И солнце потухнет за тёмными стёклами

      Следующий день застал их в прежней позе. Безжалостный свет зимнего солнца пробивался сквозь не задёрнутые шторы и рисовал на спутанных простынях и обнажённом плече Влада золотые полосы. Саша проснулся первым и несколько минут лежал, не двигаясь, наблюдая, как мирно спит Влад. Его грудная клетка под рукой Саши плавно поднималась и опадала, черты покалеченного лица были мягкими и расслабленными. Синяк на переносице, выглядывавший из-под пластыря, казался уже не фиолетовым, а жёлто-зелёным и не таким болезненным.       Словно ощутив кожей его взгляд, Влад проснулся. Он моргнул раз, другой, щурясь, посмотрел на Сашу, и в выражении его лица промелькнуло едва заметное недоумение, как будто он не мог поверить, что Саша рядом — не грёза больного сознания. Саша поцеловал его в лоб, и замешательство тут же растворилось в улыбке удовлетворения, заигравшей на губах Влада.       Саша чувствовал сухость во рту и тянущую, обманчиво приятную слабость в мышцах — то состояние, когда тело ещё находится в плену сна, но проснувшееся сознание уже цепляется за реальность. Он осторожно, стараясь не потревожить Влада, высвободился из его объятий и сел на краю кровати. Пол оказался ледяным под босыми ногами, и Саша выдохнул сквозь зубы. На ощупь найдя боксеры, он натянул их и прошёл на кухню. Свет включать не стал — боялся спугнуть ещё висевшее в пространстве хрупкое равновесие ночи.       Он налил воды из чайника в два стакана, думая о том, как всего сутки назад он делал почти то же самое, когда давал попить беспомощному, трясущемуся от холода и страха Владу. Сейчас же он нёс стакан человеку, который перевернул его мир с ног на голову и подпустил его к себе, доверчивый и уязвимый, без обыденных защитных слоёв — искусственной улыбки, напускной отстранённости, тёмных стёкол очков, каким Саша видел его раньше лишь мельком. Это осознание одновременно грело и пугало.       Когда Саша вернулся в спальню, Влад приподнялся на локте. Он принял стакан, и их пальцы на мгновение соприкоснулись: случайно, но Саша почувствовал, как от этого простого касания внутри всё мягко сжалось. Они пили молча, большими глотками, глядя друг на друга поверх стекла. На солнце синие глаза Влада блестели, искрясь теплотой. Саша поставил стаканы на тумбочку и снова лёг. Он притянул Влада к себе, крепко обвив его руками, практически собственнически — так, чтобы тот точно почувствовал, что Саша ни о чём не жалеет.       Какое-то время они лежали, прислушиваясь к дыханию друг друга. Должно быть, они провели бы в постели целый день, если бы не близящийся рабочий день.       — Может, кофе, чтобы проснуться? — спросил Влад низким и хриплым после сна голосом.       — Да, — улыбнулся в ответ Саша. — Можно покрепче.       Влад кивнул и встал с кровати. В утреннем свете он выглядел особенно бледным и хрупким. Он натянул на голое тело брошенные на пол тёмные спортивные штаны и прошёл на кухню, шлёпая пятками по холодному линолеуму.       Саша ещё немного полежал, слушая живой, но отныне наполненный новым смыслом шум кухни: скрип старого крана, резкий, рвущий тишину треск кофемолки, ритмичный стук ложки о керамику. Раньше эти утренние звуки были для него маркерами чужой, не имевшей к нему никакого отношения жизни. Теперь они складывались в нечто цельное: ещё непривычную, но важную симфонию, для которой он был уже не случайным слушателем, а соавтором.       Он встал, накинул свитер, пахнувший не только им самим, но и их общим смешанным запахом, и тоже вышел на кухню.       Влад стоял у столешницы, сосредоточенно насыпая молотый кофе в маленькую медную турку. Его прямая спина с острыми выступающими лопатками была обращена к Саше. Тонкую кожу покрывали красные полосы и небольшие синяки на боках, оставшиеся от цепких пальцев Саши. Саша подошёл сзади и, прижавшись к нему грудью, положил голову ему на напряжённое плечо, обхватывая его талию. Кожа под ладонями обжигала.       