Ника

В конце лета сорок четвёртого Ревущие Коммандос попадают в Париж. Нацистов только-только выбили из города, это сделали танкисты дивизии «Свободная Франция» и американские пехотинцы, и новое правительство хочет сделать яркий символический жест, понятный и собственному народу, и заокеанским союзникам: Капитан Америка приглашён присутствовать на чествовании и награждении героев-освободителей французской столицы. Коммандос не имеют никакого отношения к парижской операции, даже косвенного: они только что разгромили базу Шмидта неподалёку от линии Мажино, их действия не могли ускорить наступление объединённых сил на Париж. Но французы любят красивые, говорящие символы, а в Штатах пока что  заинтересованы в дружбе с французами, — и Роджерсу по рации передают приглашение де Голля вместе с приказом руководства «Стратегического резерва» не игнорировать это мероприятие. Баки видит, как напрягаются скулы Роджерса: со времён шоу Стив не переносит публичную «клоунаду». Может, он сделал бы вид, будто не принял или не понял радиограмму, и Коммандос не выдали бы своего предводителя... Но Роджерс обводит глазами бойцов и видит, что они хотят в Париж. Фэлсуорт вспоминает детские впечатления о «Трёх мушкетёрах», Гейб Джонс — лекции по французской истории времён своей учёбы в Ховардовском университете, Дум-Дум и Морита думают о парижских кабаре и парижских девочках. Ну, а Дернье, тот впивается в лицо Стива почти умоляющим взглядом: его национальная гордость, его патриотизм требуют побывать в Париже в такой знаменательный момент. Даже если сам марселец не окажется на высоком приёме, если он просто сопроводит Роджерса до отеля Бриенн, нынешней резиденции правительства, подобное событие запомнится ему навсегда, оно будет значить для Дернье больше, чем если бы он сам получил какую-нибудь медаль. Роджерс сообщает, что они готовы прибыть. Самолёт Говарда доставляет их в окрестности Версаля. Прилетают они ровно в дату торжества, до начала остаётся меньше чем полдня. Времени предельно мало: Роджерс — Капитан Америка — окажется плотно занят на приёме до позднего вечера, а ночью Коммандос сразу отправятся в штаб-квартиру СНР в Лондоне. К самолёту присылают порученца с машиной, страшно измотанного, но внешне лощёного, подтянутого лейтенанта, который должен отвезти Капитана в отель, готовиться к мероприятию. Однако Роджерс не был бы Роджерсом, если бы послушно следовал чужим, обусловленным политическими играми условиям. У него есть собственный план на этот один-единственный день, на эти короткие несколько часов. Порученец пытается спорить, но сдаётся спустя минуту-другую, уступает требованиям Капитана. А просит Роджерс, ни много и ни мало, — если дорожная обстановка позволяет, провезти их мимо всех исторических мест: Тюильри, Люксембургских садов, Триумфальной арки... Конечной же точкой маршрута он называет Лувр. Баки Барнс устало улыбается: порученцу, лейтенанту Арно, придётся туго, когда настанет момент вытаскивать почётного гостя с экспозиции на приём. Стив Роджерс не успокоится, пока не обойдёт и не покажет остальным все местные живописные и скульптурные шедевры. Столько раз он с огнём в глазах рассказывал Баки о здешних сокровищах искусства, но, будучи полунищим бруклинским художником-учеником, даже и не мечтал узреть их воочию. Теперь его юношеская мечта осуществится в полной мере. Коммандос готовы следовать за своим Капитаном: он пошёл им навстречу, согласившись отправиться в Париж, и они в ответ безмолвно позволяют ему возглавлять их и здесь тоже. Лувр — бывшая королевская резиденция, ныне галерея искусств — ещё не открылся для посетителей: когда стало понятно, что немцы не удержатся в Париже, что их вот-вот начнут вытеснять из города, музейные работники постарались оградить драгоценную коллекцию от ущерба. Потому огромные окна дворца всё ещё почти целиком заложены мешками с песком, самые ценные