И солнце потухнет за тёмными стёклами

      Саша вылетел из квартиры, даже не прикрыв за собой дверь. Татьяна что-то крикнула ему вслед, но он не разобрал слов и лишь крикнул в ответ: «Я скоро приведу Влада!»       Ступеньки лестницы мелькали под ногами, перила скользили под ладонью, и только вырвавшись на холодную вечернюю улицу, Саша понял, что забыл надеть куртку.       Он сжимал телефон дрожащими пальцами. Навигатор слишком долго грузился, прокладывая маршрут. Адрес, который Рома сразу после звонка сбросил в сообщении без единого пояснения, искался слишком долго и отразился на экране непонятным серым квадратом то ли пустыря, то ли какого-то неопознанного здания.       Саша лишь смутно догадывался о том, что это могло быть за место. Оно было не на Роминой территории, но, просматривая названия ближайших станций метро, Саша ощущал, что когда-то наверняка слышал об этом районе от Матвея. Он знал, что у Матвея было убежище, которое он любил больше, чем собственный дом, и теперь не хотел верить в то, что Рома добрался и туда. Пусть лучше это окажется любой другой пустырь или заброшка. Ну, пожалуйста, пусть в жизни останется хоть что-нибудь значимое, что Рома не запятнал.       Навигатор рассчитал время маршрута. Тридцать минут пешком. Слишком долго. За это время Рома мог сделать с Владом что угодно.       Саша выбежал со двора на оживлённую улицу. Его мечущийся по сторонам взгляд тут же зацепился за шашечки такси, припаркованного у супермаркета. Он рванул к машине, распахнул дверцу и, не здороваясь с водителем, рухнул на заднее сиденье.       — Куда? — водитель, пожилой мужчина с усталыми глазами, глянул на него в зеркало заднего вида.       Саша продиктовал адрес. Водитель поморщился, вбивая координаты в навигатор, и недоверчиво обернулся:       — Адрес точно верный? Там же ничего нет. Стройка заброшенная. Ошиблись, наверное.       — Езжай, — отрезал Саша, отсекая дальнейшие вопросы.       Машина нырнула в вечерний трафик.       Саша смотрел в окно на проплывающие огни, но ничего не видел. Внутри всё клокотало, перемешивая ледяную тревогу с обжигающим стыдом. Мысль, которую он так старательно заталкивал в самый дальний угол сознания, прорывалась наружу с неумолимостью прилива.       «Это ты виноват. Рома не достал бы его, если бы ты не выкинул идиотский финт с наркотиками».       Он зажмурился, с силой вдавливая пальцы в глазницы. Всё, что он узнал сегодня от Татьяны о годах депрессии Влада, его поисках и устремлениях, ломало внутри какую-то опору, на которой держалась его ненависть. Он ненавидел Влада за ложь. Но его ложь теперь обретала контуры молчаливого обещания, которое Влад некогда дал Матвею и в тайне ото всех пытался сдержать. А Саша, не дав ему сказать ни слова, обрушил на него всю свою боль, ни на секунду не задумавшись о том, что своим молчанием Влад, вероятно, хотел оградить его как раз от этой самой боли.       Саша стиснул зубы.       Он потом разберётся с тем, как относиться к Владу и его поступкам. Потом, когда Влад будет в безопасности. Потом, когда он поймёт, как вести себя в этой новой реальности. Сейчас имело значение только одно: добраться к Владу как можно быстрее, пока не стало слишком поздно.       Машина затормозила у покосившегося листового забора. Саша сунул водителю первую попавшуюся в кармане купюру — пятитысячную. Ему было плевать на сдачу, и он рванул из машины к дыре в заборе.       Отогнутый металлический лист вцепился в рукав свитера острым краем, раздирая ткань до локтя. Саша вырвался, смутно ощущая жжение разодранной кожи, и побежал к серой громаде заброшки, нависавшей над пустырём, как надгробный памятник.       «Башня», — внезапно всплыло в памяти.       Саша не знал, откуда ему известно это название. Возможно, из обрывков телефонных разговоров, когда Матвей разговаривал с Владом, заперевшись в ванной, а Саша подслушивал за дверью, или, может, Саша вычитал его в дневнике Матвея уже после его смерти, — это было неважно. Тем не менее, оказавшись напротив уродливого здания, Саша окончательно был уверен в том, что именно здесь Матвей и Влад скрывались от всего мира. Не понимал он только одного: что они нашли в этом жутком месте.       Бетонные плиты, облезлые до чёрной арматуры, зияли провалами окон, похожими на щели выбитых зубов. В некоторых проёмах ещё оставались острые, как лезвия, осколки стекла, готовые впиться в любого, кто рискнёт приблизиться. Земля вокруг была усеяна окурками, битым стеклом и использованными шприцами, которые тускло поблёскивали в свете редких фонарей. Ветер гулял по пустым этажам, издавая низкий вой, от которого холодело под ложечкой. В воздухе даже на улице веяло сыростью, мочой и тленом, и Саша не представлял, кто в здравом уме захочет проводить здесь время.       Он влетел в полуразрушенный подъезд, перепрыгивая через ступеньки. Лёгкие горели, в глазах плыло от стремительного бега, но сознание, словно отделившись от обессилевшего тела, работало с пугающей ясностью. Его взгляд выцеплял из мрака каждый выступ, каждую опасную арматуру, каждый поворот лестницы. Граффити на стенах — чьи-то теги, агрессивные и бессмысленные — кричали о том, что это место давно перестало быть чьим-то убежищем и стало притоном. Вонь перегара и дешёвого табака въелась в бетон, смешиваясь с тошнотворным душком страха, который Саша не столько чувствовал сам, сколько вдыхал носом и впитывал в кровь вместе с кислородом.       Четвёртый этаж. Пятый. Шестой.       Огромный, незастеклённый проём, где должны были быть окна, выходил на чёрное небо. Колючий ветер бил в лицо и заставлял щуриться, но Саша упёрто оглядывался по сторонам.       Он прошёл несколько помещений и наконец нашёл его.       Влад сидел, привалившись спиной к бетону и вытянув вперёд ноги. Он был жив. Саша различил это по едва заметному движению грудной клетки.       Первое, что бросилось Саше в глаза, — Влад больше не улыбался. Странно: столько времени Саша мысленно стирал с его лица эту навязчивую, беспечную улыбку, и вот, добившись желаемого, он почувствовал лишь пустоту. Померкший свет там, где всегда горел огонь, оказался зрелищем куда более безрадостным, чем он предполагал.       Должно быть, он совершил ужасную ошибку, о которой позже будет сожалеть, но потом. Всё потом.       Глаза Влада, мутные и стеклянные, были устремлены куда-то в потолок. Рот был приоткрыт, и из уголка тянулась дорожка слюны. Побои, которыми Саша наградил его две недели назад, ещё не сошли: на висках и скулах проступали зеленовато-жёлтые пятна заживающих гематом. Левый глаз по-прежнему был наполовину прикрыт, превратившись в узкую щель. Нос, когда-то прямой и тонкий, теперь смотрел немного в сторону. Но самым ужасным было то, что Влад никак не отреагировал на появление Саши. Казалось, он был где-то очень далеко.       Саша подскочил к нему и, присев на корточки, вцепился в его плечо.       — Влад! Ты слышишь меня?! Влад!       Тело под его пальцами было тёплым, но каким-то чужим и безответным, как у спящего. Влад не шелохнулся, но спустя несколько долгих секунд заторможенно перевёл на него взгляд. В пустых глазах не мелькнуло и намёка на узнавание. Влад смотрел сквозь Сашу, будто видя за его спиной что-то, что мог видеть только он.       