Влад на мгновение замер, потянувшись за сахаром, потом расслабился, откинув голову назад, чтобы коснуться щекой его виска. Они простояли так, не шевелясь, пока на плите не начал шипеть и подниматься пеной горьковато пахнущий кофе.       Они сели за кухонный стол. За окном, обрамлённым морозными узорами, падал снег — не мелкий и колючий, что был накануне, а медленный, тяжёлый, новогодний, словно укрывающий улицы пушистым покрывалом. Крупные хлопья кружились в безветренном воздухе.       Они молча пили кофе, и в утренней тишине больше не было пустоты или неловкости. В ней смешалось всё вчерашнее и сегодняшнее: ночной страх и боль, сила признания, жар близости, утренняя мирная усталость и обоюдное, непоколебимое решение идти дальше вместе.       Влад протянул руку через стол, на котором со вчерашнего вечера ещё лежала аптечка. Саша взял её в свою, и их пальцы сплелись, образуя над чашками с кофе живой, тёплый мост. Рука Влада не дрожала и твёрдо держала ладонь Саши.                     

***

      

      Новый год они решили встретить вдвоём, и их скромный праздник превратился в пугающее своей простотой чудо. Для Саши новогодние праздники обычно оборачивались временем обострённого одиночества, которые он коротал либо в прокуренных квартирах в компании обдолбанных знакомых Ромы, либо в гнетущем напряжении наедине с Ромой, когда каждый тост звучал как приказ, а смех — как издевательство. Он ненавидел новогоднюю ночь, потому что она лишь подчёркивала, что ему нечего праздновать, и до конца не верил, что всё может быть иначе.       31 декабря снег за окном падал густо и бесшумно, заваливая город. В маленькой квартире пахло хвоей от небольшой ёлки, купленной Владом на ёлочном базаре накануне, и чем-то домашним и уютным, смешивающимся с запахом корицы и мандаринов.       Влад, к удивлению Саши, проявил несвойственную ему хозяйственную активность. Саша сидел в гостиной, забившись в угол дивана с книгой, и наблюдал в приоткрытую дверь, как Влад копошится на кухне с комично серьёзным выражением и чуть сведёнными бровями. Он что-то резал, мешал, заглядывал в экран телефона с рецептом. Казалось невероятным, что этот человек, обычно такой отстранённый и будто витающий в параллельной реальности, мог так погрузиться во что-то столь приземлённо бытовое, как приготовления к празднику.       «Он старается, — промелькнула у Саши мысль, и в груди растеклось щемящее тепло, — для нас».       Вечером они уселись за расчищенный стол в гостиной, на который Влад накинул найденную в шкафу немного пожелтевшую белую скатерть. Еда не отличалась изыском и была простой: тушёная курица с неопределённым набором овощей, картофельное пюре, неровно нарезанный, будто нарубленный в азарте, оливье. Но Саша ел с удовольствием и невольно вспоминал детство, когда Матвей ещё был жив, а мама не брезговала готовкой, и они на Новый год собирались за столом вместе. Это было давно забытое чувство безопасности и комфорта, которое могло существовать только между любящими людьми.       Ближе к курантам Влад достал бутылку красного полусладкого вина.       — Для атмосферы, — сказал он, поймав неодобрительный взгляд Саши. — В умеренных количествах мне с таблетками можно. А ты… если хочешь.       Саша колебался. Алкоголь в его памяти был крепко спаян с запахом блевотины, агрессией отца, хриплым смехом Ромы и ощущением грязи под кожей. Однако сейчас, в мягком свете золотой гирлянды, глядя на Влада, который наливал ему в стакан совсем немного, он кивнул.       