И солнце потухнет за тёмными стёклами

      Влад прижал ладонь к холодному стеклу окна, наблюдая, как снежинки, просачивающиеся внутрь сквозь приоткрытую форточку, падают на грязный подоконник и тают. Он неважно себя чувствовал, и ему хотелось домой.        Раздался звонок. Топот ног, загрохотали выдвигаемые из-за парт стулья.        — С дороги, зомбак!       Влада пихнули в плечо, и он, отойдя от окна, плюхнулся за парту — последнюю в крайнем левом ряду.        Смех и болтовня одноклассников постепенно затихли, и зазвенел голос учительницы. Как и все звуки вокруг, он казался Владу приглушённым, словно доносился через толщу снега. Во рту ощущался знакомый металлический привкус — сначала слабый, но с течением времени всё более явный, будто Влад лизнул, а затем спрятал под язык монету. Его пальцы сжимали край учебника по биологии, оставляя на раскрытой странице с анатомическим рисунком мозга мокрые от пота морщины.         Влад закрыл глаза, пытаясь отсчитать ритм дыхания, как советовал врач. Вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть. Но цифры путались, превращаясь в хаотичный поток. Где-то глубоко в висках застучал молоточек, отбивая ускоряющийся пульс.         — Дыши, — прошептал голос, который Влад узнавал даже сквозь шум в ушах.       Матвей.        Его друг сидел за партой через проход, изображая на полях тетради карикатуру на учительницу. Он беззвучно протянул Владу жвачку. Это был их старый ритуал, заведённый в пятом классе, когда Влад в первый раз упал посреди урока физкультуры. Тогда Матвей, ещё незнакомый сосед по парте, сунул ему в ладонь мятную конфету со словами: «Глотать слюни — тоже спорт. Тренируйся».        Влад кивнул, безмолвно благодаря друга, и развернул обёртку дрожащими пальцами. Мята обожгла язык, но привкус железа не исчез. Аура нарастала, как приливная волна. Теперь в ушах стоял звон, а на периферии зрения, будто светлячки в банке, плясали зелёные блики.         — Ты бледный, как моя бабка после похорон, — Матвей нахмурился, отодвигая стул с тихим скрипом. Его кроссовки, вечно забрызганные уличной грязью, упёрлись в ножку парты. — Давай выйдем.         Они поднялись одновременно. Учительница резко отвернулась от доски и смерила их недовольным взглядом.        — Куда это вы собрались?        — В туалет, Марья Ивановна, — Матвей ухмыльнулся, вытягивая Влада из класса за рукав. — А то Нестеров сейчас на парту наложит, и вам потом уборщице доплачивать за грязную работу.         Хохот класса. Марья Ивановна покраснела, махнув рукой, и Влад почувствовал, как ладонь Матвея уверенно и мягко сжимает его запястье, выражая неозвученные на людях слова.       «Я здесь. Мы справимся».         Лестница в старом крыле была их потайным углом в стенах школы. На ней пахло сыростью и старыми книгами, а от бетонных ступеней исходил холод, но они не замечали убогой атмосферы вокруг. Они забирались на четвёртый этаж и располагались на ступеньках под люком, ведущим на крышу.        Когда-то они нашли здесь мёртвого голубя, и Матвей, не моргнув глазом, завернул его в фантик от шоколадки, которую они умяли переменой ранее. «Похороним у Башни. Пусть летает над нами», — сказал он. Влад фыркнул, но впоследствии помог Матвею вырыть ямку перочинным ножом.        С Матвеем он был согласен на любые безумства, потому что, когда они были вдвоём, даже самые абсурдные на первый взгляд действия обретали смысл.       — Ну что, — Матвей усадил Влада к стене, подложив под его спину свой свёрнутый пиджак. — Делаем ставки, на сколько секунд тебя отрубит сегодня.          — Пятьдесят, — прохрипел Влад, уставившись в сетку трещин на потолке, напоминающую рисунок тонких вен на сероватой коже.         — Блин, что-то ты в последнее время играешь на повышение. Не нравится мне это. Ставлю на сорок.        Матвей достал из кармана телефон. На обоях у него стояла фотография Влада с выпускного после девятого класса, когда он впервые осмелился выйти на сцену и сыграть на барабанах. Влад раздражался всякий раз, стоило ему увидеть себя на заставке чужого мобильника, и снова хотел было возмутиться, но его тело выгнулось дугой. Матвей поспешно включил секундомер. По экрану неумолимо побежали цифры. Ещё один ритуал: игра со ставками, придуманная Матвеем для того, чтобы Влад перестал стесняться своих приступов.        Судороги били током по нервам, выворачивая сознание обоих наизнанку. Где-то вдали Матвей повторял: «Всё окей, я тут», но Влад не мог разобрать его слов, рассыпающихся в какофония бессвязных звуков.        Когда-то они договорились: если Влад зажмурится, Матвей будет считать вслух. Голос Матвея звучал, как метроном: «Двадцать… Двадцать один…».         Когда приступ отпустил, Влад обнаружил, что сжимает в кулаке пуговицу от рубашки Матвея — ту самую, с якорем, сорванную на прошлой неделе в драке. Матвей сидел рядом, обхватив его плечи, и тихо напевал мотив из старой компьютерной игры, которую они по малолетству проходили вместе, коротая дождливое лето после шестого класса.         — Пятьдесят шесть секунд, — ухмыльнулся Матвей, показывая телефон. — Ты меня подвёл.       — В следующий раз больше повезёт, — Влад вытер влажное лицо шарфом, который постоянно таскал зимой в школу, завязывая на слабый узел. Этот шарф Матвей подарил ему в прошлом году. От него чесалась шея, но Владу было приятно ощущать колючую шерсть на коже — горячий укол жизни.         На урок возвращаться не хотелось, и они продолжили сидеть в обнимку, пока не прозвенел звонок.        Матвей встал первым и протянул руку Владу. Влад отвёл взгляд, но всё равно зацепился за шершавую ладонь.        Они спускались медленно. Матвей придерживал Влада за локоть, отчего тот морщился.        — Увидят же.        — И плевать. Меньше лезть будут к нам, чтобы не подцепить пидорскую заразу.        Влад хмыкнул. Он не признавал этого вслух, но он завидовал безразличию Матвея к общественному мнению. Возможно, если бы он с таким же равнодушием относился к тому, что о нём думают окружающие, ему бы жилось многим проще.