У курьеров всё хорошо!

— Привет, Чонгук! — поздоровалась Розе — сотрудница отдела доставки. Ненавижу тебя. — Здорово, Чонгук! Зайдёшь выпить? — Ёнхо-олень трудился в поте лица на третьем этаже. И тебя тоже. У них свой закуток вместо общей столовки. Но из «выпить» там только чай сомнительного качества с запахом ссанины. Пусть сам его пьёт. И улыбку пусть свою, скотина, засунет куда подальше. — Эй, Чонгук, погоди! — заорал мне вдогонку Тхэён-пидарас. Соска он. — Я тебе позже долг отдам! Тебя я больше всех ненавижу. — Чонгук, привет! — Заходи к нам! — Сегодня «Чонбук Хёндэ Моторс» — «Инчхон Юнайтед»! — Как дела? И тебя. И тебя. И тебя. И тебя. Я всех ненавижу. Всех. Всех! Каждое грёбаное лицо этой треклятой фирмы. Всех, кто светился, как звезда на ёлке в новогоднюю ночь, при виде моей неумытой рожи. Да, именно она проебала единственный выходной день. — Чонгук, чё, не спится? — из туалета вырулил Чимин — водитель курьерской газели. — Постелька обожаемая уже наскучила, захотелось скорее вернуться на работку любимую? — Чимин, у тебя когда в последний раз ломалась машина? — без тени улыбки спросил я, оглядывая засранца. Что ни день, то вид на тысячу баксов. Кого он кадрит в своей газели? Руль что ли? — Н-неделю назад... — Ты превысил допустимый лимит потока острот в мой адрес. Если не хочешь пьяным Пороро валяться у Союн в кабинете и чистить апельсины — заткни пасть. Усёк, образина размалёванная? — и свернул в противоположенную сторону. — Почему размалёванная-то? Это ты со мной такой смелый! — заорал истеричный голос мне в спину. — А попробуй Пак Джунёну это сказать! Не постеснялся и сложил пальцы в весьма прозаичную фигуру, которую тут же не постеснялся кинуть через плечо: — Отсоси у меня! Я пронёсся по коридору, подпрыгивая на каждом втором шаге — то ли от нервного тика, то ли от того, что подошва левого кроссовка окончательно отклеилась и теперь хлопала, как форточка на сквозняке. Слёзы умиления высохли в зачатке, когда в зеркале, повешенном для нужд молоденьких стажёрок, отразилась моя кислая физиономия. Утренняя грязь в уголках глаз, белёсый подтёк слюны — нынче снилась мне тарелка запечённой курицы в одинокой квартире — спутанные клочья волос ниспадали на выбритые виски. Ни дать ни взять — будущий чемпион конкурса «Самый красивый-красавчик из всея красавчиков». Правда, с конца. Ну, если уточнять не будут, мы и не скажем. Футболка... Ну, футболка — что первое выпало из шкафа. В случае со мной — что лежало в стирке меньше суток. Запах ещё не успел перекинуться на вещь? Годен! Штаны из той же оперы. С весьма органичной дыркой на заднице. Края футболки еле–еле закрывали её. Ничего страшного. Если не присаживаться и не видно трусов с Пикачу. Жёлтая морда уже давно вылиняла до бледно-жёлтого пятна, больше напоминающего пациента с желтухой. Но Пикачу всё ещё там, бессменный страж моей девственности, последний свидетель моих ночных одиноких оргий с дошираком и старыми сезонами «Доктора Кто». Впрочем, для меня моя дырка не проблема. Проблема — это те, кто умудряется её разглядеть. Ну серьёзно, нормальные люди на работе смотрят в мониторы, в документы, в кофе-машину — куда угодно, но не на задницу коллеги! И вообще, я — воплощение элегантности и харизмы. Ну, или хотя бы их бюджетной версии из ближайшего секонд-хенда. Выгляжу нормально. Нет, даже хорошо. По крайней мере, чтобы плюнуть в холёное лицо босса. Дверь в секретарскую — и я уже внутри, ловко проскользнув, как таракан, когда на кухне включают свет. Быстро, незаметно, с намёком на грацию. Почти. Но Союн моментально выловила меня своими радарами в пространстве. Её взгляд — отдельный вид оружия массового поражения. Глаза, блестящие как два зелёных яблока, которые кто-то только что вытер об бархат. Влажные, конечно же, от того, что она смотрела очередную мелодраму про любовную любовь. Да-да, та самая, где она серая мышь, пищит и вертится, чтобы наскрести себе на кусок сыра, а потом её замечает наследный принц или просто миллионер, который, конечно же, сразу влюбляется в неё, и у них всё хорошо. А через полгода свадьба в Париже, мда... Остаюсь каменной сволочью с ледяной глыбой сердца. Не удивлюсь, что той самой, что откололась от айсберга, потопившего «Титаник». В другой день я бы обязательно отпустил пару пошлых шуток в адрес секретарши: подбодрил её либидо, мне ни капельки не жалко! Но сегодня не место и не время, а ещё у меня дырка на пятой точке. — Я к боссу, — буркнул я, делая шаг к красивой белой двери. Она сияла, будто её только что отполировали силами стажёров, что работали за честное доброе «спасибо». Вот такой на дворе кризис: у работников зарплата от получки к получке, а у Пак Джунёна настоящая платина, сука. Нет, серьёзно — я бы поспорил, что это не краска, а самый настоящий драгметалл. — А к нему-у-у нельзя–я, — Союн странно вытягивала слова голосом, ставшим похожим на патоку. — Его-о нет. — Щас будет! — и без спроса толкнул дверь от себя. Пак Джунён только перевёл взгляд на дверь, чтобы крикнуть: «Уволен!», а я уже запрыгнул на его широкий стол и развернул к себе экран компьютера. — Ай-яй-яй, дядюшка, какой пример вы показываете подрастающему поколению? — в этот момент блондинка с неистовым воплем упала на грудь к негру, изображая невероятный оргазм. — Чон Чонгук! Я перевёл взгляд на начальника. Его лицо алело, глаза желтели, нос зеленел — светофор, ёпта! Правая рука была опущена куда-то под стол. — Ой, прошу-с извинения. Вы заняты? — я сполз с поверхности, изрядно помяв жопой разбросанные документы. — Заканчивайте, я подожду. — Чон Чонгук, ты уволен! — Ага, как же. — Да, уволен! Уволен! — Уже бегу писать заявление, — я отвернулся, чтобы дядюшка мог закончить свои дела. Из секретарской выглянула Союн. — А я его предупреждала. Он никогда не слушает меня, представляете? Ах ты, курица ощипанная. Жаловаться на меня вздумала? — Ах, какая молодец, возьми с полки нихуя. Чё, Союн, срок годности у силикона всё-таки вышел? Денег на новый не хватает? Секретарша сверкнула своими глазками и громко хлопнула дверью. — Чон Чонгук, по собственному желанию и мне на подпись, — рыкнул босс, когда я поворотился к нему. — Вы для этого испортили мне единственный выходной? — Да. Нет. У нас заказ. — Какой заказ?! — Не хватает рук,— Пак Джунён уронил взгляд в мятые бумажки. — В фирме работает пятьдесят три курьера. — Большой заказ. Начальник спрятался за одним из листочков, изображая полную сосредоточенность. — Я маленький. У нас в гараже восемнадцать курьерских машин. — Все заняты. — Неправда. Я только что видел Чимина. — Он работает. — В туалете?! Вы издеваетесь? — Отвези заказ, и я тебя прощу. — Дайте мне ручку и бумагу, я напишу по собственному. Пак Джунён уставился на меня. — Чонгук, отвези заказ. И иди, отдыхай. — Что? Отвези заказ и отдыхай? Да будет вам известно, что у меня не один рабочий день в году, как у вас. — Чон Чонгук, сбавьте тон! — Мы опять на «вы»? А как же наша с вами взаимная и безграничная любофь? Вы уже забыли, как мастерски елозите по моим нервишкам своими чреслами? Или как трахаете меня без смазки своими посылками по «важным» клиентам за тридевять земель? — Пак Джунён замахнулся. Его кулак обрушился на стол с таким грохотом, что даже монитор на столе дёрнулся. Но на меня это подействовало, как и на черепашку с Мадагаскара. Правильно, никак. — Даже не подумаю. Вы расстроили все мои планы. — Завтра я разрешаю тебе придти на час позже. Заказ ждёт тебя на ресепшен, — Пак Джунён махнул рукой, тем самым показывая, что я могу быть свободен. — Заявление я оставлю у Союн! — Хорошо, но только после того, как отвезёшь заказ. — И не подумаю. Я схватился за ручку и потянул на себя дверь. — Тогда и зарплату за месяц не получишь. — Срань Господня! — выругался я. — Горите в аду, дядюшка. — Только вместе с тобой, Чон Чонгук.

***

— Тебя не уволили? — Дженни взмахнула своими белёсыми ресницами за толстыми линзами очков. — Пак Джунён скорее станет импотентом, — я расписался в бланках и щелчком отправил их обратно девушке. — Куда везти? — Вот адрес, — Дженни улыбнулась. — Чонгук, а ты... не хочешь... ну, со мной... — Нет. Я выхватил из её тонких пальчиков листочек. Не попрощался и вылетел из её кабинета. Ох, эти девушки. Но моя вишенка остаётся для самого прекрасного человека. Правильно, для меня.

***

Старичок резво размахивал своими руками, чуть не прыгая от переизбытка активности. На нём смешно натягивались и жилетка в полоску, и кепка, и брючки. Эх, весёлый старичок. Хочется уже старость. Пенсию там, бубнёж старческий, Паркинсона... Ой, бля. Это же что-то плохое, а не название конфет, да? — Вот так! Дружнее! Надави! Все вместе! И у нас всё получится! У кого это у нас? Мои скромные мечты садюги в четвёртом поколении, где толкающую силу представляли две бабульки в платках, разбили два угловатых подростка с мокрыми от пота лицами. — Ещё! Ну, родные мои! Мы всё сможем! Под «мы» старичок явно и себя подразумевал. Так волновался, так переживал за этих подростков. Блин, ну тут можно сказать, что он помогает? Мо-ожно. Найти моральный дух и передать его неверным — тоже адская работа. Вон, Пак Джунён так на собраниях распевается соловьём о предназначении курьеров, что наша самооценка уже где-то в четвёртом измерении должна была мотаться. Зарплаты, правда, больше не становятся. Как говорится, моральным духом будете сыты, обуты и одеты. Я покрепче перехватил заказ. — Извините, а что тут, собственно говоря, происходит? — мило поинтересовался я у гиперактивного старичка. — О, молодой человек! Вы как раз вовремя! — я захлопал глазами, изображая глупого оленя на шоссе, что вышел погулять. — Я нисколько не сомневаюсь, что вы хотите помочь немощному старику. — Ага, — я закивал головой, — всю жизнь искал такого старика! — Во-о-о-от! Вы его нашли, — старик с упрёком посмотрел на расслабившуюся рабочую силу. — Берите пример! Он, — старческий палец указал в мою сторону, — может быть, тоже торопится, но старику, у которого дряхлые ноги и слабое зрение, не отказал! Я посмотрел на «дряхлые ноги», которые пружинили в кроссовках эйр макс джордан, а потом на «слабое зрение». Милая клюшка и набор для гольфа, что одичало жались к ноге старика. Старость меня радовала всё больше и больше. — Что мне нужно сделать? Чем я могу быть вам полезен? Старичок чуть не расплакался от счастья. — Дорогой, посмотри на меня: я бедный и больной, — тут даже поспорить не могу. — Никому я в целом свете не нужен. Хотел сегодня просто выехать за город, чтобы полюбоваться природой Южной Кореи, — ручкой старик махнул в сторону чёрного и тонированного от колёс до мигалочки мерседеса-бенца. Ага. На этой красопете и на природу. Буду знать. А то гадал, на чём к бабушке на могилку смотаться, страх как на поезде не хотелось. — А тут оно! Старичок печально показал на жёлтую шангуан нобл. Хоть машинка и с напёрсток, но закрыла въезд и выезд с парковки. Испортила поездку на природу больному гольфисту, сучка такая. — Я хотел сам сдвинуть эту... машину. Даже стыдно так её называть. Но у меня, пойми, слабые руки, — ага, ещё один недуг. Да как эта урна с прахом вообще шевелилась? — Поэтому решил попросить кого-нибудь о помощи. Эти два остолопа проходили мимо... Около жёлтенького напёрстка на колёсах уже никого не было. Только едва различимые следы потных ладошек на пыльном кузове. Не такие и остолопы. — Где они? Убежали! Неблагодарные! Как же они не понимают, что ТАМ, — палец старика ткнул в небо, — им это могло зачесться. Я вздёрнул нос к небу. Синее. И облака. А чего я, собственно, ждал? Что передо мной раскатится хрустальная лестница с красной ковровой дорожкой. Ждал. И побежал бы, не глядя, прямо в облака, подёрнутые золотым свечением. Ещё по дороге укусил бы парочку облачных боков. Надо же напоследок узнать, какие они на вкус, эти самые облака. А в конце меня ждал бы Бог и все апостолы, скандируя: «Чон Чонгук, лучший курьер! Гип-гип, ура! Ждали тебя вечность, где же ты, сынок, так долго был?» А я бы по-братски ударил Бога по плечу и сказал: «Сучий сын Пак Джунён ебал мне мозги и не только. Давайте его в ад пропишем, и чтобы горел в геенне огненной». Но, как и всё в этом мире, лестница возможностей предназначена старичкам в джорданах. Апостолы ждали не мою