшийся трезвостью, пил с расчётом самоубийцы, методично уничтожающего свою печень.         Когда в одну из ночей отец впервые поднял руку на мать, Саша испытал не ярость, а странное, почти клиническое любопытство, которое потухло также быстро, как возникло. Казалось, это должно было произойти уже давно. Удивительно, но отец всё-таки достаточно долго продержался, срываясь только на Саше.        В моменты, когда отец распускал руки, Саша ничего не чувствовал. Словно посторонний наблюдатель, он смотрел на то, как его собственные пальцы впиваются в отцовскую шею, как тот захлёбывается, пуская слюни, как мать стоит в дверях, абсолютно безучастная.       Зимой после смерти Матвея отец окончательно перестал различать реальность и галлюцинации. Одним морозным утром Саша нашёл его на кухне: тот сидел за столом, уставленным бутылками, и кормил невидимого Матвея жареной картошкой.         — Ешь, сынок, — бормотал он, тыкая вилкой в воздух. — Ты же любил с беконом...         Саша молча выбросил гнильё в мусорку. Отец вскочил, схватив его за плечо:         — Ты! Ты его прогнал! Где Матвей?         Он тряс Сашу, пока тот не вырвался и не убежал на улицу.         Мать тем временем стала безликой тенью. Она носила один и тот же халат неделями, а её волосы спутались в колтун. Иногда Саша ловил её взгляд на себе — пустой, будто она смотрела сквозь него.         — Мам, — не раз пытался позвать он её, — давай уедем. Куда-нибудь...         Она лишь трогала его щёку в неопределённом смазанном жесте, как бы проверяя, реальный ли он, и уходила в спальню.        С началом весны Саша стал уходить из дома. Случилось это в тот день, когда отец разбил Матвееву гитару. Он зачем-то полез на антресоли, крича, что Матвей прячет от него бутылки, и уронил коробку с вещами брата. Саша пытался собрать осколки грифа, но порезал ладонь. Кровь капала на записку, которую Матвей когда-то приклеил к деке: «Не бросай музыку».        «Какая к чёрту музыка?! Ты никогда не играл и на черта тебе вообще была нужна эта разваливающаяся гитара?!» — клокотало у Саши в висках, когда он сорвался с места и побежал прочь.       Он бежал из дома, трещавшего по швам. Из убогого подъезда. На улицу. На свободу.       Сначала он просто пропадал днями на улице: гулял до темноты, шатался по району, подолгу сидел во дворе, пил с парнями у подъезда до самой ночи. Но со временем всё реже стал приходить ночевать домой. Во дворах он обзавёлся достаточным количеством новых знакомых, у которых мог оставаться и хоть немного, но отключаться от реальности.       Первые месяцы бродяжничества Саша вёл скрупулёзный внутренний учёт: ночь у Игоря с соседнего двора, два дня у сестры Пашки-торчка, три ночи в подъезде. Затем счёт потерял смысл. Его всё равно никто не искал.       Кражи начались как эксперимент – сначала из любопытства, потом из необходимости. Первый арест стал откровением: в грязном участке, где пахло потом и дешёвым табаком, он осознал, что страх исчез. Его били, а он анализировал узор трещин на стене. Угрожали, а он считал капли крови, падающие из его носа на грязный линолеум.         Лёха-наркоман, его новый знакомый, с которым он побратался в КПЗ, был живой иллюстрацией к учебнику по деградации. Его квартира пахла химической смертью — амфетаминовой смесью, спиртом и разложением. «Ты же умный пацан, — говорил Лёха, и его гнилые зубы складывались в карикатуру на улыбку, — тебе не страшно?»       Страшно не было. Было интересно наблюдать, как его моральные структуры, словно слои луковицы, один за другим отпадают, обнажая холодное, рациональное ядро.        Именно через Лёху Саша познакомился с Ромой. Рома был на десять лет старше. У него были свои движи, своя компания и деньги, которые он тратил щедро, но избирательно. Саша нередко видел его на вписках: высокий, ухоженный, вечно с пачкой сигарет, перекатываемой между костяшек пальцев блестящей Zippo и ледяным прищуром. Он держался особняком, говорил мало, но за ним тянулась вся дворовая шпана. Поговаривали, что Рома работает на серьёзных людей, и уличные его уважали. И боялись.       Однажды после тусовки Саша проснулся у него. Не помнил толком, как оказался в квартире, но понял, что может остаться. Рома был странно добр: дал покурить, сводил в душ, сварил кофе.       — У тебя, походу, дома делать нечего, да? — сказал он, не глядя на Сашу, закуривая на балконе.       — Ну... — Саша пожал плечами. — Да.       — Можешь пока тут пожить. Поможешь мне с делами. А там посмотрим.       Так, когда Саше было пятнадцать, в его жизни начался новый этап.