i can't even

Тайлер держал в руках телефон, экран гас каждые несколько секунд. Он снова и снова разблокировал его, перечитывал короткое сообщение от Марка — того Марка, которого Джош называл «левым чуваком с эконома». Сообщение было простым, почти безэмоциональным, и от этого — вдвойне отвратительным: «Твой парень вчера ночевал у меня. Надеюсь, ты в курсе.» Тайлер не ответил. Просто смотрел на экран, будто тот мог передумать, как человек. Но телефон молчал. Как и Джош.

***

Они познакомились на паре по литературе. Тайлер запомнил его не из-за розовых волос — тогда они были обычными, каштановыми. Джош просто сидел как-то по-другому: будто знал, что весь этот мир — временный, и ему не обязательно в нём задерживаться. Он смеялся редко, но метко. Его голос звучал, как неизвестная песня в наушниках, которая неожиданно оказывается лучше всех в плейлисте. И всё было почти нормально. Почти счастливо. До момента, когда всё стало… неясным.

***

— Это неправда, — Джош впервые смотрел не в глаза, а сквозь Тайлера, как будто тот был дымом или тенью. — Мы просто пили. Я вырубился у него. Всё. — Всё? — Тайлер не смеялся, хотя губы дёрнулись. Он говорил тихо. Комната вдруг показалась огромной и глухой. Даже их квартира — студенческое гнездо с облезлыми стенами и гитарой у двери — выглядела теперь как чья-то чужая жизнь. — Ты не такой, как все, — выдохнул Тайлер. — Помнишь, как ты сам это сказал? Джош молчал. И в этом молчании — вся правда.

***

Тайлер ушёл. Не хлопнул дверью. Не забрал гитару. Не кинул в него что-то тяжёлое, как делают в фильмах. Он просто взял свой рюкзак, куртку и вышел. И почему-то, проходя мимо супермаркета, вдруг понял, что больше всего ему хочется купить банку ананасов. Не потому, что он голоден. А потому что Джош их ненавидел. Всегда ненавидел. А теперь — это была единственная вещь, которая ощущалась своей.

***

Тайлер ел ананасы прямо из банки, сидя на лавке возле автомата с газировкой. Вечер был серым, будто не успел определиться — быть ли дождём или просто скомканной страницей в календаре. Металлическая ложка звякала, задевая края жестяной банки, и каждый звук будто разрезал воздух, делая его чуть более настоящим. Ананасы были сладкими до тошноты. Джош говорил, что это «еда для людей без вкуса». Теперь это был вкус свободы. Или, может, разрушения. Старушка на соседней лавке покосилась на него, как на бездомного поэта. Тайлер вежливо улыбнулся ей и подумал, как бы выглядел его внутренний облик, если бы его можно было нарисовать. Возможно, как расплывшийся человек из размокшей акварели.

***

Он вернулся в квартиру к ночи. Пустая комната встретила его привычной тишиной: открытая пачка арахиса, зарядка, запутавшаяся в носках, и зелёная кружка, в которой кто-то когда-то пил чай — может, Джош, может, сам Тайлер. Они часто путали свои вещи. Он лёг на кровать, не раздеваясь. В потолке было пятно от прошлого жильца, похожее на голову вороны. В два тридцать ночи пришло сообщение. От Джоша. Одно слово:        «Сори» Без точки. Без смысла. Без попытки объяснить. И всё равно — сердце дёрнулось. Потому что это был Джош. Всё ещё.

***

Неделю назад они лежали на крыше библиотеки, слушали старое радио, которое Джош нашёл на барахолке. Тайлер говорил, что это «глупо и романтично», а Джош кивнул и добавил: — Именно поэтому ты и останешься со мной. Ты любишь глупое и романтичное. И тогда Тайлер подумал, что, наверное, да. Потому что он действительно верил — Джош не такой, как все. Что в нём есть что-то настоящее. Что можно полагаться. Что если он и улыбается чужим, то в этих улыбках нет ничего тёплого. Только в тех, что были для него. Теперь он не знал, было ли это правдой. Или просто монтаж, сделанный из влюблённости и надежд.

