Дорога из Петергофа до Ленинграда

30 августа 1941 год. Все начиналось и кончалось вокзалом. Балтийским вокзалом, построенным почти сто лет назад. Балтийским вокзалом, связавшим железнодорожными путями навсегда Петербург и Петергоф. Менялись имена, менялась власть, рухнула в один миг империя, но то, что скрепило между собой города, которые так любили императоры, оставалось нерушимо. Петергоф, так уж повелось, был любимой царской резиденцией. Этот город любили по-особому. И Лизавета была любимицей в императорской семье. И Саша её тоже любил. По-особому. Самая близкая, самая нежная. Петр Алексеевич задумал Петергоф как место для побега от суеты. И имперская столица часто отдыхала там от своих нескончаемых обязанностей. А после началось двадцатое столетие, наполненное жестокими кровавыми событиями. Но Лизавета всё равно оставалась рядом: помогала со зрением, потом переживала вместе с ним расстрел их семьи. Все горечи она хлебнула вместе с Сашей. И не жаловалась. Поразительная стойкость для той, кто был воспитан как барышня, царственные руки которой не знали труда. Но революция заставила измениться, иначе было не пережить этот кошмар. На лице Лизаветы остались отголоски трагедий. Да и на Сашином тоже. Хмурые морщины, сутулость, вселенская, никем не понятая грусть в глазах. Они оба не отпустили события тех лет. Но теперь судьба подкидывала новые трудности. Столько тягот менее, чем за пятьдесят лет, – чересчур. Но война стояла на пороге нежданным гостем. Саша провожал её на вокзал: снова уезжала в Петергоф, чтобы вскоре вернуться с новыми экспонатами – новой очередью на эвакуацию. Всё снова будет спрятано в подвале Исаакиевского или в депо Московского вокзала. Это теперь основа их жизни – жизни каждого пригорода Ленинграда: Красногвардейска, Пушкина, Петергофа. Лиза теперь не приезжала просто так. На уме у нее только проблема: как сохранить всё? И ответ, который очевиден, был слишком ужасен. Стояли в тишине. Ждали поезд, глядя на уходящие к Петергофу рельсы. Лизавета лишь крепко продолжала держаться за ткань пальто Саши. Не отпускала с того момента, как они отошли от Исаакиевского собора. Каждый погружен в свои мысли. Но всё сводилось к тому, что немцы продвигались быстро. Слишком быстро. Но верилось, что каждый акр земли, на которую ступал их грубый военный немецкий сапог, скоро вернут, отобьют назад. Ведь не хотелось верить, что враг подойдёт к Ленинграду. Думать об этом было ужасно: - Все перевезли? – дурацкий вопрос, но нужно как-то было нарушить эту гнетущую тишину. Петергоф огромный. Сохранить всё невозможно. И Саша видел, как это терзало Лизу. Все, чем она жила двести тридцать лет, может быть уничтожено. Она хотела бы спасти все, а он хотел бы помочь, но в этот раз оба бессильны. Нельзя свершить невозможное. Нельзя перевезти и спрятать целый город. Меж бровей у Лизаветы залегла глубокая складка. Такая непривычная, такая неестественная. Но приходилось много хмуриться. Столько же много, сколько и плакать. За сорок лет больше, чем за двести остальной её жизни. Сначала революция, расстрел всей семьи, абсолютнейшая слепота Саши. Теперь война. Война застала Петергоф, как и все остальные города, неожиданно. Двадцать второго июня должны были начаться "Белые ночи", ознаменовавшие разгар сезона фонтанов. Но вместо этого была объявлена война – конец спокойной жизни, которая, казалось, только недавно началась. Раньше были перестрелки, смена режимов, бандиты и совершенно неясное будущее. А сейчас болезненное настоящее: - Нет. Меньше половины. Остальное невозможно, слишком огромные конструкции, – на ум сразу же приходил любимый золотой Самсон. А после и все остальные фонтаны, с любовью и заботой возведённые сначала Петром Алексеевичем, а после его потомками. Как это всё потерять? Лизавета наверняка не переживет, если всё будет разрушено. Но ей мало что оставалось. – некоторую часть закопаем в землю. Это плохо, конечно, но лучше, чем ничего. Холодная земля подпортит внешний вид скульптур и всего, что спрячут в ней. Но лучше уж так, чем враг уничтожит всё безвозвратно. В золотых глазах Лизы сплошные переживания. Как войну переживет город? В голове сплошь мысли об этом. И ведь сейчас лето: что станется зимой? Впрочем, пока бомбордировок не было, можно спать спокойно. Спокойно эвакуировать остальное. Возможно, повезёт: разрушения будут не так колоссальны: - Надеюсь, бомбежки не сильно уничтожат все. И ущерб можно будет отстроить. – Лиза не думала о том, как ей будет плохо, когда первый снаряд упадет на город. А ведь такое обязательно случится – война же. Когда образуются воронки от бомб, она вряд ли будет в себе. Но ведь это нескоро. Но ведь об этом лучше не думать сейчас, когда цель одна – эвакуировать все и вся. Перевезено и надежно спрятано меньше половины. А время поджимало. – Ох, боже, ещё столько сделать следует. - Ты успеешь эвакуироваться? - Что прости? – Лиза отшатнулась от него, выпустив руку Саши. Она не думала об этом. Ей совсем было не до отъезда. Уезжали люди, спасали дворцы и экспонаты, сады и фонтаны – сейчас не до таких мелочей. Прятаться самой, когда рук не хватало, – низость. С каждой увезенной вещью, демонтированной статуей и выключенным фонтаном Лизавета чувствовала опустошение. Но она знала – это правильно. Война закончится, а все будет в сохранности. А чувство пустоты в душе пройдет. – Куда? - На Урал. Куда вы эвакуировали картины? – не думала же она оставаться в Петергофе. Неужели не думала о том, что её город могут оккупировать? Что тогда Лиза собиралась делать? Если ещё в июле этот вопрос даже не поднимался, то волновал сейчас, как никогда прежде. Саша хотел, чтобы она уехала. Так будет спокойнее. - Но ты же решил остаться! – чересчур упрямая, как и всегда. Даже там, где это не нужно совершенно. Лизавета прекословила всегда – Александр свыкся с этим ещё в середине восемнадцатого века. Но сейчас не готов мириться с её несогласием. Она уедет, даже если придется заставить. - Лизавета, Петергоф не Ленин... - Они не дойдут до Петергофа. Верно? – в голосе Лизы чересчур много уверенности. Звучавшей слишком наигранно. На свой риторический вопрос она хотела услышать ответ. Хотела, чтобы её убедили в том, что в Петергоф немцы не войдут. Что ужасы войны будут далеко от нее, как прежде. Лиза ведь никогда сама не сталкивалась с войной. Та всегда была где-то далеко от Петергофа. – Бонапарт не смог, не смогут и немцы. Вот увидишь: война скоро закончится, а в Петергофе вновь заиграют фонтаны. Так и будет. Обязательно. Ведь когда-нибудь – лучше раньше, чем позже – война закончится. И тогда в их жизнь снова вернется покой. Снова вернут все статуи, отстроят заново то, что будет разрушено. Распустятся и зацветут снова сады. И вверх забьются кристальные фонтаны. Но всё это будет после, когда закончится война. А это не завтра. А может и не скоро. Лизавета переживала за свой город, а Саша – за неё. Он ведь дал Петру Алексеевичу слово, что будет беречь её: - Лизавета, обещай мне уехать, – это единственное, что сейчас нужно. И глядя в серые усталые глаза, Лиза не сразу нашлась, что ответить. Как можно Саше отказать, когда он настаивает. Она ведь понимает: он переживает. Да и не только за неё. Царское Село, Гатчина, Кронштадт – не чужие им, даже если сейчас у них совсем другие имена. Но только на Лизины решения ещё можно как-то повлиять, остальные стали слишком независимы после установления советской власти. В голове мелькнула мысль о том, чтобы согласиться. Но так вовремя раздался свист поезда. Лизавета выдохнула. У Саши не оставалось времени, чтобы её заставить. Легко, на прощанье она поцеловала его в щёку, ставя точку в их пустом диалоге. К никакому иному итогу они бы не пришли – лишь зря поругались бы в такое непростое время: - Мой поезд. Я напишу тебе, – отходя к вагону, произнесла Лиза. Звучало словно ласковое "прости". Саша уже тогда знал, что она не уедет, твердо решила остаться. И в письме она об этом напишет. Поэтому заранее извинялась. В открытом окне электрически мелькнули сначала её золотые волосы, а после и сама Лизавета. Она снова высунулась к Саше, перегибаясь. Во взгляде – тревога и печаль. – помни о глазах, друг сердечный. Она уехала в Петергоф, оставляя только надежду на то, что передумает и уедет. Напишет ещё об этом. Но в следующем письме, которое Саша получил, Лизавета написала, что остается в городе, пусть он не злится на неё. Больше Лиза в Ленинграде не появлялась: может, боялась, что он станет ее отговаривать, может, некогда было. Писем от неё больше не приходило. А потом началась блокада. И последнее письмо, которое Саша получил, было о том, что немцы заняли Красногвардейск. На пути к Ленинграду оставался только Пушкин и Петергоф. В том, что их отобьют, уверенности не было.

