И солнце потухнет за тёмными стёклами

      Саша ощущал влажность холодной щеки Влада, которой он вжимался в его голый живот.       Эхо отчаянного «нет» пригвоздило его к месту. «Не наркотики».       Значит, всё, во что Саша так яростно верил и чем оправдывал свой гнев и недоверие, было самообманом. Какой же он придурок.       — Что же тогда с тобой происходит? Расскажи, я хочу узнать тебя.       Влад молчал, и Саша опустил руку на его затылок. Он не знал, как поддержать его, поэтому попытался погладить Влада по мокрым взъерошенным волосам, но тот вздрогнул от его прикосновения.       «Чёрт, да на нём ведь живого места нет», — пронеслось в голове у Саши, оттесняя испытанный шок. Он обнял Влада за плечи и аккуратно отстранил от себя.       Саша окинул внимательным взглядом лицо Влада, которое теперь мог тщательно рассмотреть. Влад растерянно смотрел на него слезящимися влажными глазами. На его лбу краснели порезы, и наливалась шишка. Нос остался прямым и острым, но переносица посинела и опухла. Под носом и на губах алела запёкшаяся кровь. Должно быть, ему было очень больно прижиматься к Саше.       Саша почувствовал укол стыда. Дурак. Конечно, стоило сначала привести Влада в чувство и проверить, насколько он пострадал, а потом уже с расспросами лезть.       — Ты весь в крови. И у тебя, кажется, нос сломан, — сказал Саша. — Влад, может, вызвать скорую? Ты ведь ко всему прочему ещё сильно ударился, вдруг сотрясение?       Влад покачал головой.       — Воды… можно просто воды.       — Но тебе же больно, — неуверенно настаивал Саша.       — Больно, — согласился Влад просто. И после паузы добавил: — Но это всегда так.       Саша вздохнул.       — Не упадёшь, если я отойду?       — Нет, — пробормотал Влад и, закрыв глаза, откинулся на спинку стула. Его голова при этом осталась опущенной, словно держать её без помощи было для него непосильной задачей.       Саша налил из фильтра стакан прохладной воды и протянул его Владу. Влад попробовал взять стакан сам, но его руки всё ещё дрожали, и вода расплёскивалась. Саша без лишних слов взял его руки в свои, помог поднести стакан к губам, придерживая снизу. Влад пил жадно, большими глотками, из-за чего вода стекала по подбородку, смешиваясь с кровью.       — Спасибо, — он выдохнул, снова откинувшись на спинку стула, и теперь выглядел чуть живее, несмотря на бледность и фиолетовые тени, залёгшие под опухшими веками.       — Я пойду поищу что-нибудь, чем тебя можно обработать. Сиди, хорошо?       — Вряд ли я сейчас смогу от тебя убежать, — слабо улыбнулся Влад. — Кейс со всеми примочками для пирсинга должен был остаться возле кресла на столе.       Саша взял телефон и метнулся в гостиную. Пробравшись с фонариком через нескольких спящих, устроившихся на полу, он добрался до столика в углу. На нём действительно валялся открытый чёрный кейс. Саша схватил его и отыскал внутри пузырёк с антисептиком и стерильные ватные тампоны.       Вернувшись на кухню, Саша почувствовал облегчение. Влад больше не пытался встать, и это было маленькой победой Саши. Оставалось надеяться, что он позволит помочь себе.       Саша поставил напротив Влада стул и сел, придвинувшись к нему вплотную, чтобы было удобнее промывать раны. Смочив тампон антисептиком, он промокнул им ссадину лбу.       Влад поморщился, но не отстранился. Он прикрыл глаза, позволяя Саше действовать. Саша, стараясь быть нежнее, протёр все царапины и удалил запёкшуюся кровь.       Они сидели в тишине. Саша не знал, что делать дальше. Предложить отвести его в постель? Но Влад, казалось, был не готов, да и Саша боялся оставлять его одного. Страх, острый и липкий, всё ещё сжимал грудь.       — Наверное, нужно холодное к носу приложить? — начал рассуждать вслух Саша, чтобы прервать паузу.       — Чёрт с ним, — тихо ответил Влад. — Ты спрашивал, что со мной. Видимо, нет смысла упираться после того, что ты увидел, как бы мне ни хотелось, чтобы ты забыл всё, что было сегодня ночью.       