из экспонатов перемещены с обычных мест в запасники или подвалы. Впрочем, лейтенант Арно быстро договаривается, чтобы Капитана с командой пропустили внутрь. В дирекции нет возражений, гостям даже выделен гид, немного отрешённого вида немолодой мужчина с седыми висками, в потёртом чёрном костюме, с чуть потускневшим галстуком-бабочкой на шее. Он проведёт для Коммандос экскурсию к самым знаменитым шедеврам луврской коллекции. Увы, английский гида небезупречен, а Гейб так сбивается, пытаясь переводить, что Стив, одарив мужчину в бабочке очень мягкой, извиняющейся улыбкой, принимается рассказывать о картинах и скульптурах сам. И, следует признать, в чём-то Капитан Америка оказывается лучше профессионального экскурсовода. Его рассказ, может быть, менее гладок, может, не содержит всех фактов, но Роджерс так околдован искусством старых мастеров, так вдохновлён их предстающими перед Коммандос работами, что глубина его чувств передаётся и всем остальным. Даже Дум-Дум Дуган, который вообще-то не имеет и капли интереса к кускам старого камня и измазанного красками холста и у входа в музей ворчит что-то едва слышно в густые рыжие усы, теперь слушает Роджерса если не заворожённо, то хотя бы внимательно, с видом так не свойственной ему задумчивости. А потом они входят в какой-то очередной зал, полный мраморных и бронзовых античных бюстов и торсов, побитых, покрытых сколами и царапинами в ходе длинной своей истории. Зал почти теряется в сумраке: из баррикады из мешков с песком, защищающей окно, вынут один только средний ряд, образуя щель, узкую, как бойница. Но полуденное солнце бьёт прямо в эту щель — и рассеянный столб золотого света ярче любого прожектора озаряет и обрисовывает одну-единственную статую, женскую фигуру в складчатом одеянии, с распростёртым назад, будто трепещущим широченным крылом за спиной. Крыло только одно, второе утрачено, как и руки, и голова статуи. Но — даже и в таком виде она невероятна. Юная женщина, застывшая посредине движения, в момент перехода из полёта к упругому, неудержимо стремительному шагу. Кажется, постамент не удержит её, она спрыгнет сейчас на пол и ринется вперёд, воздетым крылом, как движением руки, властно увлекая за собою смотрящих. — Её зовут Победа, — не отрывая глаз от статуи, низким, пронзительным голосом произносит Стив. И к этому дальше мало что можно добавить. Победа. Роджерс потом, в следующие минуты, совладав с собой, расскажет остальным, что статуя называется по-гречески, «Ника», найдена на острове Самотраки, поэтому она «Ника Самофракийская». Что изображена она опустившейся на нос боевого корабля-триеры — оттого её грудь и торс будто облеплены складками промокшего от морских брызг одеяния. Сейчас-то постамент, изображающий часть корабля, отодвинут в угол зала, а скульптура, во избежание падения от бомбовой ударной волны, установлена прямо на полу... Но все эти искусствоведческие разъяснения вторичны. Главное для них для всех — для всех — ощущение близости с Победой. Она стоит рядом с ними, до неё можно запросто дотронуться рукой. Этот упругий шаг — для них. Это распростёртое над их головами крыло — зов, обращённый к ним: верить в Неё и следовать за Нею до самого конца. Так диковинно смотрятся Коммандос в этом зале — в той одежде, в которой ещё вчера ходили в бой, с автоматами и винтовками за плечами, Роджерс в своём сине-бело-красном капитанском доспехе... Они вроде бы так контрастны, даже чужды рядом с античной богиней. И одновременно их близость с нею необычайно правильна, словно именно так и должно быть. Они воины. Они бойцы. Они стоят перед той, которая для них, бойцов, воинов, мужчин, защищающих свой мир, дороже всего на свете. Странная фраза бронзой звенит у Баки в голове — то ли он слышал её когда-то от Стива, то ли вычитал в какой-то из роджерсовых книг. «Исполнитесь трепета в сердце — перед вами древнейшая и единственная святыня.»