Вино оказалось сладким и тёплым. Оно не ударило в голову, а растеклось по телу приятной волной спокойствия.       Они перебрались в комнату к Владу и, расстелив на полу одеяло, включили на телефоне трансляцию старой комедии, затрещавшую фоном. Влад сидел, поджав ноги, и иногда его быстрый взгляд скользил по Саше, будто проверяя, всё ли в порядке. Саша отвечал лёгким касанием плеча к плечу. Так они и сидели, слушая, как за окном за задёрнутыми шторами стреляют салюты.       За пять минут до полуночи Влад встал и принёс две тонкие бенгальские свечи.       — Извини, что окна приходится зашторивать, — сказал он. — Вспышки салютов могут спровоцировать... ну, ты знаешь. Но без огня тоже не дело.       Он зажёг одну свечу и передал её Саше, зажёг вторую. Искры зашипели, рассыпавшись вокруг них звёздным дождём. В этом трепетном, живом свете лицо Влада казалось сказочным. Тени под глазами смягчались, и губы были расслаблены в полуулыбке.       Начался обратный отсчёт. Десять. Девять.       Саша смотрел не на экран, а на Влада и на то, как искры отражаются в его глубоких, не прикрытых очками глазах.       Три. Два. Один.       Куранты пробили. Где-то далеко взорвалась петарда. Влад улыбнулся шире настоящей, доходившей до уголков глаз, улыбкой.       — С Новым годом, Саш. Я так рад, что нашёл тебя.       Голос его был тихим, но Саша услышал каждое слово сквозь гул за окном. Что-то перевернулось внутри, подкатило к горлу комом.       — С новым… — он сглотнул. — С новым счастьем.       Они поцеловались под шипение догорающих свечей — упоительно, без спешки, ведь впереди у них был целый год и даже больше. После они ещё долго сидели в темноте, прислушиваясь к редким, затухающим взрывам на улице. Влад положил голову ему на плечо, и Саша, чувствуя тепло дыхания на своей шее, жмурился от удовольствия.       Было слишком хорошо, и от этого покоя ему было почти страшно.       Вторая половина зимы потекла медленно, как густой мёд. Саша с Владом упорно врастали друг в друга. Саша окончательно переселился в комнату Влада. Его немногочисленные пожитки — несколько серых футболок, потрёпанные джинсы, зачитанный до дыр «Идиот» — выглядели чужеродно среди стерильной аскетичности комнаты, но постепенно стали её неотъемлемой частью, как и сам Саша.       Утра начинались с молчаливого ритуала. Не до конца проснувшийся, Влад первым пробирался на кухню и ставил на плиту чайник. Через несколько минут он возвращался в спальню с двумя дымящимися кружками чая, реже — кофе, молча протягивая одну из них Саше, ещё лежавшему в постели, и целовал его в губы. Саша, не выносивший в рабочие дни по утрам ни слов, ни света, сначала лишь хмурился, но вскоре стал машинально ждать появления Влада, давая вялому сознанию пробуждаться.       По вечерам после ужина они часто выбирались гулять и топтали дорожки в близлежащем сквере, обдавая друг друга клубами пара, в которые превращалось их дыхание на морозе. Они сцеплялись руками в кармане куртки Влада и до поздней ночи бродили, позволяя шагам растворяться в снегу в общем ритме.       В музыкальном магазине они работали бок о бок, и эта работа окончательно перестала быть для Саши просто способом убить время и заработать на еду. Раньше он лишь таскал коробки и раскладывал товары, но теперь Влад стал поручать ему задачи посерьёзнее: закрыть кассу, проконсультировать клиента, помочь с простейшим ремонтом. Саша всё глубже погружался в мир инструментов и с каждом днём запоминал всё больше странных, инопланетных названий: «звёздочки» (на самом деле — колки на грифе гитары), «звукосниматели», «анкерный стержень». Влад учил его и посвящал в тонкости ремонта и тюнинга, тут же объясняя теорию на настоящих инструментах, которые брал в работу. В моменты, когда его пальцы касались очередной развороченной гитары или расстроенной скрипки, в его голосе проскальзывали отголоски той самой страсти — живой, горячей, — что обычно была надёжно спрятана под толстым слоем повседневной апатии. Саша слушал и наблюдал, ловя эти горячие искры увлечённости, и думал, что, возможно, помогает Владу чинить не только инструменты, но и какую-то потаённую давно сломанную часть его самого.       