Влад провёл ладонью по лицу, осторожно касаясь переносицы, и вздохнул. Этот вздох был тяжёлым, словно с ним из груди Влада вырвалось всё, что он подавлял в себе. Он помолчал, собираясь с мыслями, глядя мимо Саши в тёмное окно. Саша не шевелился, опасаясь, что даже простое перемещение воздуха может спугнуть желание Влада раскрыться.       — У меня эпилепсия. Не самая лёгкая форма. Диагноз поставили ещё в детстве. Таблетки, которые я собирался выпить в машине, — это противосудорожные. Я пью их на постоянной основе. Они помогают купировать большие припадки, такие, как тот, что был сейчас.       — Эпилепсия… — Саша не сдержался и всё-таки прервал его. Он впился себе в волосы, мучительно осознавая, что на самом деле произошло и кто был тому виной. — Выходит, я… Я рассыпал жизненно важное для тебя лекарство, и поэтому тебе… тебе стало так плохо? Чёрт… а завтра? У тебя осталось что-нибудь на завтра, пока мы не вернулись в Москву?       — Я подобрал пару штук в машине, хватит на завтра, а дома у меня есть запас. Не думай об этом. Я тебя не виню. Таблетки помогают, но они не срабатывают во всех ста процентах случаев. К сожалению, вещей, которые могут спровоцировать припадок, предостаточно. Сегодня много чего было, и я сам хорош: недосып, вождение, хотя мне вообще противопоказано садиться за руль, чтобы никого не угробить, алкоголь, стресс… глупо в общем.       Саша не упустил упомянутый Владом «стресс». Стресс у Влада был исключительно из-за эмоциональных всплесков Саши, которые он не стеснялся исторгать на него в самых нелестных выражениях. Но Влад всё равно не злился и даже в сложившихся обстоятельствах ограждал Сашу от чувства вины, говоря, что дело вовсе не в нём.       — Влад, какого хрена? Зачем ты сейчас стараешься обставить всё так, будто я не имею никакого отношения к твоему состоянию? Если бы я не…       — Потому что я не хочу, чтобы ты брал на себя ответственность за мою болезнь, которая непредсказуема сама по себе. Мы можем рассуждать о том, что было бы, если бы я выпил таблетки, но какой в этом смысл? Не сегодня, так в какой-нибудь другой день меня прижало бы по иным причинам. Я живу так уже почти двадцать лет с попеременным успехом. К тому же эти припадки… Они и без того происходят постоянно, просто в менее заметной форме.       — О чём ты?       — Помимо генерализованных судорожных приступов ещё существуют абсансы — короткие отключения, которые длятся несколько секунд, иногда, если не повезло, минуты. Во время абсансов сознание просто отключается, и я выпадаю из реальности, как будто засыпаю. Потом прихожу в себя и могу даже не заметить того, что был не в себе, и не помню, что происходило во время отключки.       «Абсансы», — мысленно повторил Саша. И вдруг его осенило.       — Вадим… — вырвалось у Саши. — Тогда, на кухне… это был тоже абсанс? Ты просто… не понимал, что происходит, поэтому не мог оттолкнуть его?       — Да. Я не помню тот момент отчётливо. Помню, что он подошёл, а потом… провал. Дальше только твой голос, и я пришёл в себя. Со стороны абсанс может выглядеть так, словно я задумался, только взгляд расфокусирован. Судорог при этом нет, разве что разовые, но движения затормаживаются, и в такие моменты я роняю вещи, если что-то держу в руках, или зависаю без движения, если чем-то занимаюсь. Абсансы могут случаться много раз за день, поэтому я ношу тёмные очки, — Влад потёр веки. — Световые вспышки и яркое освещение провоцируют приступы, но ещё дело в том, что, когда я в очках, окружающим не так заметно, если я «ухожу».       Саша слушал, затаив дыхание, и кусочки пазла с ужасающей быстротой складывались в единую головоломку. Внезапные «залипания». Потеря координации. Дрожь. Судорога в магазине, когда он начал играть на барабанах. Уверенность в том, что Влад — наркоман, теперь казалась до безумия глупой и чудовищно отвратительной.       — Группа… — продолжил Влад, и его голос дрогнул. — Я ушёл, потому что со сценой, мигалками, грохотом и общим напряжением мой мозг просто не справлялся. Припадок мог начаться в любой момент прямо во время концертов, и пару раз это в самом деле происходило. Мне пришлось уйти, потому что мне не хотелось представать припадочным инвалидом на глазах у всех, который к тому же ещё и на других барабаны уронить может.       — Кто-нибудь из твоих друзей знает? — спросил Саша, предполагая, что ответ ему уже известен.       — Никто, — ответил Влад. Он посмотрел на Сашу, и в его глазах мелькнула стальная твёрдость. — И не должен. Я достаточно колесил по врачам и жру таблетки, чтобы более-менее справляться самому.       — Ты серьёзно? — Саша горько усмехнулся. — А ты не думаешь, что другие могут замечать твои странности и при этом переживать за тебя, потому что не понимают, что происходит?       — Переживание — это полбеды. Я просто… Я часто калечусь, но, если кто-то будет рядом со мной, я боюсь, что в какой-то момент причиню вред и ему. Не нарочно, просто так выйдет. Однажды в подростковом возрасте я уронил на маму чайник с кипятком. А ещё был один… — Влад запнулся, и кадык на его горле дрогнул. — В общем такое случалось, поэтому мне лучше быть одному и лишний раз никого не посвящать в свои проблемы. Я и тебя-то во многом избегаю по этой причине. Мы живём вместе, поэтому я могу быть опасен для тебя, как ни для кого другого.       Последние слова он произнёс так тихо, что Саша едва расслышал.       — Ты… — Саша сглотнул. — Ты и меня тоже не хочешь к себе подпускать? Потому что я могу… пострадать?       Влад долго смотрел на него, и в его взгляде была странная смесь нежности и отстранённости.       — Ты был прав сегодня в машине, — наконец сказал он. — Я непредсказуем и ненадёжен, и ты не знаешь, когда рванёт. Сейчас вот… я мог и тебя задеть, когда падал. Или ты мог пораниться об осколки.       — Чушь, — бросил Саша, ощущая, как его губы дрожат. — Получил бы пару синяков или царапин, что в этом страшного? Да обвари ты даже меня паяльником — это не повод переживать весь пиздец, который с тобой творится, в одиночку.       — Я сейчас не только про нашу совместную жизнь.       — А про что?       — Ты поцеловал меня, — неожиданно отчеканил Влад. — Я думал, что с ума сойду от твоего поцелуя. Мне кажется, ещё никогда меня так ничто не радовало и не расстраивало одновременно.       — Почему? — только и мог спросить Саша, стремясь унять бег внезапно заколотившегося сердца.       — Потому что ты заслуживаешь нормального: простого, понятного и предсказуемого. Без вот этого всего, — Влад махнул рукой, словно очерчивая вокруг себя невидимое поле болезни. — Кажется, у тебя и без того непростая жизнь, чтобы ещё привязываться к такому человеку, как я.       В этот момент в Саше что-то перевернулось. Всё, что копилось неделями — благодарность, беспокойство, а затем и что-то большее, в чём он сам себе боялся признаться, — вырвалось наружу непоколебимым упрямством.       — Но ты нравишься мне, — искренне сказал Саша, удивляясь тому, как просто после всего, что они обсудили, слова слетают с губ. — Такой, какой ты есть. Со всеми твоими таблетками, абсансами и разбитым лицом.       — Ты не понимаешь…       — Понимаю! — перебил его Саша, и его голос впервые за вечер зазвучал уверенно. — Я понимаю, что ты чуть ли не первый человек в моей грёбанной жизни, который отнёсся ко мне не как к мусору или к удобной вещи. Ты дал мне крышу, работу, компанию, и, чёрт возьми, НОРМАЛЬНОСТЬ, которой мне всегда не хватало. Ты лечишь меня всякими байками из разряда «дело не в тебе, дело во мне», а сам при этом боишься сделать мне больно и ни разу мне не врезал за то, что я тебя в лицо клеймил торчком и вёл себя, как конченный. И ты ждал меня сегодня в метель несмотря на то, что я ударил тебя и создал угрозу твоей жизни, лишив тебя таблеток. Для меня это… это больше, чем всё, что у меня было когда-либо. Для меня этого более, чем достаточно.       Саша замолчал, переводя дух. Щёки горели, но если он не скажет всё, что думает, сейчас, то уже вряд ли когда-либо решится.       — И дело не только в том, что ты хорошо ко мне относишься, — добавил он, глядя Владу прямо в глаза. — Ты сам… Я раньше таких не встречал. Ты своими руками создаёшь удивительные вещи — чинишь хлам, который, если бы не твои усилия, списали бы на помойку. Я лишь один раз слышал, как ты играешь на барабанах, но это было, чёрт возьми, охуенно, и я хочу услышать это вновь! Ты добрый, и у тебя есть настоящие друзья, потому что к тебе невозможно не тянуться. И ты… — Саша запнулся, смущение накрыло его с головой, но он выдохнул и договорил: — Ты, блять, знаешь вообще, насколько ты красивый? Особенно без очков. Я, наверное, сильно поторопился с сегодняшним поцелуем. Но теперь… я знаю про эпилепсию, и для меня это ничего не меняет. Точнее, меняет, но не так, как ты можешь подумать. Я не считаю твою болезнь проблемой. Она — часть тебя, а я уже принял тебя всего целиком.       Последняя фраза повисла в воздухе, хрупкая и невероятная. Влад смотрел на него, полностью опешивший. Он, казалось, искал в его лице насмешку или намёк на жалость, но находил только искренность, смешанную со страхом отвержения. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли.       Саша, воспользовавшись паузой, задал самый важный вопрос, боясь услышать ответ, но уже не в силах отступить.       — Ты всё ещё хочешь меня оттолкнуть?       Влад продолжал молчать, потом судорожно покачал головой.       — Я… я ненадёжный, — повторил он, но теперь в его голосе не было убедительности, только усталость.       — А я — упрямый, — парировал Саша, и в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки. — Я привык к тебе. И я не собираюсь уходить. Если только после сегодняшнего ты сам меня не прогонишь.       Саша протянул руку, не осмеливаясь прикоснуться и оставляя её в воздухе между ними, как предложение и немой вопрос.       Влад молча посмотрел на ладонь, затем поднял затуманенный взгляд на Сашу. В его тёмных, уставших глазах заплескалась влага. Последняя внутренняя плотина рухнула. Влад не взял протянутую руку. Вместо этого он нерешительно коснулся пальцами щеки Саши.       — Это будет сложно, — прошептал он. — Думаю, для нас обоих.       — Мне и так было сложно, — признался Саша, наклоняя голову, прижимаясь щекой к его ладони. — Но с тобой — меньше.       — Я буду иногда забывать принимать таблетки. Буду прятаться, когда станет плохо. Буду замкнутым после приступов.       — А я буду тебе напоминать. И буду рядом, когда станет плохо. Принесу воды или твой дурацкий чай, когда ты будешь отходить.       — Это необязательно.       — Я хочу.       Это было последнее, что нужно было сказать. Влад закрыл глаза, его пальцы дрогнули на щеке Саши. Он кивнул, на этот раз с какой-то крошечной, едва уловимой надеждой.       — Хорошо, — выдохнул он. — Давай попробуем.       Саша не сдержался. Он наклонился и осторожно, бережно, чтобы не задеть разбитый нос, прижался губами к его лбу.       — Теперь тебя точно нужно уложить, — сказал Саша. — Ты еле сидишь. Я могу помочь тебе дойти до кровати или… останешься со мной? Можем лечь вместе.       Влад бросил взгляд на раскладушку и хмыкнул.       — Полагаю, будет тесно. Чур я с краю.       Саша улыбнулся.       Раскладушка действительно была узкой, и Саша, забравшись ближе к стене, понял, что лежать им придётся впритык. Он повернулся на бок и, не спрашивая больше разрешения, обнял Влада сзади, притянув к себе. Влад сначала напрягся — привычный барьер давал о себе знать — но потом обмяк, вложив свою холодную руку в тёплую ладонь Саши на своём животе.       — Так хорошо? — тихо спросил Саша, прижимаясь лбом к его шее.       — Да, — так же тихо ответил Влад. Его голос уже был сонным, тягучим. — Спасибо.       — За что?       — За то, что ты есть.       Саша сильнее прижался к нему, чувствуя, как под его ладонью ритмично поднимается и опускается грудная клетка Влада.       Снаружи стояла звёздная зимняя ночь. В доме спали другие люди. А на кухне за закрытой дверью, на узкой раскладушке, обнимая своего сломанного, прекрасного и такого сложного человека, Саша впервые за много лет чувствовал, что именно здесь, рядом с Владом — его место. И он готов был бороться за него.