прекрасную персону, что отлетела на последнем курсе из университета, а теперь еле-еле сводила концы с концами. Зато честно! Горб мой работал двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят дней из трёхсот шестидесяти пяти последние три года. Я и комнату снимал. Да, не один. Но мать-таракан с большими усищами и её пять лапочек-тараканчиков такие себе напарники по съёму. Денег не давали, но делали сухую уборку, подбирая крошки с пола. У нас честные партнёрские отношения. Но апостолы и боженька, конечно, хотели бы послушать не про то, как я батрачу от зари до зари, час перед сном занимаюсь, чтобы поступить на заочное вечернее отделение в университет, и пять минут, перед тем как провалюсь в сон, пускаю одну маленькую слёзку на подушку, когда жалуюсь маме-таракану на своё житьё-бытьё. Хоть какой-то маме. — А там мне точно зачтётся? Важное правило жизни: читай условия договора. А то вот такой же блаженный на мерседесе наобещает тебе вход в рай, своего места под солнцем и знакомство через шесть рук, пять носов, четыре ягодички, три щиколотки, два носа и одного поцелуя в жопу самого сотворителя мира, а на деле тебя и на порог рая не пустят. «Кто ты, мальчик? — будут хлопать глазами и отмахиваться от тебя золотоликие ангелы. — Бродяжки у ада побираются, иди туда». А ты: «Нет, вы не поняли, мне старик в джорданах сказал, что зачтётся. И место будет, и знакомство, и бледно-розовых яблок позволят сорвать». Ангелы будут ещё долго хохотать над тобой. Но а если ты дождёшься ночи и полезешь через высокие ворота отвоёвывать своё место под солнцем, доберёшься до яблок, что толку? Ведь сады сторожат и стреляют без промаха в лоб. — Зачтётся, милый, даю тебе слово. — Уверены? — Конечно! Как же такому милому мальчику, который очень сильно хочет помочь немощному старичку, да и не зачтётся? — А хозяин машинки? Хозяин нас не отругает? Старичок расширил глаза и замахал своей белой ручкой, что отродясь не знала чёрной работы. — Что ты, сын мой! Хозяин нам ещё спасибо скажет, когда не увидит этого убожества. Знаешь, как он обрадуется? Да и благодарить нас будет до скончания жизни. — Честно, благодарить? — с придыханием вымолвил я. — Да! — Честно-честно? — я подошёл к вобле-нобле. — Будет? — Будет! Я достал ключи и открыл дверь. Вобла-нобла по-старчески скрипнула, пока я залезал в пыльный салон. Сразу её завёл и, в благодарность за то, что не испустила сейчас богу душу, погладил руль. Посылка полетела на соседнее сидение. Не удержался от неодобрительного цоканья. Ну, посылка при чём тут? С любовью перекинул через неё ремень безопасности. — Извини, подружка. Знаю, вины твоей нет, что я свой выходной трачу на твои перевозки. Но вот поди ты, а я снова вместо того, чтобы хорошо отсыпаться, тусуюсь на работке. Жаль, на твоём месте не Пак Джунён. Этот ремень я бы перекинул ему через шею и затянул, — посмотрел в зеркало заднего вида, собираясь разблокировать проезд с парковки. Не отказал себе в любовании ошалелым выражением на лице старичка, а потом и вовсе высунулся в окно. — Вы это, смотрите, обещали что ТАМ, — я факом показал на небо, — мне это зачтётся. Боженька врунов не любит. Бывайте! Я выехал с парковки. Нимб начал жать. Поэтому пришлось снять и закинуть его в бардачок. Не будем кичиться своим положением. Куда там мне надо отвезти посылку? Так... Ага. Прекрасно. На другой конец города. Поздравляю, Чонгук, с удачно проёбанным выходным! Ух, какое в груди разгорелось пламя недовольства! Так хочется ёбнуть что-нибудь. Например, Чимина по красивому лицу. Нет, а чё он красивый и не работает? Только и умеет, что нос свой цыплячий к Союн в кабинет совать и хихикать с ней на пару. Или Пак Джунёну врезать. Даже не посмотрю, что он мой дядя. Седьмая вода на киселе, и то скисла. Нет, то, что он помог по первости с деньгами, в расчёт не берём. Не надо тут мне про родственные связи-хуязи. Дядюшка сам на коленях стоял перед портретами моих родителей, что разбились на машине, когда мне было пятнадцать, и разбрасывался обещаниями. Вот пусть отрабатывает. Невыполненные обещания — хуже вранья. С ними по докладу и в ад не пустят. — Мда-а. Это я не про ад. Не разверзлась земля, не показалась чугунная лестница, уходящая далеко вниз, где горел огонь, бурлила лава и кричали на все голоса грешники. Вместо ада я попал в пробку. Конечно, Чон Чонгук может свой выходной провести и тут. Обогащаясь матерными выражениями и впитывая в себя выхлопные газы. Я открыл окно пошире, чуть ли не ногами залез на стекло. Ё-моё! Да этой пробке конца и края не видать. В машину я уже свалился, почти отдавшим богу душу, ничтожным человеком. Я дышал с хрипом, зажав между пальцами левую часть груди. Это смерть? Всё? Конец? А там впереди... Тот самый свет в конце тоннеля? О, боже, я не готов! Я в нестиранном бельишке. Как же людям-то потом в глаза смотреть? Засмеют. На надгробном камне ещё высекут: «Здесь покоится Чон Чонгук — великий курьер и грязнуля». И это я всего лишь согласился выйти в свой выходной! Сердце еле-еле билось в груди, и я постепенно прощался со своей бренной душой. Завещаю всё маме-таракану и её пятерым лапочкам дочкам-сыночкам. Перед глазами мелькнули длинные усища. Что бы сказала мама-таркан, если бы увидела меня таким? Ну, конечно, если бы умела говорить. — Хэй, Чонгук, встряхнись! Ты не сдался даже в Новогоднюю ночь, когда вся ваша система компьютерная наебнулась и ты носился почти двадцать три часа, развозя подарки, аки грёбаный Санта Клаус. А потом заступил в новую смену, дав себе поспать на диванчике в приёмной часик. Даже тогда ты не опустил рук. Так что, давай, соберись! Где твой былой кураж? А я бы ей ответил: — Мой кураж и силы таились в волшебном одном выходном, который навсегда потерян! — Ты про этот день? Так на часах ещё и десяти нет. Выходной ещё не закончился. — Что? Почему ты так решила, мама-таракан? Мы в пробке на целый день. — Не у тебя ли вобла-нобла с шестьюдесятью восьмью лошадиными силами, плюс одна в салоне на водительском сиденье? — Ну, у меня. — Не у тебя ли вобла-нобла умеет просачиваться в разные дырки, подрезая водителей? Сердце в груди сделало кульбит. — У меня. — Ну и какой вывод? Я тут же выпрямился на водительском сиденье, положил одну руку на руль, вторую на рычаг переключения скоростей. — Отобрать свой выходной обратно. Моя обожаемая кроватка ждёт меня! — Ладно, ладно, не кричи так громко. Я не претендую. Мы с детками и под ней поживём. — Мама-таракан, жди меня, — я приложил всю свою лошадиную силу и дёрнул рычаг, поддавая газку. — Силы зла, мы снова вместе! Я вновь обрёл своё могущество. Если бы не денежка, то ты, Пак Джунён, и твоя контора наконец сгинули бы! Нобла-вобла дёрнулась и сразу же втиснулась под оглушительный звук клаксона перед белым опелем. Я не покривил душой и на весь отборный мат, показал из окна фигуру из трёх пальцев. — Я во мраке ночи всё метался в кошмаре, Снилось мне, что рассыпался как чешуя Мой один день выходных Такое чувство, что дали поддых, Ибо горбатился на него лично я! Опель остался за спиной и теперь я дышал в задницу бмв, которая нервно подмигивала стоп-сигналами. Ага, чуешь опасность. И имя этой опасности — я! — Я был самым мистическим курьером сезона, Я батрачил, как вол и не был свиньёй! Я буду мстить, господа Не понятно только где и когда, Но берегись, Чонгук сочтётся с тобой! Вобла-нобла пердела и скрипела, но ни мазде, ни киа, и ни вертлявой крете не удалось помешать ей влезать перед ними в каждый новообразовавшийся зазор. — Всё во мраке ночи связано с местью. Всё во мраке ночи связано в месть. Прокля-ятье найдёт и собьёт с босса спесь, Потому что: никто не вправе мой выходной стереть! — Но, постепенно, ко мне возвращаются силы. Повяжу я свой пояс и сяду в ноблу́! (Так, конечно, ударение не ставится, вобла-нобла, прости меня, это для хита) Ждёт моего босса страшный финал, Я скажу ему: «А пошёл ты нахуй, баклан!» До свидания, шеф, твой час наста-ал! А во мраке ночи ужас родится! (Он огребёт на всю жизнь) А во мраке ночи прячется зло! (Это про таких отчаянных мстителей — как я) Смерть ему грозит, ведь Чон Чонгук не спит... (И это только потому, что этот мудак заставил меня пахать!) Всё во мраке ночи связано с смертью. Злоб-ность! Всё во мраке ночи — ужасов рай! Я — власть! У-ужасов рай, всё конец и прощай...» — БИ–И–И–П!!! Этот звук спровоцировал моё спонтанное желание нажать на все педали разом. Третьей ноги у меня по природе не задумано, поэтому импровизация в моём случае — это два столпа на трёх слонах и одной черепахе! Без страха кинулся всем корпусом вниз. Почти неожиданно для себя застрял в таком положении, но по педали тормоза лупанул с чувством. Вобла-нобла с диким кашлем и визгом замоталась из стороны в сторону. — БИ–И–И–П! — Ах, ты... Здесь я решил всё-таки перейти на беззвучный режим, ибо вдруг, правда, на небесах пишут книгу нашей жизни. Не хотелось бы, чтобы меня отнесли к ярко–выраженному представителю «homo sapiens матюкающийся». Мне будет очень стыдно. Или нет. Но проверять что-то нет желания. Смириться со своим положением я не мог, поэтому сделал попытку распрямиться. Ударился головой о руль. Теперь смирился. К горлу подступил поздний кофе и заплесневелый кусочек сыра, что я отшкрёбал от левой стенки общего холодильника. На правой был лёд. Его оставил. С ближними надо делиться. Нестерпимо захотелось пукнуть: то ли от страха, то ли от кипящей в голове злости на весь мир. Вспоминаю, как мама учила меня в любой непонятной стрессовой ситуации считать до десяти и успокаиваться. Так, по-моему, с ёб вашу налево, у нас начинается числовой ряд? Как нет? Ну, и хуй вам. Какой гад придумал это? Почему с нуля? Нуль, блин! Один, блин. Два, бля, какой я ерундой занимаюсь. Три-и-и-и, надо выбираться! Четыре. Зачем я согласился? Ну, зачем?! Выключил бы телефон. Притворился, что он разрядился. Делов-то не больше, чем почесать яйца и перевернуться на другой бок в обожаемой кроватке. Пять, всё пора выпрямляться. Шесть, блять, чёрта с два. Я ХОЧУ НА ВОЛЮ! Мне плохо! У меня автомобильная клаустрофобия! Выпустите меня! Я задыхаюсь! Так... Отбой, не задыхаюсь. Я же успокаиваюсь. Тогда, что у нас там, семь. А потом? Восемь? Ой, а что это? Это же жвачка, которую я полгода искал! Ой, так хорошо! Есть, что поесть. М-м-м, мятная. Эх, жизнь прекрасна, как ни крути! Девять. Всё, вообще, заебись. Десять! Я поддался назад и достаточно легко выпрямился на водительском кресле. В зеркале заднего вида выскочило моё пунцовое лицо. Как кровь ещё из ушей не полилась? Ну и так бы был несравненный красавчик. Похлопал глазами, перевёл дыхание и, наконец, посмотрел на дорогу. На самом деле, пока подгонял себя песней своего собственного сочинения, я успел основательно так продвинуться и даже выскочить из пробки. Уже почти свернул с шоссе. Главное слово «почти». Сердце забилось гулко и быстро-быстро. Я не мог предположить, что оно может вот так... с такой немыслимой скоростью. Моё тело бросало из пучины холодного озноба в горячие волны бесконечного восторга. Настроение выглянуло из-под плинтуса, освещая мой хорошенько так обосранный выходной. Это была самая великолепная задница в моей жизни. Ровная, симметричная, манящая. Все мои и мечты, и желания слились в одно — потрогать её! В своём воображении никогда бы не осмелился представить эту попу настолько близко к моему бренному телу. Даже на одной улице. В одном городе. На одном континенте. Даже на одной планете представить тяжеловато. Пропев дифирамбы этой прекрасной заднице, я начал понемногу доходить, что именно она стала причиной моей истерики. Из-за неё я целых десять секунд поднимал жопу, как белый флаг. Я же чуть с ума не сошёл из-за этой сучки! Разбираться в ситуациях — не моё, поэтому я не трачу на это время, просто высовываюсь в окно. Вобла-нобла на первый взгляд избежала ранений. Пока я тараторил все известные молитвы на одном дыхании (я люблю воблу-ноблу, но не люблю незапланировано расставаться с деньгами, которых и так кот наплакал, и мышка накрошила). В голове щёлкнул тумблер, и я сразу нашёл виноватого. Конечно, это сук (сука) за рулём порше с первоклассным задом. Решил нисколько не сдерживать своих животно-бескультурных настроений и гаденько заорал в сторону водилы-мудилы: — Чё, лалка, насосала? Тебя не только в задницу, смотрю, ебут, но и в глаза ещё? Сколько час с тобой стоит? Когда надо, я могу быть злой падлой, отравляющей жизнь культурного общества. И я бываю ей. Всегда. Воняю везде, где надо и не надо. Повсюду. А в этой ситуации развонялся так, что тут же вся трасса вымерла. Солнце скрылось за тучами. На мою миленькую и испуганную воблу-ноблу упала тень. Выразительный щелчок двери. Так звучало только богатство. Аккуратный, плотный такой звук. От него ещё сразу в голове ежесекундно защёлкали нули, в которые мне сейчас встанет мой вонизм. Я поджал ягодицы, стискивая пальцы на руле. Дверь медленно поползла в сторону. Мои глаза тут же вторили этому движению, но поползли наверх. Сразу потерялись в диких дебрях бровей. Дверь остановилась, сверкнув на солнце глянцевой чёрной поверхностью. Я громко сглотнул, языком пробежавшись по воспалённым деснам. Из проёма автомобиля высунулся лакированный ботинок. Солнце моментом кинулось на него, чтобы лучами натереть до блеска. Мир отразился в чёрной глади, и мне отражение, ой, как не понравилось. Сердцу стало интересно, почему кровь начала поступать быстрее, заставляя его батрачить больше, чем это предусмотрено дневной нормой. Оно проползло по трахее, то и дело, застревая в горле, подтягивая за собой большой и малый круг кровообращения, которым из принципа не хотелось никуда тянуться. Устроившись чуть ли ни во рту, сердце заняло наблюдательную позицию. А по сюжету за ботинком, от которого лучи разлетелись, словно бренные холопы, следовала штанина брюк от супер-мега-невозможно-описать-словами-какого-известного дизайнера, к которому на хромой козе не подъедешь. Я, конечно, немного поднасрал себе в бюджет: позволить таких изысков в гардеробе было мне не по судьбе. Тут к гадалке не ходи. Ботинок уверенно ступил на пыльный асфальт, вызвав во мне бурю эмоций и экспрессивной лексики. Штанина, слегка опоздав, чуть приоткрыла лодыжку. Мой любопытный взор не стал предавать себя и уставился куда нужно, что аж насилу не захлебнулся слюной: сердце распухло, заполонив своими объёмами всю гортань. Оно лихорадочно подрагивало и боялось. Как и я. Когда за дверцу схватились красивые пальцы с ровными, подпиленными ногтями, (глаза мои, как вы умудрили это-то увидеть?!) — я не сдержался и нажал на газ. Мне стало реально страшно. Если меня так трясло на презренном ботинке с левой щиколоткой, то что будет, когда я увижу рукав пиджака? А воротничок рубашки? Знаешь, Чонгук, мы ещё с тобой слишком молоды, чтобы оказаться в гробу с перекошенным от зависти лицом. Да-да, мы только что хотели в гроб в несвежем чистом белье на потеху людям, но я второй раз не выдержу и умру, если мой гробовой камень украсит: «Здесь покоится Чон Чонгук — завистливый великий курьер». С бельишком-то мне ещё из жалости цветочки потаскают, а вот с завистью сразу закидают тухлыми яйцами. Как прославленный пианист ловко нажимал попеременно то тормоз, то сцепление, то газ на педали. Скорость переключалась с первой на вторую, со второй на третью... Вобла-нобла урчала, рядом подпрыгивала измотанная посылка (прости, милая, я тоже уже не понимал, что происходило вокруг), а сзади жутко блестели фары чёрного порше кайена, у которого такая поп... Стоп. Что? В зеркале заднего вида и вправду отражалось несколько нулей, в упряжку которых было впряжено пятьсот пятьдесят лошадей... Нет, ебучих кобыл, которым затоптать мою воблу-ноблу не стоило даже обычного чиха. Шоры на глаза, и срал порше с высокой колокольни на запрещающие знаки и ограничения скоростей. Он нёсся прямо на воблину-ноблину задницу. Мозг нервно давился нескончаемым обилием поступающей информации и неадекватно реагировал на события. Он просто просил остановиться и решить миром все вопросы, когда я отчаянно отбивал чечётку на педалях. Руки тоже совершали странные манипуляции: отрывались от руля, хватались за бардачок, тут же кидались к посылке на соседнем сидении. Было бы больше времени — поставил бы ещё благовония за здравие. Хотя уже можно было смело за упокой. За дорогой, понятное дело, уже никто не следил. Когда оголодавший кайен оказался в опасной близости от желторотой воблы, я вывернул руль, чуть не вылетев в окно. Картинка оживлённой трассы сменилась на не менее оживлённую улицу. И сердце, и душа по неясному мне закону подлости скатились в ноги, превратив их в свинцовые слепки, которыми было не пошевелить. Нерешительный взгляд на спидометр — сука, опять весь залапан! Эти жирные отпечатки я узнаю из тысячи. Ну, Тхэён-пидарас, попроси у меня одолжить мою старушку ещё на какую-нибудь вылазку со шлюхами на дачу: я тебе могилу выкопаю твоей же лопатой самсунговской, которой ты цепляешь недалёких девчонок в клубешниках. Тогда и посмотрим, чья хата с краю, а у кого трава зеленее! Всё это время я вглядывался во все зеркальные поверхности. Хотя зло никогда не отражается, но почему бы снова не убедиться в этом факте? И убеждаюсь. За мной ехали киа рио, хавалы, даже грустная маздачка с пробитым колесом, обгоняли меня. Спешили, чтобы проскочить на зелёный сигнал светофора. Я с железными яйцами шарил по потёкшим фарам и глянцевым бокам, выискивая среди них хоть какой-нибудь намёк на богатый чёрный блеск. Такой зверь не мог укрыться в стаде среднеклассового автопрома — обязательно выдавал бы себя рёвом перегазованного движка или ворчанием дорогих шин, что плотно сцеплялись с асфальтом. Прямо как моя вспотевшая задница с потрёпанным кожзамом кресла — ни тени зазора, только хлюпающее отчаяние. Но вот какое странное дело: сколько бы я не всматривался в поисках бездны, она не хотела находиться и всматриваться в меня. Радоваться или огорчаться мне, я ещё точно для себя не определил. С одной стороны — обидно, что порше нигде не наблюдалось. Ну хоть бы заметил, чёрт возьми! Чё гнался-то тогда, характер показывал. С другой — а чего, собственно, ждал? Приглашения на чай? Тот ботинок и лодыжка, единственное куда могли меня пригласить — прокатиться до ближайшей свалки, чтобы выбрать симпатичную горку мусора, где меня под рёв порше и похоронили бы. Одно в этом всём, безусловно, радовало — мне можно было перестать бояться. Сердце и душа неспешно возвращались на свои места, смеясь и подшучивая друг над другом: мол, ты испугался, а я — мужик! Ты чуть не писался от страха, а я кирпичную стенку успел сложить. Мне и самому стало смешно: ну чего, спрашивается, я ломанулся? Больше себя напугал, чем он меня. Надо было просто остановиться, перекинуться парой крепких словечек — для проформы, для мужского ритуала — и спокойно разъехаться. Всё равно хозяин порше с меня ничего бы не взял. Только если электроплитку. Но она сегодня преставилась. Теперь я в поисках коробки и голубей для отпевания. Я успел сделать вдохи, а на выдохе подавился воздухом — густым, как сигаретный дым в подворотне. Он клубком застрял в горле, дёрнулся спазмом и свалился вниз, едва не вырвавшись наружу кашлем-предателем. А вот ноги оказались смекалистей моего перегретого мозга. Пока я тупил, уставившись перед собой, они уже нанесли сокрушительное фаталити по педали тормоза. Машина взвыла резиной, швырнув меня вперёд — прямо в объятия руля, который больно упёрся в ребра. И только тут я увидел его. Чёрный порше. Он нёсся на нас с воблой-ноблой, ослепительный, как солнечный удар по глазам. Вместо капота я увидел разинутую пасть дикого зверя с острыми, наточенными по мою душу зубами, которые так и хотели впиться в мой сладкий бочок. Оскал голодной акулы, плывущей на меня со связанными руками и ногами и без возможности уплыть, меньше меня бы напугал. Рёв мотора порше ударил по ушам. Замечательный предсмертный хохот маньяка над моим пока ещё живым трупом. — Сука, ёбанный пиздец... — и дальше по тексту со вставками бранной лексики через каждое слово. Голосил я с чувством, не предпринимая никаких действий. Порше разгонялся всё больше и больше. В последний момент я газанул и свернул в ближайший переулок. Мой победный крик отозвался эхом. Зеркала транслировали неудачу противника: его автомобиль не помещался в проход. Я возликовал. Пересёк на адреналине ещё несколько узеньких проездов. Когда понял, что вражина осталась с носом, вскинул руки. Скрипнули тормоза, и последнее, что я услышал — мой оборванный клич победителя по жизни. С совершенно не победными нотками. Скорее: «Я не хочу умирать»?

***

— Чонгук? Голос сорвался с губ шёпотом. По звуку — не спал трое суток, либо квасил столько же. Но алкоголь я не пью. Точно. Прямо с последнего курса, где я засосался по пьяни... Да что уж там, дела минувших дней. Я уже на тот момент был отчислен, и с тем человеком наши пути разошлись на веки вечные. — Ба? — я аж моргнул громко: ресницы шлёпнулись о скулы, как мокрые крылья летучей мыши. — Ба, ты чего тут делаешь? Ты ж это... Запинаюсь. Язык распух и не помещался во рту. Вместо слов просто закатил глаза к верху — мол, там, на небесах, среди ангелов и прочей райской шелухи. Бабулька тряхнула своими овечьими кудряшками — седыми, кудлатыми, будто её всю жизнь электризовало статическим напряжением из розетки. Я посмотрел по сторонам и до меня только сейчас доползла мысль: мы на железнодорожной станции! И не просто на станции, а на точь-в-точь как в Ирёне, этом богом забытом пересадочном пункте между мирами. Те же облупленные колонны, что помнили ещё корейских оккупантов чуть ли не по лицам. Та же вонь проржавелых рельсов. То же расписание на стене, где половина поездов отмечена «отменён» — как и половина моих жизненных планов. — Там сейчас ремонт. Херувимы штукатурку мешают, архангелы люстры вешают. Гавриил вообще с лесов рухнул — теперь у него гипс на крыле. Я представил архангела с гипсом на пернатой конечности и невольно хмыкнул. — Надоело. Да и свет там вечный, спать невозможно. А тут... — она оглядела станцию, оценивая каждую трещину в плитке в ослепительно белой плитке. — Тут уютно. Напоминает дом. Всё кажется, что сейчас остановится поезд, а там ты. Приехал на каникулы. Возьмёмся за руки и пойдём домой. Через лес, через речку, через поле, где пасутся коровы. Ты наступишь в свежий штиблет и будешь плакать всю дорогу. — Конечно буду, они же воняют — будь здоров, — глухо отозвался я, отворачиваясь от ба. Не надо ей видеть, как я утираю глаза. Где-то вдалеке завыл гудок поезда — то ли скорого, то ли товарняка в никуда. Я испуганно подскочил. — Ба... а это мой поезд? Она прищурилась: — А ты сам как думаешь, внучёк? — Ну, ба-а-а. Я не хотел так рано. — А чё гонял тогда. Мамки с папкой на тебя нет. Прошлись бы по твоей заднице ремнём. — Детей бить нельзя, — звук поезда был всё ближе и ближе. — Ба, а родители почему не пришли? Они не хотели... меня увидеть? Тут ее старческое лицо с глубокими морщинами и поседевшими бровями разгладилось. Она улыбнулась мне потрескавшимися губами. — Ой, да брось, — рассмеялась она. — Да они там до сих пор дерутся, кому первым к тебе бежать. Мать кричит: «Я его носила!», отец орёт: «Я его кормил!», — ба махнула рукой в сторону, будто где-то там, вдалеке, родители выясняли, кто их них первым увидится с сыном. — Ну я и говорю: «Идите вы оба, я сама схожу». Тем более, пускали только одного на свидание. Поезд уже гремел так близко, что слова тонули в его рёве. Бабка вдруг потянулась ко мне — костлявыми пальцами, пахнущими лавром и нафталином, — и поправила край футболки, что спал по полечу. Аккуратно, не касаясь моей кожи. — Похудел. Побледнел. Совсем один–одинёшенька остался на белом свете... Но скоро всё исправится, — ба кивнула так уверенно, будто только что заглянула в будущее и осталась довольна раскладом. — Доброе дело сделал сегодня, боженька зачёл тебе, балбес. Гудок врезался в тишину. Вагоны задёргались перед глазами, словно киноплёнка, которую кто-то нервно перематывал. Сквозь грязные стёкла мелькали чужие лица — то ли пассажиры, то ли призраки. — Ладно, внучёк, — ба сделала шаг к поезду и контур её будто дрогнул, как изображение на старом телевизоре. — Не ждём тебя тут ещё шестьдесят лет. Как минимум! Холодный пот огрел мой позвоночник. — Ба! А что исправится-то? — закричал, перекрывая лязг колёс. Поезд уже набирал ход. — Я девушкой, что-ли, обзаведусь? — Увидишь, — услышал напоследок я голос ба и открыл глаза.

