Наши крылья навсегда

— Ну же, Ифа! — Она смеётся, и голос её серебряными колокольчикам рассыпается вокруг. — Давай, ещё раз! У тебя же почти получилось! Смотри, это же легко!  Ифа пыхтит, мрачно глядя исподлобья. Ох уж эти талантливые девицы! Когда у человека всё получается с первого, ну край с третьего раза, а самые сложные алхимические формулы кажутся простыми и очевидными, он даже представить не может — при всей своей гениальности — что может быть по-другому. И как же бесит, когда не получается снова, и снова, от попыток и усталости уже болит голова и звенит в ушах, и ты совершенно искренне считаешь себя ни на что не способной бесталанной бестолочью, и сатанеешь, и сам себе противен.  Но Куичи очень тонко умеет замечать такие моменты: её чувствительность и интуиция, удивительно развитые, делают её чутьё к мельчайшим переменам настроения таким же острым, как у лучших юмказавров-следопытов Потомков Крон, и когда она видит, что он начинает ломаться, то всегда останавливается. Подходит тихо, с чуть виноватой, но такой тёплой улыбкой, берёт в руки его помрачневшее до состояния, когда едва удаётся сдерживать слёзы досады и бессилия, лицо, бережно прижимается лбом ко лбу и тихо шепчет: — Прости пожалуйста, мой хороший. Я опять увлеклась.  Нежно целует и обнимает, кладя голову ему на плечо, и как бы Ифа не злился, как бы обидно ему ни было, он обхватывает руками её тоненькую талию, зарывается лицом в пахнущие родным волосы, и постепенно успокаивается, приходит в себя, снова начинает верить в свои силы и радоваться, как же ему повезло с девушкой. Потому что Ифа любит её преданно, беззаветно, и знает, что Куичи отвечает ему абсолютно тем же.  — Давай попробуем ещё раз, вместе. Смотри... Не отпуская его руки, она усаживается на землю и тянет его за собой, заставляя опуститься рядом; прижимается всем телом, снова обнимая, и показывает, как надо, медленно и не торопясь, останавливаясь в самых сложных местах и объясняя каждый жест, каждое движение пальцев, бережно поправляя его до тех пор, пока у него не начинает получаться тоже. И будь то плетение какой-нибудь особенно заумной руны, останавливающей кровотечение или оказывающей противовоспалительный эффект, или вязка сложного хирургического узла, теперь у Ифы, наконец, получается. И, не в силах сдержать чувства торжества и благодарной, пронзительной нежности, он сгребает Куичи в охапку и начинает покрывать поцелуями её лицо, лоб, нос, щёки, а она смеётся тепло и радостно, и обнимает ещё крепче в ответ, и, кажется, нет на свете пары счастливее чем они в этот момент. Ифа вспоминает. Они подружились ещё долговязыми, неуклюжими подростками, когда, увлечённые медициной, упросили грозную бабушку Ицтли дать им пару уроков работы с элементами. Ситлали побурчала для виду, но была искренне тронута, что бесшабашные дети пришли к ней аж из другого племени, и не побоялись появиться на пороге её уединённого жилища. Шаманку, уставшую от бесконечного, однообразного течения жизни, очень радовали такие моменты; при всей своей нелюдимости и тяжёлом характере она любила молодых, — как горят у них глаза, сколько у них веры в свои силы изменить этот мир, и задора приобретать необходимые для этого знания и навыки.  Глядя на смотрящих на неё с трогательным доверием ребятишек, она вспоминала себя молодую, вспоминала свою дружбу с Уитцилин, и на душе у неё становилось тепло. Из чистого озорства она начала с того, что показала ребятишкам достаточно сложную, рождающую огонь магию, и когда худая, большеглазая девочка с необыкновенно пронзительным, задумчивым взглядом неуклюже, криво, но вполне себе достоверно повторила её действия, и на её маленькой ладошке возникло слабое, но отчётливо горящее пламя, Ситлали подавилась чаем. Никогда ещё за всю свою долгую жизнь не встречала она настолько одарённого подростка, и, как она потом признавалась самой себе, никогда больше и не встретила, и была искренне огорчена, что не смогла уговорить свою новую ученицу остаться в племени Повелителей Ночного Ветра насовсем. Сопровождавший же её парнишка был совсем из другого теста. Вечно хмурый взгляд исподлобья и весьма посредственные способности компенсировались отличной памятью, старательностью и упрямством, становившимся злым и отчаянным, если что-то не давалось особенно долго. И при этом у обоих — исключительная, редкостная доброта, душевное тепло и сострадание к слабым, и способность это тепло дарить, видя перед собой не набор симптомов, не болезнь, которую нужно вылечить, а живое существо, которому нужно не только лечение, но и поддержка уставшей, измученной недугом души: черта, отличающая всех прирождённых целителей. И Ситлали не переставала