***

9 августа 1942 года. Финляндский вокзал – единственный, не прекративший свою работу ни на день. Каждый день с него на большую землю пытались увезти женщин, детей и стариков – всех, у кого хватило сил выжить и уехать. Но никто не приезжал. Какой безумец будет ехать в осажденный город? Тревожно стучали колеса поездов, люди уезжали, боясь попасть под немецкий обстрел. Но других дорог не осталось. Саша жил напротив вокзала. И каждый день слышал, как уходили поезда, прощаясь с Ленинградом пронзительным гудком. Этот звук заглушал предсмертные стоны жителей и плач по мертвым. Эта агония, звучавшая на улицах города, стала неотступной мигренью Саши. Он не знал, почему просыпался каждый день, откуда у него было столько сил выживать? Ленинград умирал. Люди обессилены, они оставляли трупы в сшитых мешках на улицах. Еды не было вовсе. Бомбы падали на здания, построенные больше века назад. И Саше так плохо от этого. Боль расходилась по всему телу, выворачивая душу наизнанку. Все, кто жил рядом с ним, все погибли. Соседская девочка от голода, мать её ещё раньше попала под бомбёжку. Кто-то ушёл отоварить карточку да так и не вернулся. Саша остался в большой квартире один. Редко доходили письма из Кронштадта. На этом всё. Красногвардейск, Пушкин, Петергоф – ничего. Там были немцы. Там наступил сущий ад. Саша знал, что со стороны Петергофа обстреливали Ленинград. Знал, что за это советские войска бомбят в ответ. Не знал только, что осталось от Петергофа. И как это выносит Лизавета. Жива ли она вообще? Скоро будет второй год этих мучений. Она ведь точно не приедет, Саша знал. Дороги, ведущие в Ленинград, уничтожены. И Петергофская железная дорога тоже. Ничто не соединяет больше Петергоф и Ленинград. Но когда-нибудь, наверное, когда война закончится, а блокада будет снята, они встретятся снова. Поезд из Петергофа снова приедет с опозданием, а Саша будет ждать Лизавету ровно в двенадцать на перроне вокзала. А что если этого не случится? Что если Ленинград навсегда исчезнет со всех карт? Пропадут улицы одетые гранитом, умрут или уедут люди. А двухсот сорокалетнюю историю развеет ветер. И все забудут о Ленинграде, он, как и задумали немцы, будет стёрт с лица земли. Что будет тогда? Саша подвёл, подвёл всех. Он ведь никак не может помочь страдающим ленинградцам. Он даже себя спасти не может, что говорить о других. У него почти не осталось надежд. На душе холодно, голодно и больно. Невыносимо и нестерпимо больно. Начало работать радио. Сегодня ленинградцам играли симфонию. Но сил прийти в филармонию не оставалось. Оставалось слушать по радио и громкоговорителям, включившие специально, чтобы звучало, гремело во всех уголках Ленинграда. Музыка придавала полумертвому, полубезумному городу сил. Давала надежду, что совсем скоро тишину будут разрывать не свист падающих бомб, а детский смех и неспешные людские разговоры. Нужно было только чуть-чуть потерпеть. Саше, как и остальным его храбрым и стойким ленинградцам, нужно совсем немного дожить до этого дня. Может, звуки симфонии, Ленинградской симфонии, достигали сейчас и Петергофа. Может, и Лизавете они подарят надежду, как Саше. И музыка будет единственной тонкой ниточкой, что связывала их. Незримой дорогой из Петергофа до Ленинград. Замена разрушенным железнодорожным путям. Симфония и правда раздавалась из старого радио в Петергофе. Лиза услышала ее со стороны Ленинграда. Заперевшись в комнате, она заставила работать радио. Ленинградская музыка теперь звучала ещё громче прямо под боком. От этого становилось чуточку легче. Среди немецкой речи, раздававшейся повсюду, жестоких ударов и разрушений от оккупантов, мелодия приближала душой к Ленинграду – городу такому близкому и далёкому сейчас для Петергофа. Лизавета теперь слышала немецкую речь чаще, чем русскую. И разговаривать с погаными фрицами приходилось чаще, чем хотелось бы. И терпеть удары от их генерала приходилось часто. Лиза не знала, за какие грехи ей послано Богом это наказание, но терпеть его дальше уже невыносимо. Измождён Петергоф, измождена и Лиза. Но музыка, неожиданно показавшаяся родной и