***

— Да... Это всё, на что меня хватило, когда я осмотрел свою старушку. Мёртвую воблу-ноблу. — Да... — опять выдохнул я. Как это не печально, но мужики тоже плачут, и прямо в эту секунду я готов разрыдаться, размазывая слёзы и сопли по лицу. В надежде на крёстную-фею с разводным ключом вместо волшебной палочки. Она оживила бы мою железную воблу-ноблу, завела бы её с пол-оборота и сказала бы: «Да ладно, чё ты нюни распустил, смотри же — она как новенькая!». Или, на худой конец, подарила бы волшебную тыкву. Чтобы я мог разбить её об асфальт, проклясть всё на свете, выпросить вторую такую же и уехать на ней прочь. После третьего «да» у меня закололо в носу, будто кто-то вставил туда иголку и покрутил. Сердце сжалось. Стало больно, тоскливо, и даже встреча во сне с ба никак меня не мотивировала искать что-то хорошее в сложившейся ситуации. А память включила дурацкий, слишком красочный фильм под названием «Я и моя вобла-нобла: руль об попу пять лет». Кадры понеслись перед глазами. Вот она, вся в царапинах, но гордо везёт меня через ночной город, фарами подмигивая луне. Я её только что купил на все деньги, что у меня были. И это моё большое счастье после того, как у меня умерли родители и через пять лет моя бабушка. Вот мы врезаемся в сугроб и я ругаюсь, а она молчит, потому что машины — они ведь всегда молчат, даже когда им больно. Это было в день той попойки на последнем курсе. Да-да, пьяным нельзя садиться, но там проехать было полквартала. Я и проехал. Неудачно. Ещё с час приходил в себя, вспоминая тот поцелуй. Дрожь по всему телу, ведь я даже помнил, что в сумке лежал тогда сложенный пополам листок о незаконченном высшем, а меня вжимал в диван парень, который цеплялся ко мне весь вечер. В фанты, кажется, он выбрал действие, и ему гаденько предложили поцеловать меня. Бр-р-р. Моя постыдная тайна, которую я никому и никогда не расскажу. Даже маме-таракану. Или вот я бью по рулю, когда узнаю, что девушка, которая мне понравилась, выбрала того пидора с серьгой с заправки. Вобла-нобла просто кренится на бок, будто хотела прижаться ко мне. Когда у меня задрожали губы, как у сопливого пацана, я понял — надо идти. Забрав посылку, я на прощание погладил воблу-ноблу. — Прости, я постараюсь что-нибудь придумать. И покинул место скорби и печали, оставив там кусок себя. И тот «я» мне не нравился особо — дурачок, который верил, что железные кони живут вечно, что родители никогда не умрут, что бабушка будет с ним всегда, что и без друзей он справится, что не в деньгах счастье. Но только тот «я» точно не понёс бы никуда посылку, а занялся воблой-ноблой. Последним важным в моей жизни. Вот что я делаю не так? Ни девушки, ни денег, ни нормальной работы! Даже у бомжей из фильмов, кажется, жизнь устроена лучше. У тех хотя бы верные псы есть. А у меня даже кактус на подоконнике сдох. И ведь специально не поливал — думал, хоть так проявит характер. Ан нет, предпочёл засохнуть, лишь бы не терпеть моё общество. Дядя по доброте душевной предлагал устроить меня в банк. Кем, он там говорил? Менеджером по работе с клиентами? Пак Джунён явно имел зуб на этот банк. Или, что более вероятно, на меня лично. Я бы ни за что не позволил себе работать с клиентами! Это же надо так ненавидеть весь род людской, чтобы сводить его со мной? С хамом, который не продержится и десяти секунд, чтобы не выдать первостатейную гадость. Я с лёгкостью могу представить, как подходит ко мне улыбающаяся бабулька с вопросом про вклад, а я, вместо того чтобы вежливо объяснить, выдаю: «Ты куда смотрела, четрёглазая кобра, пока читала? Уж не на того молодого паренька-стажёра, что тебе ни бе, ни ме, ни кукареку, а просто бумажку подсунул? Крестик поставила, куда сказали? А-а-а. Ну вот смотри, такой же крестик теперь эпитафией выбью на твоей могильной плите». Вот из-за чего? Почему я комплимент не могу какой-нибудь отвесить? Нет, обязательно грубость, язвительность, сарказм толщиной в двадцатиэтажный дом. Поэтому и не берут меня никуда больше, чем на сутки. «Очень коммуникабельный» — пишут в отказных письмах, и я прекрасно слышу, как кадровики ржут над этой формулировкой. Мне бы с моим потенциалом в сторожевые псы идти: не кусаюсь, зато словесным ядом стреляю отборным! Сидел бы себе на цепи, облаивал прохожих — идеально. «Охраняет территорию» — значилось бы в трудовой. А по факту просто лежал бы и злобно комментировал всех подряд: «Эй, кудрявое чмо, джинсы купил новые, а волосы из носа не выдернул? Или ты отращиваешь, чтобы потом сдать для сирот и малоимущих? А ну марш отсюда, пока не обругал!». С работой полный швах, а значит и с деньгами — тихий ужас. Вчерашнюю (и последнюю) заначку — те самые жалкие бумажки, что месяцами копились в старом носке, я спустил на аренду комнаты, новый комплект постельного белья (оказывается, он тоже умеет стираться до атомов, если иметь его только в одном количестве) и на одноконфорочную электрическую плитку. Моя прошлая не успела докипятить одно яйцо, что я готовил на завтрак. Оставила меня без еды и без денег. Хоть на панель от безысходности иди... Хотя нет, погодите. Пак Джунён, видимо, именно этого и добивается! Ну что ж, отлично. Вот выйду я завтра на трассу, разложу своё бренное тело на сутенёрском столе и буду ждать клиентов. Голый. Волосатый. С косичками на подмышках, с укладкой на груди, с томным взглядом и прокуренным голосом так завлекать буду: — Не смотрите так, вы меня смущаете... Обязательно паузу, чтобы знали, к чему быть готовыми. — Да ладно, смотрите. Всё равно за это платить будете. А потом, конечно, девушка. Вернее, её отсутствие — проблема номер один. Хотя... Какая же это проблема? Нет девушки — нет проблем. Будет девушка — не будет денег. Потому что «Мы же должны куда-то ходить!». В единственный в году выходной захотел поспать, а не получится. Потому что «Ты что, не хочешь со мной провести время?!». Заначку из старого носка нужно будет вытаскивать и искать ей новое место. Например, внутренняя сторона моих труханов. Чем не место? Неудобно, наверное, будет с полиэтиленовым пакетом таскаться, но это можно будет перетерпеть. Потому что «Ой, а это что за купюра в носке?», «Ой, а чего ты деньги прячешь?», «Ой, ну я же не могу без колготок, и ты должен делиться деньгами», «Ой, ты же мужчина!». А потом ей, конечно, надоест нищеброд-курьер (то есть я), и она выгонит меня на улицу — без зубной щётки, в домашних тапках и с иском на мою жилплощадь. И тогда мы снова окажемся у сутенёрского стола. Вот такая, блин, перспектива. А если на чистоту — так почему бы и не Дженни? Вот же она, ходила вокруг да около, улыбалась своими ровными зубами (без кариеса, подчёркиваю — редкий экземпляр в наше время), кидала эти взгляды, будто я не задрипанный курьер, а какой-нибудь успешный бизнесмен с квартиркой в центре Сеула. Она же девушка видная. Не то что некоторые, кто ковыряет в носу, когда думает, что никто не видит, или пердит под шумок, притворяясь, что поправляется на стуле (да-да, я про себя, но не будем показывать пальцем). А Дженни — похожа на ангела с фресок. Или с икон? Хорошо хоть не при ба такое ляпнул. Зачморила бы глупеньким. И внимания мне Дженни оказывала — не первый день, не второй. То кофе поднесёт (хотя я не просил), то случайно заденет плечом (очень случайно, ага), то спросит, как дела, будто ей правда интересно, а не потому что вежливость требует. Так почему, спрашивается, я до сих пор не ответил ей взаимностью? Мог бы пригласить её в ресторанчик. Ну, не в столовую, конечно, а в какое-нибудь приличное место, где свет приглушён, а официанты не смотрят на тебя, как на вора. Может, и правда — любовь начнётся? А там, глядишь, и достаток подтянется. Вдруг окажется, что у неё дядя — владелец сети кофеен, и он с радостью возьмёт меня на работу. Не курьером, конечно, а ну хотя бы бариста — я бы мог научиться рисовать сердечки на пенке, если очень постараться. А Пак Джунён... Ну его. Может, Дженни случайно окажется дочерью миграционного офицера и мы тихонько депортируем его куда-нибудь в жаркие страны, где он будет ругаться с пальмами и проклинать местный ром. Ба и родители ещё гордиться мной будут.

***

Гей–бар?! Простите, не так... ГЕЙ–БАР?! Мозг отчаянно засигналил: «Отбой, отбой! Ошибочка вышла!» Но неоновая вывеска «Голубой фламинго» мерцала перед глазами и говорила обратное: «Тебе сюда, сладкий, готовь попу к досмотру». Это розыгрыш? Меня уже готовы поймать в кадр и выложить на ютуб, подписав видео «Натурал в шоке: смотрите, как он агонизирует у входа в гей-клуб!»? Но улица молчала. «Голубой фламинго» выглядел очень пафосно для заведения на улице, плотно утыканной серыми многоэтажками. Матовые чёрные панели — будто корпус дорогого ноутбука. Неоновые трубки вились по стенам, как голубые вены, а тот самый фламинго — изящный, с вытянутой шеей он смотрел на меня свысока, будто говорил: «Ну что, трус ли ты дрожащий или право имеем на твои полупопия?» А я как раз из вторых. Ой! Нет! Из первых! Точно из них. Если зайду — сразу подумают, что я... Нет, стоп, а если НЕ зайду — тоже подумают, что я... Чёрт! Какой исход не выбери: всё равно либо пики точёные, либо хуи дроч... Вокруг творился настоящий исход. Парни натягивали кепки на глаза, задирали воротники и ускорялись, будто мимо зоны радиации. Один тип даже сделал вид, что звонит, только бы не останавливаться. Я шарящим взглядом обыскал улицу. Где же они? Где эти мифические охотники на натуралов? Хоть бы одного увидеть. Для приличия. Чтобы знать, от кого бежать. Но вокруг были только тени и моё отражение в тонированном стекле двери — бледное, перекошенное, готовое в любой момент рвануть прочь. Молодая мама с коляской и бабка в платочке, проходя мимо питейного заведения, замедлили шаг ровно настолько, чтобы устроить митинг двух человек. — Безобразие-то какое! — взвизгнула мамаша, словно её ребёнка только что попытались украсть работники бара. — Вот куда страна катится! Бабка подхватила, как эстафетную палочку, и они дружно открыли глаза мне и всему человечеству на главную проблему Южной Кореи. И знаете, кто виноват? Нет, не коррупционеры. Нет, не чиновники-воры. Нет, даже не Пак Джунён. Этот виноват вообще во всех смертных грехах. При встрече ему так и надо сказать. Но всё это меркло и бледнело, в сравнении с... — Геи! — прошипела бабка, словно богомерзкое ругательство. Её в небесной канцелярии потом чёртствым хлебом за подобное не закидают? — Это ж беспардонное жульё! Мамаша закивала. В руках заходила ходуном коляска. Истеричный ребёнок тут же заголосил на всю округу. — Им ни женщины не дают, ни девушки! — Вот и лезут друг к другу! — продолжила бабка. — А Провидец-то смотрит на это безобразие и не знает, куда деваться от чпокающихся в попу мальчиков! — Вот он и мстит Корее! — заключила мамаша. Ну это сенсация, ей-богу. Теперь хотя бы нашли виноватых. — Исключительно из-за геев! На этой назидательной ноте они гордо удалились за угол, оставив после себя шлейф праведного гнева и запах дешёвой пудры. Вздыхаю. А ведь раньше было проще. Раньше можно было ткнуть пальцем в любого чиновника и заорать: «Вон он, гад, страну разваливает!» И все кивали, плевались и дружно возмущались — от дворников до профессоров. А теперь? Теперь политики отдыхают. Их украденные миллионы уже не повод для возмущения, а что-то вроде фонового шума, как гул холодильника ночью. Кого волнует, что очередной губернатор пристроил любовницу на должность «советника по культурному развитию» с зарплатой, как у космонавта? Детские площадки? Да кому они нужны! Лучше пусть дети дома сидят, чем на улице — вдруг увидят, как два мужчины держатся за руки? Сразу превратятся в геев! А уж если они поцелуются... Тут наступит конец света, не иначе. Цены на хлеб? Ну подорожал и подорожал. Главное, чтобы геи его не ели — а то ещё и хлеб станет греховным! Бедные политики... Их уже никто не ненавидит по-настоящему. Их даже не ругают в очередях, потому что все слишком заняты обсуждением «гей-угрозы». Как же им, наверное, одиноко. Раньше их хотя бы боялись. А теперь? Теперь все страхи достались геям. Они теперь причины всех проблем мира: плохой погоды (ну а как ещё объяснить ливень в июле?), провальных сериалов (видимо, сценаристы слишком много думали не о сюжете и смотрели не в камеру, а в межбедренное мужское пространство), даже того, что кофе в автомате на первом этаже курьерской