Тем не менее настоящие перемены происходили не днём, а ночью. Секс с Владом стал для Саши поразительным откровением. В его прошлом близость с Ромой служила актом агрессии, унижения, подтверждением власти одного над другим. Каждое их соитие было болезненным, поспешным и грязным, из-за чего во время секса Саша научился отключаться и уходить в себя.       С Владом всё было с точностью до наоборот. Влад относился к нему, как к сложному хрупкому инструменту, который нужно было настроить, чтобы он зазвучал. Его прикосновения, сколько бы ночей они ни провели вместе, оставались осторожными и вопрошающими. Он не брал, а молчаливо спрашивал: «Здесь? А так? Тебе нравится?» И Саша, к своему изумлению, начал не просто позволять, а отвечать. Тело, которое он считал источником стыда, оживало под внимательными руками. Оно училось чувствовать и принимать нарастающее, глубокое удовольствие, которое растекалось из центра живота тёплыми волнами каждый раз, когда Влад входил в него.       Лёжа в потёмках под обнажённым телом Влада, накрывавшим его сверху, Саша не раз ловил себя на мысли, от которой ему становилось и стыдно, и дико любопытно: «Почему Вадим говорил, что у Влада какие-то проблемы?» С Владом всё было более, чем в порядке, и он бы затрахал его до смерти, если бы не боялся причинить вред. Видимо, у Влада просто не стоял на заносчивых мудаков, но Саша не стал это уточнять, поскольку не видел необходимости ковыряться в прошлом.       Они занимались сексом в разных уголках их маленького мира, и каждый раз их близость оборачивалась новым открытием. Секс случился на кухне, когда Саша, вернувшись из магазина с мороза, застал Влада у плиты и просто прижался к его спине, утыкаясь лицом в тонкий свитер. Влад повернулся и поцеловал его, после чего вдавил в столешницу. В тот вечер им пришлось есть подгорелую картошку, но это едва ли могло их расстроить. Они любили друг друга в ванной, принимая совместный душ после напряжённых рабочих дней, и скользкое от мыла соприкосновение тел в клубах пара превращалось в томное, почти невесомое расслабление. Влад прижимал его к нагретой струями воды кафельной стене, и Саша, запрокинув голову, смотрел, как капли воды стекают с его мокрых длинных ресниц и припадал к ним губами, покрывая щёки и скулы Влада поцелуями. Один раз им даже удалось уединиться в кладовке магазина. Они торопились, боясь, что придёт кто-нибудь из клиентов. Было тесно и неудобно, но оттого слишком горячо и упоительно. Потом они стояли, прислонившись к полкам, смеясь приглушённым, счастливым смехом, и Саша думал, что никогда ещё не чувствовал себя таким своим в пространстве другого человека.       Поздними вечерами, когда они лежали в постели, Влад звонил матери. Как выяснилось, он делал это и раньше за закрытой дверью, чтобы Саша не слышал. Теперь же он не скрывался, и Саша, засыпая на его плече, слушал их разговоры.       — Да, мам, всё хорошо… Работаю…       Голос Влада обычно был ровным, но Саша научился различать в нём едва уловимое напряжение, когда мама начинала расспрашивать о здоровье.       — Влад, ты таблетки не пропускаешь? Голова не болит?       — Мама, всё в порядке. Я всё делаю.       Он не раздражался, а говорил с мягкой, усталой терпеливостью, как ребёнок, смирившийся с тем, что он навсегда останется несмышлёным для своих родителей.       