близкой, подарила чувство спокойствия. Будто сейчас она сидела в Ленинграде рядом с Сашей и никакой войны не было вовсе. Лизавета очень скучала. За звуки музыки, дарившей надежду блокадным ленинградцам и оставшимся в Петергофе жителям был отдан приказ снимать все статуи, которые сохранились после непрекращаемых бомбежок и обстрелов. Когда Самсона начали спиливать, Лизе казалось, что её сердце сдавила грудная клетка. Оно не выдержит такого – остановится, лопнет от боли. Но когда взорвали башню Розового павильона, оказалось, что та боль была вполне терпима. Теперь ей будто ребра ломали: медленно и со знанием этого жёсткого дела. Но музыку Лиза не выключала. На лице выступил пот, к которому противно липли волосы. Глубоко дышать, нужно продолжать дышать, сжав зубы. Перестанет – потеряет сознание. Занозы входили в пальцы, когда Лизавета хваталась за деревянный табурет. От боли с ресниц сорвались слезы, солью разъедая шрамы от ожогов, оставшиеся после пожара Большого дворца. Когда-нибудь это всё пройдёт. Но очевидно нескоро. И завтра Лизу будет преследовать боль. И после... Она явно уже нежилец, потому что так не живут. А существуют. От Петергофа не оставили практически ничего. Сравняли с землёй, вывезли в Германию, переплавили на медь. То, что Лиза всё ещё стояла на ногах, – чудо. Желалось только, чтобы пришла Елизавета Петровна и спасла её, как спасала в детстве от гнева Московского. Забрала с собой, чтобы мучения наконец-то прекратились. Но ничего не кончалось, боль лишь становилась сильнее. Гремели взрывы, заглушая музыку, – немцы подорвали что-то ещё. Солоноватый привкус крови появился во рту. Лиза плакала, плакала сильно, наплевав, что соленые слезы капали на шрамы от ожогов. Ей слишком плохо, другая боль уже казалась иллюзорной. Оставалось верить, что у Саши не всё так плохо. По крайней мере, не хуже. Не могло всё быть хорошо в блокаде. Но надо держаться. И ему, и ей. Когда всё это закончится... Если она это переживет, то свои раны не будет трогать. Никогда не вспомнит эти ужасные годы вновь. Боль от них слишком сильная, а Лиза очень устала. Когда небо над головой снова станет мирным, она снова приедет в Ленинград. И будет стоять на Балтийском вокзале, жадно вдыхая сладкий городской воздух. Дорога из Петергофа до Ленинграда проложена ей судьбой. Лизавете нужно было только дожить до этого.

***

27 августа 1946 года. На Балтийский вокзал снова шли поезда. И все электрички снова опаздывали. Пути, которые пытались перерубить немцы, оказались прочны. Дорога эта связывала Ленинград с другими городами. Его не отрезать от жизни, как ни старайся. Когда казалось, что всё умерло, кануло, окончательно затерялось в Неве, Ленинград воспрянул, ожил вновь. Невозможным оказалось сломить бывшую столицу Российской империи, колыбель революций. Ни голод, ни бомбы, ни обстрелы – ничто не брало Ленинград. Люди умирали, в воронки и руины превращались дома, но город упрямо ждал победы. И Саша ждал. Порой вера была ничтожной. Но это лучше, чем ждать гибели от голода. Голод был страшный. Временами живот снова сводило от тупой боли, хотя еды сейчас достаточно. Больше, чем в те страшные дни. Порой, когда Саша впадал в забытье, снова снился голод. И утром он снова прятал еду, чтобы сохранить. Вдруг хлеба снова не будет. Голод, страх его возвращения преследовали и во сне и наяву. Спал Саша плохо. Не мог заснуть, потому что страх не услышать, как снова тревожно затрещит метроном, не отпускал. Даже если этот звук, ставший привычным, не звучал. Равномерное тиканье теперь надолго поселилось в Сашиной голове. Боязнь умереть от снаряда, разорвавшегося на крыше дома, навечно остаться под обломками дома, как это случалось за блокаду не раз, не позволял спокойно заснуть. Лишь метаться, напряжённо вслушиваться в темноту ночи, а после, изможденным, проваливаться в короткое забытье. Но и там Сашу снова встречали кошмары – снова блокада. Он очень давно не спал спокойно. Било двенадцать. На Балтийский вокзал вернулась привычная суета, люди потихоньку ожили. И снова наполнился гомоном Ленинград. Сначала тихим, полуживым и осторожным. А