конторы второй раз подряд выдавало одну воду. Всё одно к одному — автомат тоже «заразили» геи. А политики? Политики теперь могут спокойно воровать. Потому что все смотрят не на них. Все смотрят на «Голубого фламинго». И на тех, кто туда заходит. И на тех, кто просто странно посмотрел. И на тех, кто слишком аккуратно одевается. В общем, всем есть чем заняться. Кроме, конечно, реальных проблем. А воровать — это можно. Это уже привычно. Это даже как-то мило. Как кот, который стащил колбасу. Ну украл и украл, все же так делают. А вот геи... Это серьёзно. Это ж угроза всей нации! Вот если бы они воровали — тогда другое дело. Тогда бы их хотя бы понимали. В баре царил приятный полумрак и... пустота. Я мысленно готовился к аду из гей-стереотипов: вот-вот из-за угла вывалятся пьяные стайки полуголых мужиков, начнётся оргия под хриплый вой какой-нибудь евродэнс-попсы, а бармен в обтягивающих шортиках будет томно облизывать бокал, делая глазки всем подряд. Но вместо этого... Тишина. Пустующие столики. Диванчики, на которых явно никто никого не трахал. Даже светильники, к моему разочарованию, оказались самыми обычными. Никаких фаллосов с подсветкой, только скромные лампы под старину, которые освещали... Ничего. Никаких аппетитных попок. Никаких звонких шлепков. Никаких томных взглядов. Просто бар. Обычный. Скучный. Как будто я ошибся дверью. — Ну и где же тут разврат? — спросил я, оглядывая зал. — Где оргии? Где страсть? Где всё то, из-за чего бабки на улице чуть не плакали? — Разочарован? — даже бармен — обычный мужик лет тридцати с лицом, как у бухгалтера в конце квартального отчёта — не соответствовал ожиданиям. Никаких обтягивающих шортиков. Никаких игривых намёков. Просто человек, который мыл бокалы. — Могу позвать директора, он тебе устроит оргию. — Вот, — швырнул я коробку на стойку, словно подбрасывал труп в полицейский участок. — Ваш заказ. Три кило греха в вакуумной упаковке и коробке, так любезно предоставленной нашей курьерской компанией. При ближайшем рассмотрении бармен оказался–таки симпатичным. И ещё передёрнулся, как кот, когда я ухмыльнулся. А потом и вовсе глаза распахнул на пол-лица. Он чё подумал, что я его клею? — Спасибо, — бармен расписался в документах, демонстративно отказавшись от моей ручки с человеком-пауком без головы (а зря, это же коллекционная вещь, найденная в помойке за «Макдоналдсом»). В руке у него появился мобильный телефон. — Босс? Да, заказ прибыл, — взгляд на меня. — Да, — я специально оскалился и шмыгнул носом, втягивая блудливую соплю обратно в ноздрю. — Хорошо. После этого содержательного обмена любезностями (он деньгами, я — дурацкой ухмылкой), я зашаркал к выходу, пересчитывая хрустящие купюры с важностью казначея революции. — Благодарствую! А у вас тут неплохо! Я бы пришёл, не будь на... — бармен растаял в полумраке. Ну и ладненько. — Бог с тобой, смертный гей! Или не гей? Короче, Бог с тобой, а ты с ним — вместе вы едины. Так, а мне бы проверить моё единение с Богом. Денежка компании (та самая, хрустящая и пахнущая свободой) должна была лежать отдельно от моих личных сбережений — ржавых вонючих монеток, которые звенели, как кандалы, напоминая, что обратная дорога будет длинной в остаток моего выходного. Не густо... Но на автобус хватит. Надеюсь, с ним по дороге ничего не случится. С меня приключений достаточно, не шучу. Я спустил весь выходной, чуть не поплатился за свой длинный язык, побывал на том свете. — А тебе лалку обеспечить точно хватит? — поинтересовался низкий голос с глубокой хрипотцой, что пробрался мне под кожу и пощекотал поджелудочную. Из меня вырвался нервный «ик». Это наверху, предположительно на лестнице. Бежать быстро. По сторонам не оглядываться. Солнце ещё не село, люди на улице есть. Если совсем пиздец — прыгать в реку, тонуть, окисляться от ядовитых веществ, но не даться врагам живым. — Язычок проглотил? А я знал, что ты придёшь. Увидел адресок на посылочке, пока ты спал в своём кузнечеке. Так что? Дашь услышать твой звонкий голосок, который кричит пошлости? Какая-то тварь говорит о тебе плохо? Пренебречь, вальсируем в сторону двери. Если я побегу прямо сейчас, то хер меня догонят. Я умею прятаться в толпе, проваливаться в открытые и закрытые канализационные люки, сливаться с проезжающими автомобилями. — Нет, если ты боишься, что я попрошу каких-нибудь астрономических цен, то всё в порядке. В углу, рядом с барной стойкой, висят расценки. Такой наглости моя слабая натура не выдержала: — Да?! — вырвалось у меня, словно пробка из дешёвого шампанского. Больше ни слова! Чонгук, притворись, что не знаешь корейского! — По закону я могу привлечь тебя бесплатно за увечья, преследование и порчу имущества! — всё, Чонгук, остановись. У нас нет лишних денег, чтобы сбегать из страны. Подумай о маме-таракане и пяти лапочках-детках. — А трахалка хоть доросла? — шуршание ткани и едва различимый стук подошвы. Он спускается! — Доросла, будь уверен! — Может быть, — по коже побежали мураши — не те приятные, когда тебя гладят, а те, что бывают перед падением с лестницы. Он стоял за спиной, зуб даю. Два. Всю челюсть. — Покажешь? Горячее дыхание прямо в ухо. Пахло дорогим кофе и ещё чем-то металлическим. Моим страхом? Или кровью, что вытекала из моего будущего трупа? А теперь я повернулся, споткнулся и... Сначала это глаза. И не просто глаза — а целые вселенные, в которых можно утонуть, как в дорогом виски. Тёмные, глубокие, с золотистыми искорками. Какой-то доброхот перед рождением растолок звёзды и подмешал в радужку этих глаз. Следом нос. Прямой, благородный, с едва заметной горбинкой — недостаток, который делал лицо идеальным. Мягкие волосы. Мягче, чем шёлк, я уверен. Откуда? Оттуда, откуда появилось знание, что земля плоская. Но при этом они непослушные, как подросток. Видно, что их укладывали, но они не желали лежать, как им велели. Волосы выбирали путь самурая. Мои глаза предательски заскользили по его фигуре, будто два непослушных щенка, сорвавшихся с поводка. Каждый сантиметр этой кожи казался вылепленным вручную каким-то одержимым божеством: ровный золотистый оттенок, ни единого изъяна, даже поры словно стыдливо прятались, не смея нарушить эту идеальную поверхность. Создавалось впечатление, что где-то на Олимпе до сих пор ищут пропажу: украденный шедевр, слепленный из глины высшего сорта, замешанной на амброзии и слезах нимф. Я уже мозгом-то всё понял. Осознал всей своей курьерской сущностью, что передо мной ходячее олицетворение всего, чего я никогда не смогу достичь. Но глаза отказались слушаться. Они нагло пожирали фигуру мистера Порше, делая меня похожим на искусствоведа с подтекающей крышей на запретной выставке. Костюм. О, этот чёртов костюм! Ткань переливалась и тихо подзуживала: «Я стою больше, чем твоя годовая зарплата, ничтожество. Нет, погоди. Я стою БОЛЬШЕ, ЧЕМ ТЫ ЗАРАБОТАЕШЬ ЗА ВСЮ СВОЮ ЖАЛКУЮ ЖИЗНЬ». Каждый шов шелестел нулями, отданными портному. И, наверное, шил он этот шедевр под аккомпанемент арфы. Потому что, конечно же, вышло прекрасно. Как могло быть иначе? Краешек белоснежного платочка в нагрудном кармане. Единственная деталь, которая выдавала в нём перфекциониста. На этом всё. Можно закругляться. Но глаза не хотели. А чего они хотели? Боже, что они хотели! Губы. Я уставился прямо в них. Не слишком полные, не слишком тонкие. Идеальные. Такие, на которых хочется оставить след. Как и тогда. Сколько было во мне литров пива? Кажется, три. Но даже тогда я говорил всем бывшим одногруппникам вокруг и, конечно, ему самому, доводя его терпение до заветного «выйдем поговорим»: — Я хочу попробовать твои губы на вкус. Была бы другая ситуация, повторил бы. Слово в слово. Губы напротив медленно растеклись в улыбке. Мой взгляд запоздало упал в глаза напротив. Ну, всё, теперь уже без вариантов. Оттуда не было выхода. [ОШИБКА 1906: КРИТИЧЕСКИЙ ОБЪЁМ ИНФОРМАЦИИ ЗРИТЕЛЬНОГО ХАРАКТЕРА. ПЕРЕЗАГРУЗИТЬ СИСТЕМУ?] — Да... — выдохнул я. Улыбка мужчины ещё шире. Зубы белые, ровные, будто только что отполированные моим унижением. — Можешь прямо здесь. — Что? — не понял я. — Показать свою трахалку. Посетители раньше вечера не придут, поэтому можешь не волноваться. Я выпучил глаза. — Стесняешься? Бар закрыт, а я директор сего занимательного заведения, поэтому могу себе позволить. Мистер Порше сложил руки на груди — аккуратно, без спешки, словно демонстрировал, кто из нас хозяин положения, а кто просто курьер, который до сих пор не отдыхает в свой выходной день. — А сиськи тебе не показать?! — запоздало выпалил я, чувствуя, как гнев поднялся из живота к горлу, как плохо переваренный кимчи. — Хам! Сначала подрезает ни с того ни с сего, потом чуть мне поездку в один конец не оплачивает, а теперь тебе ещё мой член показать, гомосятина?! — Фу, как грубо, — скорчил он лицо. — Я предпочитаю более вежливое обращение. К примеру, человек нетрадиционной ориентации. Откуда же вы слова ещё такие обидные берёте? — он покачал головой. — Рыцари стояка, маркизы голубой луны, пидоры, бляди в мужском обличии... Я мну деньги в кулаке, борясь с диким желанием вылететь из бара с воплем: «Помогите! Меня заставляют показывать член!» Момент подходящий. — ...а теперь «гомосятина». Вроде бы почти не отличаемся, зачем оскорблять? Мозг коротнуло. Я ослышался? Это ж надо так перевернуть — теперь я агрессор?! Я-то всего лишь пытался сохранить остатки достоинства (и трусов), а он развёл демагогию, будто профессор на лекции о толерантности! Порше небрежно провёл рукой по своим волосам. Что за чертовщина. Я уже автоматически мыслил этим прозвищем. Но как ещё его прикажете называть, ведь даже имени его не знал, помнил только, что целоваться он не умел во времена студенчества, как и я. Моя рука зеркально потянулась к собственной шевелюре — взъерошенной, пахнущей дешёвым хозяйственным мылом и безысходностью. Контраст убийственный — будто сравниваешь «Порше» и мою ноблу-воблу. — Так ты будешь показывать или зассал? Его голос слаще мёда, но я-то знаю — под этой сладостью бритвенная сталь. Одним касанием разрубит напополам. — Ничего не буду я тебе показывать, извращенец! — выдавил из себя, понимая, что звучал как перепуганный школьник. — Между прочим, я работаю! Мне деньги шефу надо отвезти! Ох, Чонгук, ты прямо как ребёнок: мычишь и оправдываешься. Самому-то не стыдно? Ну точь-в-точь как пацан во дворе, когда его на слабо берут. — А чего тогда? Он сделал шаг ближе. И тут до меня дошло — от него ведь ещё и пахло чертовски хорошо! Не дешёвым одеколоном, а чем-то дорогим, с нотками... Да какая разница, чем пахнет, ты вообще о чём?! — Скотина! — вырывалось у меня. Но звучало это уже не как оскорбление, а как признание поражения. В ответ Порше засмеялся. Тихо, бархатно, определённо подкручивая у себя в настройках анкеры до состояния «отличный парень для того, чтобы уложиться с ним в постель». — Просто... Я врагам ничего не показываю, вот! — что это за поведение последнего сопляка. А?! Да ещё этот чёртов Порше стоял и наслаждался зрелищем. — Из-за тебя я потерял свою старушку, лишился средства передвижения! — А ноги у тебя на что? — Побочный эффект мутации в детстве. Они не работают. И, вообще, перестань меня перебивать! Я бабулю видел, понятно тебе?! А она умерла пять лет назад! — А видел где? — с неприкрытым сарказмом спросил Порше, поднимая брови. — ТАМ. Я ткнул пальцем в потолок с такой яростью, что чуть не вывихнул сустав. Он проследил за ним. Потом усмехнулся. — Сомневаюсь, что ты там мог её видеть. Я в принципе ничего против пожилых людей не имею, но женщины меня не привлекают. — Чего?! Извращенец! — Развернулся и ринулся к выходу. Но меня властно перехватили за плечо прямо в дверном проёме. Я уже видел божий свет и серый бетон многоэтажек. Мой привычный мир. Но дверь захлопнулась прямо перед моим носом. — Не смей! Закричу! Я попытался отпрыгнуть от него, но он крепко держал меня. — Хорошо, кричи, — через минуту, когда я опять зассал выполнять свои угрозы, Порше крикнул куда–то в сторону бара: — Юнги, последи за всем, пока меня не будет! — Все будет сделано в лучшем виде, Тэхён! Я, чтобы разбавить свою напряжённую атмосферу, пробубнил себе под нос: — Будет исполнено в лучшем виде, Тэхён, бе–бе–бе. Неожиданно щёку обожгло горячее дыхание. — Для кого–то Тэхён, а для тебя Ким Тэхён — твой будущий парень, — Порше потянул меня вон из «Голубого фламинго». — Сейчас