Однажды, после такого звонка, Влад, уже попрощавшись, вдруг снова поднёс телефон к уху.       — Мам, да, я ещё тут… Слушай, кстати. У меня… появился кое-кто.       Пауза. Прижимавшийся к нему Саша замер. Рука, лежавшая на животе Влада, непроизвольно сжалась.       — Нет, не кот, — Влад тихо хохотнул. — Человек. Парень. Мы… ну, встречаемся. Живём вместе.       Молчание на другом конце провода повисло тяжёлой тканью. Саша почувствовал, как горит лицо, и уткнулся лбом в шею Влада, пытаясь скрыть охватившее его смущение и внезапное волнение. Что она скажет? Что подумает?       — Да, мам. Он хороший, и он в курсе, что со мной, — Влад сделал паузу, и его голос стал ещё тише, но твёрже. — И мне с ним хорошо. По-настоящему.       Он поговорил ещё пару минут, бормоча «да», «конечно», «как-нибудь», и положил трубку. В комнате воцарилась тишина, густая и звонкая одновременно. Саша не решался пошевелиться.       — Значит, твоя мама… — неуверенно начал он. — Она знает, что ты… ну, что мы…       — Что я гей? — Влад закончил за него, улыбаясь. В темноте Саша почувствовал, как он пожимает плечами. — Саш, в моём случае ориентация — это, наверное, меньшее, что её может волновать. Она просто хочет, чтобы рядом со мной был человек, который примет меня, вот и всё. В её понимании с моей болезнью опасно оставаться одному.       — Она же не нагрянет к нам знакомиться?       — Не переживай. Я слишком долго отвоёвывал личные границы, чтобы она заявилась ко мне без приглашения, — Влад задумался. — Но мы можем встретиться как-нибудь, если захочешь.       — Ладно, но я не уверен, что у меня возникнет такое желание в ближайшее время. Как будто бы я не совсем тот тип, которого стоит показывать родителям.       — Ага, тебя бы для начала хотя бы подстричь, — смеясь, Влад провёл по его длинным волосам, спускающимся до плеч.       — Да ну тебя, — фыркнул Саша, подавляя смешок.       Постепенно ледок опасений и скованности между ними таял, обнажая дно — тоже неровное, усеянное острыми камнями прошлого, но уже видимое сквозь толщу сомнений. Влад осторожно и дозированно начал приоткрывать дверцы в свои воспоминания и прошлую жизнь. У него выходило это ненавязчиво в виде случайно оброненных фраз, когда они гуляли или сидели по вечерам на кухне. Саша внимательно ловил каждое его слово.       «В этом парке, у каруселей, у меня случился первый приступ на людях. Мне было тогда около пяти. Помню, как мама кричала, а потом дети неделю дразнили «зомбаком». Больше я не ходил сюда».       «Мама до сих пор готовит эту молочную лапшу, когда я приезжаю к ней. Как будто мне снова десять, и я должен «поправиться». Я её ненавижу, но съедаю всё».       «Лекарства… они делали из меня овощ. Я тупел, не мог читать, забывал слова. Но без них было… без них вообще было невозможно казаться хоть сколько-то нормальным и ходить в школу со всеми».       Саша слушал и держал его за руку — крепче, когда чувствовал, как под кожей Влада пробегает мелкая дрожь, и сам в ответ по капле выцеживал из себя обрывочные воспоминания.       Почему-то наедине с Владом Саше часто вспоминался Матвей, и он предпочитал говорить об умершем старшем брате, которого ему не хватало, чем о годах, проведённых с Ромой в роли мелкого наркоторговца. Он рассказывал о том, как они дурашливо дрались подушками в детстве; как пахли его отвратительные самокрутки, которые Саша тайком курил в туалете; как он злился на него, когда Саша не хотел учиться, и звонко смеялся, запрокинув голову, когда Саша пересказывал ему сюжеты прочитанных детских рассказов. Влад слушал, не перебивая, проводя большим пальцем по его костяшкам, сжатым в кулак. В его глазах читалось странное понимание, словно он знал, как ощущается потеря родного человека, и безмолвно проживал её вместе с Сашей, поддаваясь ностальгии.