Саша хотел вытрясти из него это нездоровое оцепенение и почти собрался было тряхнуть его сильнее, но тут губы Влада едва шевельнулись. Почти беззвучно, на одном выдохе, он прошептал:       — Уходи…       — Заткнись! — возглас Саши разнёсся по пустому этажу. — Куда я уйду, придурок?! Вставай!       Он потянул Влада на себя, но тот внезапно оказался слишком тяжёлым и одеревеневшим, словно все его суставы заржавели, а мышцы затвердели, как у трупа. Саша понял, что в таком состоянии он даже не дотащит его до лестницы, не говоря уже о том, чтобы спустить с шестого этажа. Нужно было сначала привести его в чувство, и он схватил Влада за подбородок, заставляя смотреть на себя. Он вглядывался в его огромные бездонные зрачки, и чем дольше он смотрел в них, тем более горько ему становилось.       Правда была в том, что он не имел ни малейшего понятия, что ему делать.       Саша отпустил Влада и, поднявшись на ноги, заорал в пустоту этажа:       — Рома! Где ты, мать твою?! Выходи, сукин сын! Выходи, раз притащил меня сюда!       Тишина. Только ветер, завывающий в оконном проёме, да далёкий шум города, доносящийся сквозь бетонные стены. Саша уже открыл было рот, набирая в лёгкие воздух, чтобы закричать снова, но из соседней комнаты донеслись неторопливые шаги.       — Не ори, — сказал Рома, выходя из тени. — Я и так тебя прекрасно слышу.       Он, как и всегда, выглядел невозмутимым. Идеально уложенные волосы, лёгкая кожаная куртка, начищенные до блеска ботинки, — всё в его виде было неуместным для окружающей обстановки, и он не вписывался в неё несмотря на то, что был мясником на этой скотобойне.        Саша резко выпрямился, заслоняя собой бессознательное тело Влада, и его руки сами собой сжались в кулаки.       — Чем ты его накачал, ублюдок? — выплюнул он, чувствуя, как желчь подступает к горлу.       Рома пожал плечами.       — Не переживай ты так. Лёгкий транквилизатор. Через час-другой отпустит. Надо же было как-то время скоротать, пока ты не приехал. Хотя, надо отдать должное, примчался ты очень быстро.       — Ага. И задерживаться тут не собираюсь.       Он наклонился, чтобы подхватить Влада, но Рома молниеносным движением перехватил его руку и грубо развернул Сашу к себе, оттаскивая его от Влада. Пальцы Ромы жёстко впились в предплечье, и Саша дёрнулся, стараясь освободиться.       — Уже уходишь? Даже не поговорим?       — Сбрендил? О чём нам с тобой говорить?       Губы Ромы растянулись в беспечной улыбке. В его глазах плясали холодные искры веселья.       — Как минимум о том, что ты мой товар решил закинуть ментам. Небывалая глупость. Однако изощрённость твоего плана мести меня, признаю, позабавила. Выходит, насчёт Влада я оказался прав.       — Не лезь не в своё дело. — Саша дёрнулся ещё раз, наконец освобождая руку, на которой тут же проступили красные следы пальцев. — Наши отношения тебя не касаются.       Рома хохотнул.       — Не представляешь, он почти то же самое мне сказал. У вас, видимо, идиосинкразия на тему личных границ вашей парочки. Жалкое зрелище, если честно. Вы оба — жалкое зрелище.       Саша сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. На фоне ровного тона Рома он эхом слышал прерывистое дыхание Влада за спиной. Нужно было убираться. Сейчас же.       — Чего ты хочешь? — выплюнул он, цедя каждое слово сквозь зубы.       Рома окинул его оценивающим взглядом, как энтомолог редкую бабочку, пришпиленную к картону. Его стальные глаза скользнули по напряжённому лицу Саши, по разбитым костяшкам, по рваному рукаву, испачканному ржавчиной и кровью.       — Ты всё ещё злишься на Влада? — спросил он.       Саша замер.       