после ленинградцы поняли: блокада закончилась. Эти страшные 872 дня они – не все, – но пережили. И после 24 залпов салюта, после радостных и соленых от слёз поцелуев люди стали возвращать то, что у них отняли. Они стали восстанавливать жизнь, а вместе с ней и свой город. Свой Ленинград, который тоже выстоял. Саша ужасно худой и измученный бесконечной бессонницей, приправленной редко когда отпускающим ужасом, сейчас чувствовал себя необычайно спокойно. Наблюдать за тем, как люди жили и снова радовались, снова смеялись, не боясь смерти за углом, не могло не дарить покой. Даже если сил стоять уже почти не было, Саша продолжал наблюдать за ними, ждущими прибытия поезда из Петергофа. Он ждал вместе с ними. Вернее – из Петродворца. Теперь родной город носил совсем другое название. Потому что людям было невыносимо видеть, что сделали с их любимым Петергофом. Саша однажды тоже съездил, как раз на открытие парков, которые почти сразу же принялись восстанавливать. Ему сделалось плохо и нестерпимо больно от увиденного. Ничего, что он знал прежде, что было ему знакомо и близко сердцу, не осталось. Одни руины. В ту же поездку он впервые за пять лет встретил Лизавету – незнакомую, чужую и несоизмеримо больную. Да она тоже не узнала Сашу. Он едва ходил, походил больше на труп, чем на живого, она – вся в несходящих синяках, с перевязанной головой и плечом. Что им обоим пришлось пережить поодиночке – трудно вообразить. Но всё же оба живы. Каким-то чудом. И оба встретились. Но это была единственная встреча в победном сорок пятом. Потому что ни Саша, ни Лиза не могли найти сил приехать и увидеть то, что осталось. Саша не выдержал бы такого снова, а Лизавета чувствовала слабость и страх. И не переступить через себя. Но вот, спустя год, поезд из Петродворца нёсся к Ленинграду по восстановленной железной дороге. А Лизавета ехала в нем. А Саша, как и представлял в страшные годы войны, терпеливо ждал её на перроне. Им вдвоем придётся ехать в далёкий город Нюрнберг. Московский потребовал явиться на процесс над нацистами. Сказал, что не хватало показаний Ленинграда и его пригородов. Их там ждали, хотя Саша, как, наверное, и Лиза, предпочитал бы никогда не вспоминать о голодных и страшных годах блокады. И дневник, в котором записан каждый блокадный день, он не хотел открывать вновь. Послышался стук колосе и звон – поезд прибыл. И через пару минут из него гурьбой высыпались люди, которых тоже кто-то ждал. Поправляя очки, Саша начал искать Лизу глазами. Он плохо видел, но прекрасно помнил, как она выглядела. Даже с точностью мог описать черты её лица, которое видел с восемнадцатого века. С самого детства. Лизавета выходила одна из последних. Шла медленно, заламывая нервно руки. Она в последние годы только так и ходила, вжав голову в шею. Тянувшиеся бесконечно годы оккупации сделали свое дело. Лиза озиралась, словно не верила, что попала в город, который ей снился ночами. И всё же она ненадолго, но здесь. И это дарило такое странное ощущение счастья, ставшее совсем чуждым. Отыскав Сашу глазами, Лизе чуть успокоилась. Впервые она будет не одна. А значит, будет не так страшно ехать в опротивевшую Германию. Лизе не хотелось туда. А ещё больше ей не хотелось рассказывать обо всём. Это был бы её секрет, который бы она навсегда сохранила. Но Московский так не считал. Выходя осторожным шагом на перрон, Лиза точно знала, что крепко обнимет Сашу, крепче, чем в прошлый раз. Тогда у нее не было сил, сейчас ей гораздо лучше. Хотя на душе всё ещё пусто и страшно. И не все раны затянулись. Но Петродворец и Ленинград полностью восстановят, и жизнь снова будет прекрасна, как была когда-то. А сейчас Лизавета просто обнимет Сашу прежде, чем он скажет: "Здравствуй, Лиза, дорогая". Спустя почти четыре долгих и мучительных года война закончилась, пришла долгожданная победа. Путь к ней выбили путем тысячи людских жизней, путем огромных и великих жертв. А спустя пять лет железная дорога снова связала между собой Ленинград и – увы, уже не Петергоф – Петродворец. А это значит, что все закончилось. Всё закончилось, как и началось, на вокзале.