мы заедем к твоему шефу, отдадим деньги, а потом — в ресторан. Должен же я как–то загладить свою вину за то, что ты видел мёртвую бабушку. И где твой жёлтый сверчок, в котором ты от меня убёг? — Я никуда не поеду с тобой! Я не гей! — просто это единственное, что крутилось в моих мыслях. Грех было не сказать. Тэхён или, для меня, Ким Тэхён — мой будущий, тьфу ты, никакой он не будущий, не прошлый и не настоящий парень, не выпуская моего плеча, оглянулся и уже мне в ошарашенные глаза с дьявольской улыбкой сказал: — До поры до времени. Эпилог. Если кто-то хочет узнать, как мне удалось год встречаться с Ким Тэхёном и не разбежаться, вот топ моих практических советов. Первый, и я, подчеркну, самый главный — быть шилом в заднице. Причём не тем декоративным, что валяется в бабушкиной шкатулке, а настоящим сапожным монстром — с толстым ушком и таким острым концом, чтобы вонзиться в мягкое место со свистом и остаться там навсегда. Или хотя бы до первого посещения врача. Какого? Но тут всем разные нужны. Вот Ким Тэхёну — срочно психиатр. А лучше два. Чтобы один держал его за руки, второй за ноги, а третий (да, пусть будет три) надевал смирительную рубашку и запрещал дышать в мою сторону. Ну а мне — психолог. Причём срочно, срочно, срочно, чтобы разгребать тот вулканический выброс дерьма, который Ким Тэхён ежедневно извергал в мою когда-то спокойную жизнь курьера. Второй, не самый главный, но и то, что отмести нельзя: спите с одним открытым глазом. Это даже не совет, а условие выживания. Потому что стоит вам хоть на секунду расслабиться и погрузиться в объятия Морфея, как этот чёртов Ким Тэхён тут же реализует один из своих безумных сценариев. Первый вариант: я просыпаюсь с татуировкой его имени на лбу. Причём не в подпольном салоне (настолько Тэхёну некого бояться в Сеуле), а в лучшем тату-бутике города. Пам-пам, почему так? А потому что Тэхён не признавал полумер. Я предпринял попытку поорать, поматериться, даже потребовал объяснений. В ответ получил улыбку на чертовски красивом лицом и что-то вроде: «Ну ты же вчера сам согласился, когда спросил, что нужно мне, чтобы я не ревновал тебя ко всем столбам и Юнги». И это, прошу заметить, я даже не пил. Вообще. Ни капли. И не давал поводов ревновать, на минуточку. Но доказать что-то этому человеку невозможно. Ким Тэхён даже ничего не стал слушать, просто уже сделал сто селфи с моим новым «украшением» на лбу и выложил в инстаграм с подписью «Мой». Потом, правда, посерьёзнел и сказал, что это временная татуировка, и он не садист какой-то. Второй вариант. Я прихожу в себя в самолёте на Мальдивы. В бизнес-классе, конечно же, потому что Тэхён не летал экономом. Как же так, жаться с другими людьми, драться за подлокотники и не давать сопливому трёхлетке просунуться к иллюминатору. Да-да, всё это я. Поэтому в экономе мы больше и не летаем, но это лирика. Вернёмся к нашим баранам. Я пытался понять, как вообще оказался на борту самолёта, а Ким Тэхён уже заботливо положил мне на коленочки путеводитель и начал задвигать лекцию про дайвинг. Я в ответ тут же захрипел, что у меня страшная аллергия на солнце (после временной татуировки на месяц я уже привык прятаться в тени и опускать кепку чуть ли не до пола, так что и за аллергию сойдёт). Но Тэхён достал тюбик солнцезащитного крема SPF 100 и заявил, что всё продумал. Тут же я открыл в себе аллергию на морепродукты, но Ким Тэхёна этим не проймёшь. Как открыл, так и закрыл. Он хлопнул в ладоши и стюардесса принесла куриную грудку с рисом. Я решил прибегнуть к запасному плану. Он отложен на самый страшный из страшных случаев (то, что я лечу на Мальдивы в бизнесе априори относится к таким случаям). — У меня завтра моя любимая работа, — бубнил я, упираясь пятками в пол, как упрямый ослик. Сам же выглядывал в иллюминатор на бирюзовое море. — Я не буду пропускать свою любимую работу. На моей любимой работе без меня как без рук. Без обеих рук. Совсем. Полный паралич трудовой деятельности, если что. Но Ким Тэхён в ответ уже сделал своё фирменное движение бровью — одну чуть приподнял, вторую оставил на месте — и я с мурашками под ручку поделил ощущения, что мы какие-то нехорошие твари. Не успел я закончить свою пламенную речь о трудовой этике, как мне на коленки мягко плюхнулся телефон. Его телефон. Дорогущий, новенький, с идеально чистым экраном. Купленный мне, но от которого я отказался, теперь мне это припоминают каждый день. На нём уже открыта переписка с Пак Джунёном. И там, о ужас, фото моего больничного. Я впился глазами в текст: «Уважаемый Пак Джунён... (далее идет набор заумных медицинских терминов, которые явно скопированы из Википедии)... в связи с острым состоянием... (каким, блин, состоянием?!)...пациенту предписан строгий постельный режим... (я бы ещё понял, если бы написали «строгий режим изоляции от Ким Тэхёна»)... Умираю, но не беспокойтесь». Третий, самый кошмарный вариант. Я проснулся уже замужем. Да, это возможно даже если вы ярый гетеро, даже если не давали прямого «да» на «выйдешь за меня» (уклончивое «подумаю» — это не ответ «да», чёрт возьми!). Если Ким Тэхён достаточно мотивирован (А ОН МОТИВИРОВАН БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВСЕ МОТИВИРОВАННЫЕ ЛЮДИ ЭТОЙ ПЛАНЕТЫ), то в штатном режиме вас везут в Париж, пока вы видите десятый сон. А там роспись, дорогущий ресторан и такой же дорогущий отель. И вот я лежу в постели с дикой головной болью, пытаясь понять, почему на моём безымянном пальце красуется обручальное кольцо, а Тэхён уже разливает шампанское и показывает вам видео со вчерашней свадьбы. Я ору, что это невозможно, а он достаёт свидетельство о браке (поддельное? настоящее? кто его знает) и говорит: «Не волнуйся, я всё уладил». Я тщетно пытаюсь вспомнить хоть что-то, но в памяти только смутные образы: какой-то священник, ваша подпись на бумаге, Тэхён в смокинге. Чёрт возьми, он и правда хорош в смокинге. И самое страшное — вы понимаете, что это только начало. Потому что если Тэхён смог провернуть такое, пока вы спали, то что же он сделает, когда вы бодрствуете? Ответ прост: всё, что захочет. Ну, и третий совет. Самый главный. Существующий вместе и одновременно в отрыве от двух других. Забудьте слово «нет». Вычеркните его из словаря. Сожгите все словари, где оно есть. Выбросьте его из лексикона. Похерьте из памяти. Потому что для Ким Тэхёна этого слова просто не существует. Он его не слышит, не воспринимает, игнорирует на уровне инстинктов, как кошка игнорирует команду «фу». Вы можете орать его в подушку, писать кровью на стенах, выкрикивать в пустоту: Ким Тэхён всё равно сделает по-своему. Спустя год наших отношений я понял это. Моё сопротивление — это просто ритуал, обязательный для очистки совести перед капитуляцией. Вот классический пример: я устал, я хочу спать, и когда в три часа ночи он с манящим взглядом предлагает: «Может, суши?», я бурчу: «Нет, я не хочу есть суши в три часа ночи, я хочу спать как нормальный человек!» Казалось бы, всё ясно? Как бы не так. Через двадцать минут вы уже сидите в самом пафосном суши-баре города (который, оказывается, работает круглосуточно исключительно для Тэхёна), сонно ковыряете палочками роллину, а он подносит вам кусочек прямо ко рту, потому что «у тебя такие уставшие руки, ты много посылок развёз». Ирония? Да, именно она. А заключается ирония в том, что это именно я весь день ныл, что хочу суши. Тэхён просто исполнил моё желание. То же самое с шопингом. Я упираюсь: «Нет, я не поеду с тобой по магазинам, у меня аллергия на торговые центры!», а через час стоите в примерочной люксового бренда, держа в охапке его вещи (которые, кстати, пахнут дорогим парфюмом, а не моим дезодорантом «2 в 1»). Он выходит в очередном наряде, кокетливо поворачивается перед зеркалом и спрашивает: «Ну как?». Что «ну как?»?! Как это вообще можно комментировать? В такие моменты я забываю не только язык во рту, но и как дышать. Потому что этот чёртов Ким Тэхён выглядит так, будто его только что сфотографировали для обложки Forbes между спасением китов и покупкой очередного острова. И опять подвох. Это ведь я три дня назад ныл, что «джинсы чуть подтёрлись в районе бёдер». Лишь слегка сошёл цвет, но теперь в его кабинете стоит целый шкаф с десятью парами одинаковых джинс. Моего размера. Моего любимого фасона. «Но я же не это имел в виду!» — хочу я закричать на всё творившееся безобразие, но голос застрял посередине между сердцем и моим воспалённым мозгом. Потому что Ким Тэхён вот такой: если джинсы, то десять пар, если суши, то в три ночи, если любовь — то до гроба. А может, и после. Я уже как наяву видел, как через пятьдесят лет буду выкапывать себя из могилы, потому что Ким Тэхён решил, что мы недостаточно времени провели вместе на этом свете. И вот, когда я это рассказал, какой вывод можно сделать из всего вышеперечисленного? Самое страшное, даже вооружившись всеми этими замечательными советами, вы начнёте втягиваться в этот безумный ритм. Сначала сопротивляться, потом ворчать, а потом... а потом вдруг ловить себя на мысли, что в три ночи суши — это неплохая идея. Здесь, предупреждаю, самая главная опасность, потому что следующий ваш шаг, и игра проиграна. Вы теперь его. Навсегда. Все эти рассуждения я вёл, развалившись на переднем сиденье порше кайена. На секундочку, именно жёлтого, потому что Тэхён считал, что я должен быть виден издалека, даже если вдруг решу сбежать. Они с воблой-ноблой теперь на пару веселили подземную парковку. Это Тэхён так говорил. Но на самом деле просто держал её в заложниках. Потому что если у него есть моя тачка — значит, я никуда не денусь. Придётся возвращаться. Например, в его постель. За рулём — Ким Тэхён. Лицо спокойное, но пальцы нервно постукивали по рулю. Десять минут назад меня елейным тоном попросили поднять прекрасную задницу с барного стульчика, вежливо попрощаться с Юнги (которому Тэхён тут же пообещал «столько работы, что он забудет, как выглядит выходной»), и проследовать к машине. Охранник уже подкатывал кайен ко входу. И вот мы ехали в неперевариваемой тишине. Она давила, как его рука на моём бедре. Тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что у него на уме. Но я молчу. Не хочу начинать ссору в машине. После той аварии с воблой-ноблой стараюсь меньше эмоционировать на дороге. Один раз ба увидел, теперь только через шестьдесят лет к ней. В квартире Ким Тэхён вдруг превратился в подозрительно покладистого пёсика. Пропустил меня первым в ванную, даже не попытался проскользнуть за мной под предлогом «экономь воду, будем мыться вместе». Принёс сменную одежду — ту самую, что я нарочно оставил на кровати, чтобы спровоцировать его на привычное «забыл? ну ладно, зато теперь я тут и готов тебе потереть спинку». Но нет. Молча положил вещи на крышку корзины для белья. Даже не задержал взгляда на моей оголённой спине! Это попахивало уже не добрым. Но самое страшное — он не полез ко мне в душ целоваться, обниматься и миловаться. Он заболел? За год не упустил ни разу ни одной возможности позажимать голого меня в ванной комнате. Что в своём мыльно-помывочном замке, что в моих скромных два на два, где даже я помещался с трудом. Да ещё и не отпустил ни одной своей глупой фразочки: «Ты так красиво изгибаешься под водой, будто русалочка», «Эй, красавчик, твои родители не кондитеры? Откуда тогда у них появилась такая сладкая конфетка?» — тут я крепко призадумался. Сел на стульчик под горячие струи, сложил пальцы и уткнулся лбом в них, чтобы обстругать невесёлые думы вдоль и поперёк. Дело не просто пахло керосином, оно уже пылало синим пламенем, хоть со стороны могло показаться, будто ничего не произошло. Ким Тэхён был зол. Не просто раздражён, а именно зол. Я научился различать эти оттенки по едва заметному напряжению в уголках его губ, по тому, как его пальцы чуть сильнее обычного сжимали руль, ручку двери или мою пижаму. А ещё это молчание. Вот оно говорило громче, чем бомбы. Что могло разозлить великого и прекрасного Ким Тэхёна? Я лихорадочно прокручивал в голове сегодняшний день в поисках причины. Так, сегодня работал по стандартному графику, восемь часов. Почти год воевал с Тэхёном, который всеми силами хотел сократить мой рабочий день в курьерской богодельни до пяти минут, чтобы просто поставить подпись на акте приёма курьерской сумки, а потом сразу на акте сдачи. Он ведь