Он сам не знал ответа на этот вопрос. Ещё час назад он ненавидел Влада такой лютой ненавистью, что от неё темнело в глазах. А сейчас… сейчас он видел только его пустой взгляд и слышал фантомный шёпот Татьяны: «Он искал тебя очень долго». Ненависть не исчезла, но сплелась в тугой узел с отчаянием, которое он сам себе не мог объяснить, и чудовищным, раздирающим грудь страхом, который накатывал, стоило ему посмотреть на неподвижную фигуру Влада у стены.       Но Роме не нужно было этого знать.       — Не твоё дело, — огрызнулся Саша.       — Погоди, — Рома шагнул ближе, загораживая проход к лестнице. — Я, собственно, зачем тебя позвал. Ты хотел его наказать? Посадить, сгноить в камере? Я помешал. Извини, так уж вышло, что мне не нужен был шум вокруг моего товара. Но я могу предложить кое-что получше.       Он развёл руками, указывая на безвольное тело у стены. Широкий театральный жест, словно Рома был фокусником, который собирался продемонстрировать публике заготовленный трюк, совсем не понравился Саше.       — Вот он. Как на ладони. Никакой полиции, никаких адвокатов, никаких сроков, за которые его могут выпустить по УДО. Только ты и он. Можешь делать с ним всё, что захочешь. В пределах разумного, конечно. — Рома усмехнулся. — Ты же этого хотел, Саш? Справедливости? Мести? Вот она, возможность отомстить, прямо перед тобой. Бери.       Сашу бросило сначала в жар, потом в ледяной холод. Кровь отхлынула от лица и прилила с удвоенной силой, заливая щёки густым багрянцем. Он ошарашенно уставился на Рому, не веря, что тот говорит всерьёз.       — Ты псих, — выдохнул он. — Ты просто псих, Рома. Больной на всю голову.       — Едва ли больший, чем ты, — спокойно парировал тот. — Мы ведь мало чем с тобой отличаемся.       — Это неправда, — у Саши закружилась голова, и он отступил, натыкаясь спиной на холодную стену. Влад остался где-то сбоку, беззащитный, открытый. — У нас нет ничего общего.       — Да неужели? — Рома приблизился, и теперь между ними было не больше полуметра. — Хочешь сказать, ты не жестокий? Ты разве не бил его? Не ломал ему нос? Не смотрел, как он корчится под твоими кулаками, и не чувствовал при этом удовольствия? Или, может, ты не подлый? Ты не позвонил в полицию, не подставил его, не попытался уничтожить чужую жизнь, потому что тебе было больно? Ты ровно так же, как и я, рушишь судьбы других людей. Только в отличие от меня пытаешься делать вид, что не такой. Строишь из себя благородного мстителя, а сам — тот же хищник, только зубы спрятал поглубже. Думаешь, Влад в своих тёмных очках не видит, какой ты на самом деле?       — Заткнись! — выкрикнул Саша, и его голос разбился о бетонные стены, рассыпавшись эхом на десяток осколков.       — Не хочешь добивать Влада — и пусть, — Рома пропустил его выкрик мимо ушей, как взрослый игнорирует капризы ребёнка. — Просто возвращайся ко мне. Я не держу зла за этот инцидент с ментами. Ты был в состоянии аффекта, я понимаю. Мы всё уладим, начнём сначала. Ты же знаешь, я умею прощать.       — Я никогда к тебе не вернусь, — Саша говорил тихо, но каждое его слово гулко падало в окружающую их тишину. — Слышишь? Никогда. И к твоему гнилому бизнесу — тоже. Я лучше сдохну на улице, чем снова стану твоей марионеткой. И лучше буду спать в канаве, чем в одной квартире и тем более кровати с тобой.       — Марионеткой? — брови Ромы приподнялись в наигранном удивлении. — Я давал тебе крышу над головой, кормил, одевал, прикрывал от ментов. Ты был моим партнёром и правой рукой. Почти семьёй. Я вложил в тебя годы, Саша. Годы. А ты сбежал, как последняя неблагодарная тварь, к первому, кто предложил тебе миску тёплой похлёбки.       — Семьёй? — выдохнул Саша. В этом слове поместилось всё: и годы унижений, и бесконечные «воспитательные» разговоры, и мерзкое чувство клетки, в которой его держали, прикармливая с рук. — Слушай… за тот товар, что менты изъяли… я верну. У меня есть деньги, я отдам. Всё, до копейки. Только оставь меня в покое. И его, — он мотнул головой в сторону Влада, — оставь. Навсегда.       Рома покачал головой.       — Думаешь, проблема в деньгах, Саша? Мне не нужны твои копейки. Мне нужен ты. И даже не из-за того, сколько ты дохода мне приносил. Хотя приносил ты, кстати, неплохо, пока не впал в эту свою сентиментальность. Дело в другом. Просто такие, как мы, должны быть вместе. Обычная жизнь — не для нас. Мы пробовали — не вышло. Ты сбежал, попытался притвориться нормальным, чистым. И чем это кончилось? Ты избил человека до полусмерти, подставил его перед законом и теперь стоишь тут и пытаешься доказать мне, что ты хороший. Нормальные люди так не живут, Саша.       — Прекрати! — голос Саши сорвался, в нём прорвались первые истеричные ноты. — Не тебе решать, что мне нужно! Не тебе!       Рома перевёл взгляд на Влада, всё так же безучастно сидящего у стены. Его губы скривились в ухмылке.       — А кому — ему, что ли? Признай, Саша. Ты с ним только потому, что он пригрел тебя. Подобрал, когда тебе некуда было податься, облизал, уложил в кроватку. Ты — затравленный, дикий зверёк, который готов ходить на задних лапках, стоит к тебе проявить хоть сколько-то хорошего отношения. Я это знаю, потому что сам когда-то точно так же тебя подобрал. Мы оба это знаем. Но вместе с тем ты — грёбаный эгоист. Ты задавишь любого, кто не оправдает твоих ожиданий. Ты Владу не по зубам. Он слишком мягкий, слишком виноватый, слишком… — Рома сделал паузу, подбирая слово, — сломанный. Ты рано или поздно уничтожишь его. Посмотри на него: он уже наполовину мёртв. И ты приложил к этому руку ничуть не меньше, чем я.       Саша не выдержал. Внутри что-то оборвалось, лопнуло, и наружу хлынуло всё то, что он копил в себе неделями, месяцами, годами. Он рванул вперёд, вцепился обеими руками в воротник кожаной куртки Ромы и притянул его лицо к своему. Они стояли так, нос к носу, и Сашу замутило от ударившего в ноздри приторно-сладкого парфюма, будящего неприятные воспоминания.       — Ты ничего не знаешь! — прохрипел он, брызгая слюной. — Ни-че-го! Не смей говорить про него! Не смей!       Рома не дрогнул. Его глаза, холодные и ясные, смотрели на Сашу с снисходительным интересом, как на нашкодившего котёнка, который вдруг решил показать когти.       — Думай, что делаешь. Следующий шаг, и назад дороги не будет. Последний раз предлагаю по-хорошему.       — Я хорошо всё обдумал.       Саша размахнулся и со всей силы врезал Роме кулаком в щёку. Удар вышел сильным и отдался болью в кулаке. Голова Ромы мотнулась в сторону, воротник его куртки выскользнул из пальцев Саши.       На лице Ромы отразилось изумление, похожее на то, с каким человек смотрит на внезапно укусившую его ласковую собаку. Он медленно повернулся к Саше, провёл языком по разбитой губе, слизывая выступившую кровь, и сплюнул красный сгусток на бетонный пол.       Саша отступил. Его трясло от отвращения. Ему было до тошноты мерзко от Ромы, от ощущения капель его крови на своих костяшках, от всей этой сцены, от этого места, от себя самого. Он развернулся к Владу, наклонился, чтобы подхватить его под мышки, уже почти поднял его, и тут сзади раздался шёпот.       Тихий, леденящий душу, пробирающий до самого костного мозга, голос Ромы ударился в его затылок:       — Не стоило тебе этого делать, щенок.       