удивляться, насколько же, при всех своих различиях, Куичи и Ифа похожи, и как гармонично они дополняют друг друга. Ифа вспоминает. Вот он, молодой, неопытный ещё ветеринар, пытается рассчитать верную терапевтическую дозу вакцины от бешенства, в попытке спасти впавшего в неистовство тепетлизавра, и ошибается. Последнее, что он помнит — это рёв обезумевшего животного, свои попытки удержать и успокоить зверя, треск ломающихся костей и взрыв боли в руке; удар когтистой лапой по голове, едва не оставляющий его без глаза, и прежде, чем провалиться в забытье — голос Куичи, быстрый речитатив заклинания, усмиряющего дух, которое он так и не успел освоить, и ворчание успокаивающегося завриана, постепенно сходящее на нет. И когда Ифа приходит в себя, — его раны уже обработаны и перевязаны, и первое, что он чувствует, это не боль даже, а тепло родной руки, и переплетённые пальцы, и тихий, успокаивающий голос. Всё вокруг кружится и плывёт, у него явно сотрясение, от чего мутит и тошнит, и он хватается за это ощущение, оно держит его якорем, не давая соскользнуть обратно в яму беспамятства, и постепенно всё успокаивается, становится выносимым, и Ифа может открыть не пострадавший глаз, и прямо над ним — лицо Куичи. Она улыбается, но в глазах её слёзы, и когда она видит, что он пришёл в себя — наклоняется и целует, и не выдерживает, наконец, и тихо, отчаянно всхлипывает, и тёплые, солёные капли падают на его щёки, и сам он не может сдержать слёз тоже. Ифа вспоминает.  Когда началась война, Куичи практически поселилась у себя в клинике. Поток поражённых Бездной людей был столь велик, что девушка едва находила время, чтобы урывками поспать, перехватить что-нибудь на бегу, всё время и внимание отдавая своим пациентам. Её лицо осунулось, бывшая и так хрупкой фигурка стала ещё тоньше, и единственное, что Ифа мог сделать в этой ситуации, — это пойти к ней помощником. И не переставал радоваться, насколько же пригодалась учёба у Ситлали много лет назад, — если бы не это, справляться с заражением было бы намного сложнее. А глядя, как любимая женщина приходит в себя, как у неё появляется возможность не приносить себя настолько в жертву работе, Ифа радовался ещё больше. По вечерам они лежали в обнимку, вслух мечтая о том, что они будут делать, когда война, наконец, закончится, обсуждая, какой они выберут себе домик и станут жить, наконец, вместе, и засыпали в объятиях друг друга.  Ифа вспоминает. Достаточно закрыть глаза — и перед ним появляется бледное лицо Часки с распахнутыми, обращёнными внутрь глазами, её дрожащие руки и губы. Всё внутри обрывается, и Ифа только и может, что молча кричать внутри: "Нет, нет, пожалуйста, только не это, не говори этого, прошу тебя, я не выдержу, не смогу без неё, нет, нет, пусть это окажется что-нибудь другое!" И когда Часка произносит одно-единственное слово, одно единственное имя, имя, которое он любит больше всего на свете, произносит его так, что всё становится сразу понятно, и бросается ему на шею, заходясь в рыданиях, Ифа не чувствует ни рук, ни ног, когда обнимает её в ответ. Всё взрывается болью, ужасом и невыносимой мукой, и мир рушится — непоправимо и навсегда. Ифа вспоминает всё это, сидя на могиле Куичи. Он приходит сюда каждый месяц, в день, когда её не стало, когда его жизнь раскололась на две части, которые никогда больше не смогут быть целыми. Он приносит цветы и гитару, и поёт её любимые песни, а иногда не выдерживает и напивается в хлам, настолько сильна боль, и кажется, что она никогда не пройдёт. — Я так скучаю по тебе... Ты бы знала, как мне тебя не хватает. Я пытаюсь жить, стараюсь продолжать всё это ради тебя, потому что знаю, что ты хотела бы именно этого, но мне больно, так больно, и тебя нет, тебя нет нигде, я есть, а тебя нет, это несправедливо, нечестно, я не могу так, не могу без тебя... Ифа стоит на коленях, обнимая холодный камень надгробия, и шепчет отчаянно, прижимаясь к нему лбом, и плачет — громко, горько, навзрыд, как плачут обычно только маленькие дети, и по несколько часов не может остановиться. А под полночь, когда в траве начинают петь цикады, он возвращается — в тот домик, который они присмотрели для себя, но так и не успели обжить, и который Ифа теперь не оставит ни за что на свете. И как бы ни была сильна боль, какими бы глубокими ни были тоска и отчаяние, он не собирается сдаваться. Его фирменное упрямство поддерживает, даёт силы продолжать жить, продолжать работать и быть настолько хорошим доктором, насколько он только может, — теперь не только для зверей, но и для людей тоже. Он знает, что Куичи хотела бы именно этого. И Ифа ни за что на свете не позволит себе предать её веру в него, и её любовь.