искренне не понимал, зачем мне это нужно, когда можно просто получать деньги, лёжа на диване в его пентхаусе. Но для меня это было последним оплотом самостоятельности. Особенно забавно наблюдать, как Пак Джунён каждый день с мученическим видом предлагал мне уйти по собственному желанию. Особенно смешно, когда он падал на колени в пустом кабинете. Специально, чертяга, дожидался, когда все разойдутся, чтобы никто не видел, как директор курьерской компании ползал перед рядовым курьером. Ковёр там, кстати, персидский — коленям не больно. Я проверял. Тэхён, конечно, стоял за этим спектаклем, как тень отца Гамлета. Но я изо всех сил делал вид, что верю в искренность дядюшкиных потуг: широко раскрывал глаза, клал руку на сердце и даже позволял слезе дрогнуть. Правда, только левой, правая почему-то всегда заканчивается раньше. Притворяться идиотом — это мой щит и меч в этой войне. Потому что если показать, что видишь их игру, всё станет только хуже. Вы, наверное, спросите про альтернативу? О, она прекрасна. Представьте: неделя в постели с Тэхёном, который вдруг решил, что лучшая терапия для меня — это его «забота». Его методы — что-то среднее между допросом в гестапо и спа-процедурами от маньяка. Массажи Тэхёна оставляли синяки в форме отпечатков пальцев. Интересно, он специально тренировался, чтобы они получались такими чёткими? А его «терапевтические объятия»... После них болело всё — и спина, и чувство собственного достоинства, и даже волосы, которые он почему-то всегда запутывал вокруг своих пальцев, будто плёл макраме из моих нервных окончаний. И, вроде, отерапивился, ну всё, оставь меня в покое, но нет, Тэхён даже работу всю отменял на эти дни. — Я уже один раз отошёл, — признался он поздно вечером после нашей свадьбы, когда два бокала шампанского наконец развязали ему язык. Мы сидели на балконе пентхауса, и он смотрел на сверкающую Эйфелеву башню. — А ты пропал на три года. Вышел из ванной в своей шёлковой пижаме. Конечно, подарок Тэхёна. На день Святого Валентина. Он специально заказал её у какого-то итальянского мастера, который, по его словам, шьёт только для королевских особ и для меня. А я? Я потратил несколько ночей, пытаясь освоить искусство шоколатье по ютуб-урокам. Получилось плохо, даже если не присматриваться. Шоколад не самого высокого качества, форма конфет кривовата, а глазурь местами потрескалась. Когда я заворачивал эту жалкую попытку в подарочную бумагу, то умудрился оставить жирные отпечатки пальцев по всей поверхности. И ленточку я по-уродски повязал. И вообще собирался выкинуть конфеты в мусорку, но меня за этим делом поймал Тэхён. — Что ты делаешь? — мягко спросил он. Прежде чем я успел опомниться, его рука обвила мою талию, а пальцы другой скользнули по моему предплечью, перехватывая коробку в последний момент, когда она уже была на полпути к мусорному ведру. Опять эти его прикосновения. Лёгкие, в любой момент из которых я мог вывернуться, будто Тэхён боялся спугнуть что-то хрупкое: то ли конфеты, то ли мою гордость. Он развернул подарок с такой торжественностью, будто это была не коробка кривых шоколадных ужастиков, а драгоценная реликвия. А когда попробовал... Боже, этот взгляд. Мне его теперь никогда не забыть, потому что снится мне в самых страшных кошмарах. Как будто он съел не мою неудачную поделку, а самый изысканный десерт в мире. — Это лучшее, что я когда-либо пробовал, — сказал Тэхён. Угадайте, кто хотел провалиться сквозь землю? Верно. А ещё я знал — он врал. Врал, что я готовлю вкусную курицу. И неважно, что вместо лёгкой карамельной корочки у меня получился угольный монолит, который даже вилка боялась трогать. Тэхён кушал, делая вид, что это шедевр кулинарии, и даже причмокивал для убедительности. Хотя от меня не скрылось, как его глаза слезились не от умиления. Но он упорно глотал кусок за куском, пока я не вырвал тарелку с криком: — Да ты что, с ума сошёл? Это же несъедобно! На что он только улыбался. — О чём ты? Это приготовил ты, оно не может быть невкусным. Обманывал, что не волновался, когда я задерживался. Но если я парковал свою воблу-ноблу у «Голубого фламинго», на втором этаже в его кабинете тут же дёргались шторы. Да-да случайно. Да-да, не он там стоял, брехун несчастный, прикрывшись тюлем, и пялился в окно, пока я вылезал из машины. Однажды я даже помахал ему. Шторы дёрнулись, как от ветра, и через пять минут мне звонил внезапно обеспокоенный Тэхён: — Ты где? А, уже здесь? Хорошо. Просто... спросить хотел. Всё, пока. А ещё Тэхён не договаривал, что он ревнивец, каких ещё поискать на белом свете нужно постараться. Стоило мне только заикнуться о корпоративе — по поводу выполнения плана/Нового года/прекрасного настроения моего дядюшки — как между его бровей пролегала складка. На секунду. Потом разглаживалась. И следом ледяное: — Да, конечно, иди. И я шёл. Пел в караоке душераздирающие баллады. Строил башню из банок пива. Уничтожал все луковые чипсы в радиусе пяти метров. Алкоголь не пил, хотя иногда чертовски хотелось. А когда вечеринка заканчивалась и наша гоп-компания выкатывалась на улицу, тут как тут появлялся Ким Тэхён. Вежливый. Корректный. Здоровался со всеми, терпеливо ждал, пока я попрощаюсь, расцелуюсь (последнее уже под тихое, но красноречивое сопение). Шёл рядом, не касался меня (сколько было ссор из-за этого — я не люблю, когда он это делал при коллегах). Помогал усесться в машину. Сам пристёгивал. Подкладывал подушку под голову. Включал массаж сидений. Ну, не ревность ли это, в самом её прямом проявлении, подскажите, пожалуйста? Я зашлёпал босиком по мраморным полам с подогревом. Чудовищная роскошь, к которой я так и не смог заставить себя привыкнуть за год совместной жизни. Сначала направился на кухню размером с сеульский зоопарк. Здесь всё сверкало хромированными поверхностями, а встроенная кофемашина стоила как моя вобла-нобла за три года эксплуатации. Потом заглянул в гостиную и по привычке сморщился от её масштабов. Здесь свободно помещались угловой диван, на котором могла бы разместиться вся курьерская бригада из ста трёх человек; кожаные кресла, в которых так удобно было засыпать после работы (если бы Тэхён разрешал мне там спать); плазма размером с парусное судно; аудиосистема, от которой у соседей начиналась мигрень (если бы не было шумоизоляции); рояль (нет, Тэхён на нём не играл — для этого приглашали какого-то консерваторского профессора, иначе я бы сам тыкал его носом в пособие «Идеальный богатый бойфренд для лохушки-серой-мышки-простушки»). Перебирая босыми ступнями по тёплому мрамору, я добрался до бассейна (личного! в квартире!), затем заглянул в библиотеку (двухэтажную! с лестницей!). Здесь я погладил дёргающийся глаз. Было стыдно признаться даже самому себе, что последнюю книгу я держал в руках в день своего отчисления из университета. Помню, как во время особенно жаркой ссоры я швырнул Тэхёну это признание как последний аргумент: «Я даже книг не читаю! Совсем!». На что он лишь спокойно ответил: «Зато ты много работал, оставался добрым и позитивным. Иногда счастье — не в прочитанных книгах». Этот чёртов Тэхён... Он умудрялся находить оправдания даже тем вещам, в которых я сам себя корил годами. Как будто специально выискивал все мои комплексы, чтобы методично их разрушить. Не выбился в люди? — Это не твоё предназначение, — говорил он, разминая мне плечи после долгого рабочего дня. — Твоё предназначение — быть счастливым. А если для этого нужно развозить посылки, значит, ты уже достиг большего, чем большинство. Не зарабатывал даже сотой части того, что он тратил на меня? — Если проблема только в деньгах, — предлагал он с убийственной серьёзностью, — я могу открыть вклад на твоё имя. Или продать всё и пойти работать с тобой в курьерскую доставку. Что я мог на это сказать? Завопить: «Не смей!»? Но не вопил, потому что знал, одно моё слово и этот сумасшедший без раздумий променял бы свой пентхаус на нашу обшарпанную контору, лишь бы я не чувствовал себя неловко. Не получил высшее? — Ты же готовишься к поступлению, — напоминал он каждое утро. Чашку кофе он ставил только после того, как я убирал конспекты. Тэхён знал, что они для меня важны. Сколько вечеров и бессонных ночей я на них угробил. — Через месяц экзамены. Но даже если не получится с первого раза, мы будем пробовать снова. И в его «мы» не было ни капли снисходительности. Только чёртова, раздражающе-непоколебимая уверенность, будто провал просто физически невозможен. Она заставляла меня по ночам корпеть над конспектами, пересматривать лекции экономических гуру по три раза, пока пальцы не немели от писанины. А Тэхён в это время сидел рядом, освещённый голубым светом ноутбука, с лёгкой ухмылкой разбирая отчёты по своему бару — тому самому, что купил для души, но который приносил доход, сравнимый с бюджетом небольшого государства. За этот год я поймал себя на одной страшной мысли. Она приходила неожиданно: когда я засыпал на его плече, когда он молча вручал мне стакан воды во время зубрёжки, когда его пальцы прохаживались по моим затёкшим плечам после смены. Мысль была проста и невыносима: Тэхён видел во мне того, кто я есть, и того, кем я мог бы быть. И самое невероятное — он верил в каждого сильнее, чем я сам. Тэхён нашёлся в спальне. В единственной комнате, которая хоть как-то напоминала нормальное человеческое жильё. После помпезных гостиных с хрустальными люстрами и кухни размером с вертолётную площадку, спальня казалась почти аскетичной: стены мягкого сиреневого оттенка, под ногами ворсистый ковёр, впитывающий каждый шаг, большая кровать, которая на самом деле была нашим полем битвы и местом перемирия одновременно. Две тумбочки (на моей всегда валялись крошки от печенья, на его — идеально разложенные бумаги), невидимые светильники, рисующие на потолке узоры, дверь на балкон и больше ничего лишнего. Я остановился на пороге. Силуэт Тэхёна буквально врос в стеклянное ограждение балкона. За ним расстилался Сеул — тот самый вид, что регулярно мелькал в глянцевых журналах в рубриках «Самые дорогие пентхаусы» и «Виды, которые стоят миллионы». Огни города мерцали, как драгоценные камни, рассыпанные по чёрному бархату, но Тэхён, сгорбившийся у перил, с опущенной головой, выглядел так, будто стоял не над сверкающим мегаполисом, а на краю пропасти. — Так, эм, чтобы ни я, ни ты не мяли члены с неделю по разным комнатам, скажи, в чём я виноват? Тэхён даже не пошевелился. Пиздец. Собрал разбежавшуюся по углам храбрость, вдохнул побольше воздуха и сделал шаг на балкон. Мои босые ноги громко возвестили, что опять я плюнул на заботу Тэхёна о моём здоровье. Пренебрёг всеми его советами и криками, чтобы я не воландался раскрытый после душа по холоду. Может, так мы быстрее вернёмся в комнату, а там и кровать недалеко. И если уж начистоту, то по-моему, я уже понял, из-за чего Тэхён мог обидеться так серьёзно. — Юнги звонил, — вдруг сказал Тэхён своим глубоким голосом, всё ещё глядя в ночной город. — Сказал, ты забыл телефон в баре. О, вот оно что. — Я не специально, если чё. — Я знаю. Опять молчим. Тишина накрыла нас тяжёлым покрывалом. Смотреть на сверкающий Сеул в одиночестве — сомнительное удовольствие, а уж когда рядом стоит обиженный Ким Тэхён, так и вовсе пытка. — У нас как-то не строится диалог, — я закусил губу, чувствуя, как слова вылетали раньше, чем мозг успевал их проверить на умственное слабоумие. — Мы можем сразу переместиться на кровать, чтобы перейти ближе к делу. Конечно, это не то, что я хотел сказать. Совершенно. Но этот ком страха в груди сжимался всё сильнее, что и дышал уже с трудом. Я ненавидел это чувство: страх заползал под кожу и ковырялся во всех самых больных местах. Вдруг он правда разочаруется? Вдруг устанет? Вдруг поймёт, что я не стою всего этого? Тэхён наконец повернулся ко мне и я застыл, пытаясь прочитать хоть что-то на его каменном лице. Это всегда было как лотерея: то ли он сейчас рассмеётся и зацелует до потери пульса, то ли разложит меня на кровати как Христа на плащанице. Чернушно, да, но что поделать, если у моего мужа талант превращать любую ссору в драму шекспировских масштабов. Девчонки из секретариата ныли, что их парни после ссор дуются или хлопают дверьми. Ну так пусть попробуют пожить с Ким Тэхёном, который умеет обижаться с размахом оперного театра, а мириться — ну, съёмка на Оскар за лучшую любовную сцену, не меньше. Но сейчас было не до воспоминаний о постельных баталиях, когда передо мной стоял он — весь из себя прекрасный и недосягаемый, с этими проклятыми бездонными глазами. — Если ты хочешь, чтобы мы расстались, то я... — сглотнул слюну, будто залпом выпил несколько глотков крепкого алкоголя, даже голова закружилась, — ...