Саша не успел обернуться. Он услышал свист рассекаемого воздуха, скрип подошв по бетону, и в следующее мгновение его отбросило в сторону сильным, резким толчком в грудь, от которого перехватило дыхание. Он по инерции отлетел назад и только тогда сквозь звон в ушах понял, что толкнул его не Рома.       Влад стоял на ногах.       Он покачивался, как пьяный. Его лицо было белым, как строительная пыль под ногами, но мутные глаза в упор смотрели на Рому. В них впервые за всё время появилось что-то человеческое. Что-то отчаянное, злое, живое.       Рома стоял напротив, и в его занесённой руке блеснуло лезвие. Короткое и узкое, оно идеально подходило для того, чтобы его можно было легко спрятать в рукаве и незаметно достать в нужный момент, что Рома и сделал.       Влад держал Рому за запястье, и нож замер в миллиметре от его шеи, у самой сонной артерии, где бешено бился пульс.       — Отпусти его! — заорал Саша, не помня себя от ужаса и толком не понимая, к кому именно обращается. — Влад!       Влад не слышал. Он смотрел на Рому, не моргая, и в его взгляде плескалось что-то странное. Что это было? Торжество? Облегчение? Что?       Рома без особых усилий отдёрнул руку. На его лице застыло выражение брезгливого недоумения. Он глянул на нож в своей руке, на Влада, помешавшего ему разделаться с Сашей, на Сашу, застывшего в двух метрах, и снова взмахнул рукой.       Саша не сразу осознал, что видит, и даже не успел сдвинуться с места.       Нож вошёл в живот Влада мягко, как в масло, прямо под рёбра и по самую рукоятку.       Глаза Влада расширились, и он пошатнулся. Он попытался схватиться за выступ стены, но лишь оставил на ней влажный след ладони, оседая на пол.       Саша не помнил, как преодолел разделявшие их метры. В голове не было мыслей, только белый, слепящий шум и контрастная красная пелена, застилающая глаза. Он набросился на Рому с рёвом, в котором не было слов и звучала лишь первобытная ярость, что заставляла древних людей разрывать хищников голыми руками.       Первый удар прилетел Роме в челюсть. Второй — в переносицу, с оглушающим хрустом ломающегося хряща. Рома попытался блокировать, но Саша сметал его защиту, не чувствуя боли в разбиваемых о его череп костяшках.       Саша не видел перед собой ничего, кроме насмешливого лица, которое пять лет маячило в его кошмарах, диктовало, как ему жить, приказывало, что делать, и отравляло всё, на что бросало взгляд. Он бил и бил, наотмашь, не разбирая куда, с жестокой радостью отмечая, что эта ненавистная физиономия постепенно превращается в расплывающееся красное пятно.       — Я не такой, как ты! — выкрикивал он между ударами, срываясь на нечеловеческий вой. — Не такой! Слышишь?! Не такой!       Рома пытался вывернуться, но Саша вцепился мёртвой хваткой в его куртку и с силой швырнул на бетонный пол. Тот рухнул, глухо ударившись затылком, и не успел опомниться, как Саша уже сидел на нём сверху, прижимая коленями грудную клетку, вдавливая его в холодный бетон всей своей массой.       — Я никогда к тебе не вернусь!       Кулак снова врезался в скулу.       — Никогда! Понял?!       Удар в челюсть.       — Ты оставишь меня в покое!       Хруст, ещё одна алая вспышка перед глазами.       — И Влада оставишь! Нас обоих?! Ясно тебе?!       