***

Когда он пришёл домой через два дня, Джош был в ванне. Не голый — просто одетый, сидел там с выключенным душем. С ног сползли носки. На коленях стоял тот же самый старый радиоприёмник. Тайлер сел на край унитаза и молча смотрел на него. Минуту. Две. Потом сказал: — Оно работает? Джош кивнул. — Только помехи. Но иногда — голос. Один и тот же. — Что он говорит? — «Ты сделал это сам. Теперь разберись». Тайлер кивнул. Потом спросил: — Почему ты в ванне? — Потому что это единственное место, где я чувствую себя настоящим. Вода — как граница. Между мной и всем.

***

Они сидели в тишине ещё долго. Радио потрескивало. Джош не смотрел на него, а Тайлер — не спрашивал больше. Он всё ещё хотел ненавидеть его. Но вместо этого просто сказал: — Ты действительно был не таким как все. Джош не ответил. Но Тайлер всё понял. Иногда тишина — громче всяких «сори».

***

Тайлер остался ночевать. Не потому что простил. Не потому что хотел. Просто потому, что вдруг осознал — его пальцы не слушаются, а сердце гудит, как испорченный динамик. Он лёг на диван, тот самый, где они однажды обнимались под одеялом с пиццей и фильмом, который никто не досмотрел. Они тогда смотрели «Донни Дарко» и спорили, кто из них больше похож на того странного кролика. Джош тогда сказал: — Ты не похож. У тебя слишком добрые плечи. И Тайлер засмеялся, хотя не понял, что значит «добрые плечи». Теперь он не смеялся. Просто лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как за стеной ванны Джош всё ещё сидит там, в одежде, в пустом аквариуме тишины. В комнате пахло мокрым хлопком, кофе и чем-то тяжёлым — возможно, сожалением. Или, может, недосказанностью. Тайлер не спал почти до утра. А когда всё же задремал, ему снилось, что Джош лежит рядом, но каждый раз, когда он поворачивался к нему, лицо у Джоша менялось — становилось лицом Марка. Потом — отца. Потом — каким-то серым пятном, без глаз. Тайлер проснулся с криком, глухо сдавленным в подушке.

***

Утром Джош заварил кофе. Слишком крепкий, как всегда. Он не спросил, будет ли Тайлер. Просто налил две чашки. В его жестах не было раскаяния — только выученная забота, будто так легче существовать. Они сидели на кухне, рядом, и молчали. Тайлер смотрел на ложку, размешивающую круги в кружке, и думал, как они дошли до этого. Где именно всё треснуло. Может быть, тогда, когда он впервые заметил, как Джош дольше обычного смотрит на других. Или когда Джош сказал: — Ты знаешь, я не умею быть только с кем-то одним. Это как… клаустрофобия. А Тайлер ответил: — А я умею. И мне с этим ни черта не весело. Теперь он смотрел на Джоша, а Джош — в стол. Между ними была куча слов, как мусор между дворами, который никто не выносит. Тайлер думал: если бы выкинуть это всё, вычистить, они бы смогли начать заново? Или фундамент уже сгнил?

***

Через неделю они не виделись. Не писали друг другу. Тайлер ел снова ананасы. Уже — не как протест. Просто чтобы напомнить себе, что он всё ещё может выбрать хоть что-то. А потом, в пятницу, он увидел Джоша на вечеринке. В углу, в майке, с чужими руками на талии. Та девушка смеялась, бросала волосы назад, а Джош смеялся в ответ. Легко. Свободно. Будто всё — просто сон, из которого он проснулся. Тайлер подошёл близко. Джош его заметил. Их взгляды встретились. Тайлер ожидал чего угодно: вины, страха, желания. Но увидел — пустоту. Как в старом радио, которое снова ловит только помехи. Он не сказал ни слова. Развернулся и ушёл. Внутри что-то сгорело. Без огня. Без дыма. Просто исчезло. Как будто в груди была музыка, а теперь — только пластик, кнопки и сломанные динамики.