не согласен, пока ты не скажешь причину. — Ты нравишься Юнги, — сказал Тэхён равнодушно и отвернул своё прекрасное лицо к живописному Сеулу. А я? А на меня посмотреть и всё объяснить нет желания? — Ага. И чё? Я много кому нравлюсь. Тебе, к примеру. Чимину нравлюсь, когда за него выхожу. Ёнхо вообще обожает, когда в долг даю. Теперь что, на всех обижаться будем? — я молотил языком, не давая себе даже шанса подобрать нужные слова. — Скажи, Чонгук, ты вообще счастлив со мной? Ничего себе вопросики. И это после полугода брака, после всех этих безумных подарков, после того как буквально встроил себя в мою жизнь. — Ты решил это спросить уже после того, как получил наше свидетельство о браке. Вовремя, конечно. Как некстати мозг уже рисовал вовсю картины: вот я собираю свои жалкие пожитки (всё купленное на его деньги останется в этом мире, это я уже решил для себя), вот возвращаюсь в свою старую конуру на окраине, вот снова становлюсь никем — просто серым пятном на фоне этого ослепительного города. Года хватило, чтобы наиграться в Золушку. Пора и честь знать. — Лучше поздно, чем никогда, — его глаза были странно беззащитными. Неожиданно для человека, который обычно смотрел на мир как хозяин вселенной. — Но я был бы рад услышать правду, и если свидетельство о браке как-то увеличивает на это шансы, то я ни о чём не жалею. Даже если она... Он не договорил, но я понял. Даже если она разобьёт ему сердце. Даже если окажется, что весь этот год был ошибкой. Я глубоко вдохнул. Это мне нужно тут было дрожать и обтекать как церковная мышь на причастии, а вместо этого я должен утешать мистера Вселенную, которого хотела поиметь половина «Голубого фламинго», а вторая половина — лечь под него. — Хочешь правды? Отлично. Ты — самый невыносимый человек на свете, — начал я, глядя ему прямо в глаза. — Ты покупаешь мне дурацкие шёлковые пижамы, когда я дарю тебе кривые конфеты. Ты следишь за мной через шторы, как какой-то маньяк. Ты ревнуешь к официантам, к баристам, к продавцам в круглосуточном — чёрт, я уверен, ты даже к цветочному горшку в нашем холле ревнуешь! — Тэхён напрягся, но не отвернулся. Спасибо и на этом. Говорить было тяжело, а его взгляд, пусть и настороженный, давал хоть какую-то опору. — Если спросишь, повторил бы я наше бракосочетание — скажу нет. Это был ужасный и выматывающий день. И ни одна фотография с того дня мне не нравится. Но если спросишь, поехал бы я снова доставлять ту посылку в твой бар — да. В этой жизни, в следующей и через сто лет. Да хоть сейчас. Я, чтобы ты знал, счастлив быть с тобой. Настолько, что иногда мне кажется — это какой-то сон. И я боюсь проснуться. Вот такие глупости у меня в голове. Я позволил встать себе с Тэхёном рядом, чуть коснуться его горячего плеча своим холодным. Его тепло тут же перекинулось на меня, чтобы укутать как можно быстрее. Словно Ким Тэхён не человек, а плед. Самый тёплый. Самый лучший. Незаменимый. — Так что если ты затеял весь этот разговор, чтобы как-то хитро избавиться от меня... Я проглотил уже с наворачивающимися на глазах слезами: «...так это у тебя хорошо получилось». А там по сценарию не дать слезам выкатиться, развернуться и просто уйти в вечность. Он резко рванул меня к себе и наши губы столкнулись с такой силой, что у меня зазвенело в зубах. Его поцелуй был горячим, отчаянным и немного дрожащим. Тэхён не просто целовал меня, а пытался вдохнуть меня в себя, впитать через кожу. Его пальцы впились в мои бока так, что завтра точно расцветут синяки, но мне было плевать. Между поцелуями Тэхён как-то успевал вставить то, что я уже знал без его ежедневных подсказок: «Ты мой. Только мой. Навсегда мой». Когда мы наконец разъединились — всего на сантиметр, не больше — он прижал лоб к моему. Его длинные ресницы дрожали, как у ребёнка, который вот-вот расплачется, потому что сейчас ему нужно признаться, что разбил вазу. Но я был не лучше. Целовал его подбородок, его ямочку — сначала чтобы подбодрить, потом просто потому что не мог остановиться. А ещё потому что надеялся: если буду достаточно настойчив, он снова вернётся к своим поцелуям. К тем самым, от которых у меняя в голове оставался только белый шум. — Я такой идиот... — его шёпот был хриплым, как после многочасового крика, а дыхание опалило мои губы. — Но просто... мне нужно было услышать это. В его голосе смесь эмоций, которые никогда и никому Ким Тэхёна не показывал. У меня свело живот в тугой узел. Неуверенность. Настоящая и обнажённая. Та, что обычно он прячет за дорогими костюмами и холодными взглядами. Ким Тэхён — человек, который одним взглядом заставлял трепетать матёрых бизнесменов, который увереннее в своём праве на этот мир, чем сама вселенная. А сейчас он дрожал. Дрожал от страха потерять меня. Анекдот, честное слово. — Откровение за откровение. Мне каждую минуту кажется, что я занимаю место рядом с тобой не по праву, — Тэхён дёрнулся в моих руках, но я надавил на его спину, показывая, чтобы он не смел шевелиться. Непросто признаваться в своих страхах. — Это Золушке повезло выйти за принца, но это глупая детская сказка. Я не верю в такое. И мне кажется, если я расслаблюсь и приму это всё, обязательно настанет день, когда у меня это отберут. Я открою глаза в своей маленькой комнате с окном под потолком, на завтрак у меня будет яйцо и опять сломанная электрическая плита. — Тогда если так получится, то я буду жить в маленькой комнате по соседству. И приду починить к тебе электрическую плиту. Или ты ко мне придёшь приготовить своё яйцо. Можешь даже не одно, — вот так. Я говорю ему серьёзности, а он свёл это к шутке. Но, может, так и лучше. Мы не поссорились и я опять получил заверения, что со мной никто не собирался расходится. Тэхён, наверное, опять прочитал меня между строк. — Просто прими уже это как факт: каждый раз, когда ты проснёшься, я буду рядом. В пентхаусе или в трущобе — не важно. Главное, чтобы ты был там же. — В такое человеку, вроде меня, сложно поверить, — пробормотал я, глядя куда-то мимо его плеча. — Когда у тебя никогда ничего не было... и вдруг появляется всё. Тэхён рассмеялся. Нежно, почти беззвучно, только глаза блестели. — Ты неправильно считаешь, — он провёл большим пальцем по моей ладони, рисуя невидимые круги. — Всё появилось у меня. Ты просто пока не привык, что теперь это наше. А так бы появилось это и три года назад. Ты мне понравился в день нашего первого поцелуя. И предвосхищая твой глупый вопрос — до поцелуя. Сначала на тебя положил глаз Юнги. Да-да, он учился со мной, и на той вечеринке тоже был. «Смотри, какой смешной парень. Дай ему морковку, будет вылитый кролик», — и я посмотрел. Только увидел не кролика, а очень милого парня. Все веселились, а ты улыбался, но будто через силу. Я решил тебя взбодрить. — Взбодрить? Тем, что цеплялся весь вечер ко мне? — я фальшиво закатил глаза. Даже два раза дёрнулся для вида. Мол, выпусти меня, противный, из объятий. Тэхён только крепче прижал меня к себе. Все мои попытки к бегству он читал на раз-два. — Почему цеплялся? Удерживал твоё внимание. Старался понравиться. — Больше было похоже, что ты меня за идиота держал, — пробурчал я. Тэхён резко отреагировал. — Нет, ни в коем случае! — потом вдруг смутился и боднул меня в лоб своей головой. Я со смехом запустил пальцы в его растрепавшиеся волосы. — И та игра... Это же Юнги должен был тебя поцеловать. Я замер. — Чего?! — Бутылка указала на него, но я подскочил первее. Мне очень не хотелось, чтобы кто-то, кроме меня, целовал тебя. В глазах Тэхёна читалась такая детская искренность, что и упрёков у меня не осталось. Всё это время я думал, что тот поцелуй был случайностью, шуткой, глупой выходкой. А оказывается... — Ты... — я закашлялся, чувствуя, как лицо воспламенилось. — Ты с самого начала... Тэхён кивнул, пряча глаза. — С самого начала, — прошептал он. — Так что ты теперь знаешь, насколько я серьёзен насчёт тебя. И как долго. — Про долго — особенно. А теперь подскажи, пожалуйста, куда ты меня тащишь? Тэхён без церемоний подхватил меня на руки. Будто я не взрослый мужик. — Со сквозняка в постель. Чтобы к утру не хлюпал носом. А то я буду волноваться. Вдруг неправильно чихнёшь на работе, и... — Именно поэтому сразу в постель, — я уже сам выдернул по дороге в комнату его рубашку из брюк. Кожа у него, конечно же, как батареи зимой. Я всегда холодный, он всегда горячий. Но прежде чем Тэхён утопил меня в любви, я всё-таки сказал то, что крутилось у меня в голове несколько недель. — Мне нужно завтра, чтобы ты со мной съездил в одно «особое» место. — Хорошо, — ответил Тэхён между поцелуями. Горячие следы расползались по моим бёдрам. Я уже знал, что попрошу следующим поцеловать этими бесстыдными губами. — И даже не спросишь, что это за место? — хрипло вырвалось из меня. Тэхён уже без моих просьб поцеловал всё, что я хотел. А потом и вовсе взял в рот. И только после того, как я дёрнулся в его руках, как птичка, которую поймали, он навис надо мной и сказал: — Даже если это комната пыток, даже если собираешься кинуть меня на съедение акулам, даже если познакомить с новым семейством тараканов — главное, чтобы ты был рядом. Вот и всё, чего я хочу. И даже не смог в ответ назвать его дурачиной. Потому что этот «дурачина» делал всё, чтобы я был счастлив. И я старался отвечать ему тем же. Теперь, конечно, вдвойне. Не из-за его слов, а просто потому что уже не смог бы иначе. Я взгромоздился на его бёдра, с шипением опускаясь на член. Тэхён аж закусил губу, когда я полностью принял его в себя. Его пальцы впились мне в бёдра, но не толкали, давал привыкнуть, как всегда. Откинувшись на подушки, он смотрел на меня, как на какое-то божество. Ровно пять минут мы так и застыли — я, тяжело дыша, привыкая к его размеру внутри; он, сцепив зубы, чтобы не сорваться раньше времени. Потом Тэхён отвёл выдержку в другую комнату, перевернул меня на спину и выбил из меня двести стонов, триста вздохов и бессчётное количество «ещё». Пока я не рухнул на простыни мокрый, как вытащенная из воды собака, и не отключился, даже не ответив на его вопрос, кто первый пойдёт в душ. Утром я повёз его в моё «особое» место. Тэхён даже не спросил, почему я напялил официальный костюм на себя. Да-да, купленный Тэхёном. Но что поделать, если у меня муж богатый? Плакать что ли и отпихивать от себя охапки денег с криком, что это дискриминирует меня как личность? Нет, не буду. Теперь можно завидовать. На кладбище мы стояли долго — сначала у могилы родителей, потом у бабушки. Мне нужно было наконец представить им Тэхёна по-человечески, а не так, как я обычно о нём рассказывал. Ведь они слышали только, что он «ненасытный вепрь в постели», а вот о том, что он ещё и самый заботливый, нежный и ранимый человек на свете... я ото всех скрывал. Потому что не верил даже спустя год, что заслужил такого человека для себя. Но Ким Тэхён мне не доставался. Я ему понравился ещё три года назад, а он мне не понравился даже спус... Ладно, понравился тогда же. Не зря же я хотел узнать, какие на вкус его губы. Теперь я знаю вкус не только губ, но и... — ...члена, — брякнул я вслух и почтительно склонился перед бабушкиной могилой. — Возможно, это было немного лишним, — так же почтительно склонился рядом Тэхён. Мы постояли так в молчании, пока он не шагнул вперёд и не возложил к надгробию белые лилии. — В самый раз. Думаешь, что они уже не всё увидели? А ты как думал! Они каждую ночь стоят над нами со свечкой, когда трахаемся. Все мёртвые так делают. — Да? — искренне удивился Тэхён. — Мне тогда стоит ещё и прощенье попросить за всё, что я с тобой вытворяю в спальне. Прошу у вас прощения, достопочтенная бабушка. — Не только в спальне. — У нас дня не хватит, чтобы я за всё извинился. — А у меня сегодня выходной. Так что давай, извиняйся, а ещё скажи, что у курьеров всё хорошо. Особенно у Чон Чонгука. Он нашёл, кажется, любовь всей своей жизни. — За это извиняться не буду, — Тэхён ещё раз склонился перед могилой ба. — Достопочтенная бабушка, я люблю вашего внука, а он меня. Как-то так.