Рома пытался что-то сказать, захлёбываясь кровью и выбитыми зубами, но Саша не давал ему ни секунды передышки. Он избивал его, пока кулаки не перестали чувствовать сопротивление. Он бил, пока лицо под ним не перестало быть лицом, превратившись в бесформенное кровавое месиво, в котором лишь с трудом угадывались человеческие черты. Он бил, выплёскивая годы ненависти, страха и унижений, всё то, что копилось в нём с тех самых пор, как пятнадцатилетним щенком он впервые переступил порог Роминой квартиры. Он бил, потому что это был единственный язык, который Рома понимал. Он бил, потому что, если бы он остановился, он бы закричал, завыл, разорвал бы на себе одежду и рухнул на пол рядом с Владом.       Когда хлюпающие, булькающие звуки дыхания из разбитого носа стихли, сменившись ровным, поверхностным сопением, Саша замер. Его стёсанные кулаки дрожали крупной, неконтролируемой дрожью. Он сидел на неподвижном теле, тяжело дыша, и смотрел на плоды своей работы. Лицо Ромы напоминало сырой фарш, в котором лишь едва различались намёки на очертания носа, губ и глаз.       Глаза Ромы были закрыты, а, может, и просто заплыли, Саша не мог разобрать. Грудь под разорванной курткой тяжело поднималась и опадала.       В ближайшие минуты, а то и часы, Рома больше не представлял угрозы, и Саша сполз с него, оттолкнул окровавленное тело ногой, как дохлую крысу, и подскочил к Владу.       То, что он увидел, вышибло из лёгких остатки воздуха.       Вокруг Влада на бетоне расползалась тёмная густая лужа. Крови было так много, что она уже затекла под его бедро, пропитав штанину джинсов. Саша не сразу заметил валявшийся чуть поодаль нож.       Внутри всё похолодело.       — Что ты сделал?! — заорал Саша, падая на колени рядом с Владом, и его джинсы тоже мгновенно пропитались кровью. — Придурок, что ты сделал?! Зачем ты вытащил нож из раны?!       Саша боялся, что Влад ему не ответит, однако тот приоткрыл глаза. В глубоких тёмно-синих радужках, ставших неожиданно ясными, не было боли, только лёгкая дымка усталости, словно он не выспался.       — Я давно хотел умереть, — спокойно сказал он. Его голос был слишком тихим, и Саша наклонился ниже. — Ты ведь прав. Это я должен был погибнуть, а не Матвей. Ты это знаешь. Я это знаю. Всегда знал.       — Заткнись! — Саша прижал ладони к его ране, чувствуя, как горячая кровь заливает ладони. Она была такой тёплой, такой живой, и от этого становилось по-настоящему жутко. — Заткнись, слышишь?! Тебе сейчас лучше всего заткнуть свой рот и молчать.       — Меня останавливало только то, что нужно было позаботиться о тебе, — Влад продолжал бормотать. Говорить давалось ему с трудом, и слова вырывались из грудной клетки вместе с хрипом и выдыхающейся жизнью. — Я обещал ему. Я должен был. Я постарался вернуть долг. Ты в порядке. Это хорошо.       — Я ни черта не в порядке! — Саша давил на рану изо всех сил, но кровь всё равно сочилась, пачкая рукава свитера. — Ты слышишь меня, урод?! Я вообще не в порядке! Ни капли!       Влад внимательно смотрел на чёрное небо в проёме окна, будто силясь рассмотреть на нём звёзды, которых не было видно из-за городской засветки. Его выражение было отстранённым, почти мечтательным.       Он слабо улыбнулся одними губами.       — Матвей любил это место… Мы здесь… всё лето. Он говорил, что это наша крепость. Наш дом. Я хочу остаться здесь. С ним.       — Черта с два ты тут останешься! — заорал Саша, и обжигающе горячие слёзы, которые он отчаянно сдерживал, наконец хлынули наружу, смешиваясь с кровью на его щеках и капая на обескровленное лицо Влада. — Нахуй Матвея! Слышишь?! Он умер, Влад! Он мёртв! А ты — живой! Ты должен остаться со мной!       Влад перевёл на него затуманенный и слегка удивлённый взгляд, как будто он только заметил Сашу и только сейчас понял, кто сидит перед ним, зажимая его рану дрожащими руками.       — Ты меня ненавидишь, — прошептал он.       — Да! — крикнул Саша, давя на рану с такой силой, что пальцы свело судорогой. — Ненавижу! Слышишь?! Ненавижу настолько, что дать тебе умереть — это слишком просто! Это слишком легко! Ты останешься со мной! Понял?! Ты останешься, я сказал! Ты будешь жить и будешь терпеть меня! И ты не сдохнешь, пока я тебя не прощу! А я тебя никогда не прощу! Никогда, слышишь?! Так что живи! Живи, сволочь!       Влад молчал. Его глаза снова начали стекленеть. Он уходил куда-то вглубь, в ту пустоту, откуда Саша только что его вытащил. Его веки тяжелели, скрывая под собой угасающий в глазах свет.       — Не смей! — Саша схватил его за лицо, заставляя смотреть на себя. Его пальцы оставляли кровавые разводы на бледных щеках, на висках, на сломанном носу. — Не смей закрывать глаза! Смотри на меня! Влад! Смотри на меня, мать твою!       Он кричал, захлёбываясь слезами, и вновь прижимал ладони к чужому животу, не зная, кого на самом деле пытается спасти — Влада или себя.       — Ты не умрёшь, — прошептал он, когда сил на крик уже не осталось. — Ты не умрёшь. Я не дам. Я всё исправлю. Я всё… только не умирай. Пожалуйста. Только не умирай.       Саша продолжал давить, продолжал сжимать рану, продолжал шептать какие-то бессвязные, безумные слова, глотая слёзы и молясь всем богам, в которых никогда не верил, чтобы Влад открыл глаза. Чтобы этот проклятый, упрямый, сломанный, виноватый человек, который семь лет нёс на себе груз чужой смерти, остался. Остался здесь, с ним, в этом мире, который никогда не был к нему добр.       Сквозь пелену слёз Саша смутно осознавал, что где-то вибрирует телефон.       «Вот так ирония, — мрачно пронеслось в голове Саши. — Рома воспользовался его телефоном и как ни в чём ни бывало засунул назад ему в карман».       Он не слышал звонка, но чувствовал настойчивую вибрацию, пульсирующую где-то возле колена. Вызов сбрасывался и начинался снова. Кто-то звонил в пятый, в шестой раз. Кто-то, кому не терпелось дозвониться.       Татьяна. Мать Влада. Которая ждала его дома.       Это осознание отрезвило Сашу.       Он вытащил телефон одной рукой. Сбросив звонок, он набрал номер скорой и прижал плечом мобильник к уху.       — Заброшка на Заречной, шестой этаж. Парень, ножевое ранение в живот, — на одном дыхании выпалил он, когда диспетчер взял трубку. — Большая кровопотеря. Он без сознания. Быстро. Пожалуйста, быстро.       Он сбросил вызов и отбросил телефон в сторону. Взяв лицо Влада в свои окровавленные ладони, он прижался лбом к его лбу, чувствуя, как кожа под его губами становится холоднее.       — Только не умирай, — прошептал он в посиневшие губы. — Не оставляй меня одного. Я тебя умоляю.       Ветер завывал в пустых окнах, разнося эхо его шёпота по бетонным этажам заброшенной Башни. Где-то далеко, за стенами этого склепа, завывали сирены: сначала едва слышно, потом всё громче, всё ближе. Саша не слышал их. Он слышал только то, как утекает сквозь пальцы жизнь, которую он так отчаянно пытался удержать.       И он держал. Держал, сжимал, не отпускал, потому что, если бы он разжал пальцы, он лишил бы себя последнего шанса быть тем, кем никогда не умел быть.       

Почему ты не видишь то, что я вижу в тебе?

Я знаю всё о боли, которую ты ощущаешь,

И всё о том, через что ты проходишь.

Жизнь ранит тебя, похоже, что ты сломлен.

Я всего лишь хочу, чтобы ты знал,

Что в темноте ты по-прежнему прекрасен,

Но я вижу твои открытые раны,

Из них вытекает кровь.

Я знаю, ты увядаешь

В тенях своей жизни.

Не отталкивай меня от себя,

Разве ты хочешь оказаться один, когда умрёшь?

После всего, что тебе пришлось пережить,

Я знаю, ты сделал всё, что было в твоих силах.

Papa Roach — Bleeding Through