***

Позже он лежал на полу своей комнаты. Без света. Слушал радио. То самое — из ванной. Оно хрипело, пищало, ловило сигналы с другого мира. Тайлер подумал: а вдруг где-то есть частота, на которой они ещё любят друг друга? Где всё не пошло не так. Где Джош остаётся, а он — верит. Но реальность была без сигнала — только помехи. И он впервые улыбнулся. Потому что понял: из помех иногда рождается музыка. Странная. Ломанная. Но своя.

***

Прошла ещё неделя. Потом — вторая. Тайлер больше не ел ананасы. Он начал варить супы, сам, по рецептам из интернета, делая пометки на полях в тетради: «слишком остро», «вкус как у воспоминания», «на вкус — как дом, которого нет». Он не писал Джошу. Джош тоже молчал. И всё равно он ощущал его присутствие — как запах на старой одежде, как эхо собственных шагов в пустом холле университета. Джош был в нём — в этих мыслях, движениях, в том, как он открывал дверь: всегда чуть быстрее, чем надо, будто боялся опоздать в жизнь. Иногда, проходя мимо кафетерия, он смотрел на старый стол в углу. Тот самый, где они однажды целый час спорили, сколько бы стоил кофе в аду. Джош сказал, что бесплатно. Тайлер — что дорого. Потому что в аду всё должно быть как на Земле, только без смысла. Теперь стол был пуст. И в этом была своя точка.

***

Однажды вечером он вышел из библиотеки, когда уже начинался дождь. Майский, странный — не ливень, а просто капли, как ошибки, проскальзывающие в предложении. Он шёл медленно, не торопясь, и увидел фигуру на скамейке. Джош. Мокрый, в тонком чёрном свитере, без капюшона. Снова тот же чёртов приёмник на коленях. — Ты с ним как с собачкой, — сказал Тайлер, не подходя ближе. Голос у него был ровный. Усталый. — Это радио понимает меня больше, чем ты, — тихо ответил Джош. — Оно хотя бы не делает вид, что всё в порядке. Оно просто шумит. — Я не делал вид. — Нет. Ты делал хуже. Ты надеялся. Между ними — мокрая трава, как граница. Тайлер подошёл ближе, сел. Радио потрескивало, как леденцы во рту. Тонкий писк. — Я не знаю, зачем ты пришёл, — сказал он. — Или что ты хочешь. Но если ты пришёл за прощением — я не умею прощать. Я умею только помнить. — Я не за прощением, — Джош смотрел на свои руки. — Я за финалом. Если это всё — я хочу знать. Хочу быть уверен, что мне не послышалось. — А если это действительно всё? — Тогда скажи мне это. Скажи прямо. Тайлер смотрел на него долго. Мокрые волосы прилипли к лбу Джоша. Под глазами — тень, будто он не спал вечность. Он выглядел не сломленным, не потерянным — просто чужим. — Это всё, Джош, — сказал он. — Я не могу любить тебя так, как раньше. Потому что теперь я знаю, как ты звучишь, когда врёшь. — Я не лгал. — Нет. Но ты делал хуже — молчал, когда надо было кричать.

***

Через неделю он услышал от кого-то, что Джош перевёлся. На другой факультет. А может, вообще в другой университет. Никто не знал точно. Как будто Джош — это ошибка в расписании, неучтённый звук, случайный аккорд, который больше не повторится. Тайлер стоял у их старой квартиры. В окне — ничего. На подоконнике лежал ключ. К нему был привязан клочок бумаги:

«Спасибо, что слышал меня, когда я сам себя не слышал. Прости, что стал шумом. Дж.»

Он улыбнулся. Не потому что простил. Просто потому что теперь — всё было честно.

***

Радио стоит на полке. Тайлер попытался включить его пару раз. Оно молчит. И это — тоже ответ. Иногда он думает о Джоше, когда идёт по городу. Видит чьи-то руки — и вспоминает прикосновения. Чьи-то глаза — и вспоминает взгляд. Но в сердце — больше не боль, не тоска. Там просто звук. Тот, что был раньше помехами. Только теперь — он стал музыкой. Тайлер её сочинил сам.