Меж церковного шепота

Если бы у Кавеха спросили, верит ли он в Иисуса нашего спасителя Христа, он бы ответил, что на самом деле нет. Вера его исходит не из души, а из привычки. Его научили и приучили верить за шесть лет нахождения в закрытой православной школе-пансионате. Он знал десятки молитв, каждое утро по привычке извинялся перед богом, перечитывал библию несколько раз и мог наизусть пересказать некоторые ее части.   Но все это было искусственно внедрено в его жизнь. Он научился делать вид, что искренне верит, научился исповедоваться от всей души, будто он на самом деле жалеет о содеянных грехах. Они смотрели на него и верили – да, верили, что он верит. Аль-Хайтам же даже не старался сделать вид, что уважает Бога. Он перевелся к ним на последнем году обучения. Школа находилась в лесу, огороженная высоким забором, внутри которого несколько корпусов, общежитие и церковь. Хайтам пришел туда в начале года, когда все возвращались с летних каникул, и когда Кавех приметил его, тот выглядел не просто недовольно – его будто насильно сюда привезли. И это было почти правдой. Кавех слышал, как преподаватели и ученики шептались в коридорах о новеньком, который «не верит», о новеньком, который знает десятки молитв, идеально поет в хоре, и знает всю библию, но все еще «не верит». Хайтам был одноклассником Кавеха, а еще жил в соседней от него комнате. Кавеху хотелось с ним поговорить, хотелось почувствовать его «не веру» на себе, но пока лишь наблюдал со стороны. Хайтам в идеале делал все задания, стоял ровнее всех на утренней молитве и был лучше всех на церковном пение, но его лицо – его лицо было непередаваемо хмурым, таким, что по нему сразу было видно насколько неприятно ему все то, что происходит вокруг него. Хмурое, с вечными сведенными бровями, он был темнее тучи каждый чертов день без исключения. Кавеху хотелось разгладить эту морщинку, хотелось посмотреть на его умиротворенное, спокойное лицо. Потому что Хайтам был красив: аквамарин в глазах очерчен длинными ресницами, тонкие, всегда хмурые брови прятались за короткой серой челкой. Острые, точечные черты лица, выпирающие скулы и ключицы – Кавех смотрел на него много и часто. Впервые заговорили они в середине сентября. Тогда еще не все деревья спустили листья, а лишь начинали менять свой оттенок. Было тепло, солнце нагревало траву и Хайтам сидел под деревом недалеко от Цервки, читал. Кавех подошел к нему почти на автомате, загородил ему своей фигурой солнце чем вызвал еще один хмурый взгляд в свою сторону. - Привет, - сказал Кавех, почувствовав себя дураком. Ответом ему был кивок. - Что-то хотел? – спросил Хайтам и голос его был мягче, чем того ожидал Кавех. Он сел рядом на траву, припорошенную еще мягкими листьями и облокотился о дерево. - Все хотел спросить… почему ты здесь? Кавех не думал насколько уместно было спрашивать это у парня, с которым он был знаком две недели и с которым впервые заговорил. Ему правда было очень интересно. Хайтам на его вопрос фыркнул, звук был похож на короткий смешок. Он закрыл книгу и положил ее рядом с собой на траву: - А почему нет? Я всегда мечтал попасть в закрытую православную школу. Теперь усмехнулся Кавех. Тихо и совсем невесело, ведь почему-то звучали эти слова самоуничтожительно. - Серьезно? А по тебе не скажешь, - поддержал он шутку. - По тебе, кстати, тоже. Кавех шесть лет усердно доказывал всем и самому себе, что верит. Что бог поможет. Да, он не уберег его отца от смерти, не уберег его маму от депрессии, не уберег еще сотни людей по всему миру, но ведь невозможно всем помочь. Бог в каждом из нас, верь – и он обязательно однажды протянет тебе свою руку, поможет в минуту слабости. Простит грехи и пропустит в рай, ты только молись. Молись и верь в него. Кавех верил, что все вокруг верят в его веру. Хайтам раскусил его за две минуты разговора. - С чего ты взял? Это было нечестно, Кавех так старался убедить себя в вере. Почему это помогало шесть лет до этого? Почему старания подвели именно сейчас? Хайтам протянул руку и ткнул пальцем щеку под глазом Кавеха: - Твои глаза, - сказал он, - у всех здесь они совсем другие. Они смотрят на мир, видя в нем творение божье. Благословят каждую минуту, которую им подарили ходить по этой земле. Кавех почти разозлился. Он оттолкнул руку Хайтама и нахмурился. Хайтам же – Хайтам выглядел совершенно спокойно, не доли той привычной раздраженности в его чертах, которая присутствовала на каждой молитве, каждом уроке и каждом разговоре с преподавателями. - Ты так и не ответил на мой вопрос. Хайтам пожал плечами и облокотился о дерево, тихо усмехаясь: - Бабушка. Она всю жизнь меня приобщала к вере, а когда отчаялась отправила сюда. Здесь я окружен всем… всем вот этим. До ужаса бесит, - в голосе его проступали нотки отчаяния. Он не мог убежать отсюда, не до следующего года точно. Ему приходилось заставлять себя каждый день, - а почему ты здесь? Мама Кавеха верила. Бог ей совсем не помогал, но она находила в нем утешение и утешение это хотела передать и сыну. Кавех здесь потому что его мама хочет уберечь его от бед. Кавех каждый божий день убеждает себя в том, что он там, где ему и предназначено быть. Так ведь это работает. - У меня тоже нет выбора. Коротко отвечает он и Хайтам больше не задает вопросов, а просто коротко кивает. *** Кавеху кажется, что Хайтам – испытание, посланное ему свыше. Они начинают общаться. Встречаются каждую перемену, на молитвах стоят вместе, на обедах выбирают общий стол и всегда обязательно в углу подальше от остальных. Каждый вечер, пока вечера еще не холодные, они встречаются под тем самым деревом недалеко от Церкви. Сидя там они могут слышать вечерний хор ребят помладше, отскакивающий от стен Церкви; видеть совсем еще малышей, играющих в футбол на поле между корпусом и общежитием. Кавеху нравятся эти вечера. Они ничего не говорят, просто молчат, занимаясь каждым своим делом. Хайтам обычно читает, Кавех же делает домашнюю работу – ему тяжело дается староцерковный и Хайтаму из раза в раз приходится ему помогать и объяснять очередную тему. Хайтам умный – это Кавех понял быстро. Умный, сообразительный, легко усваивающий языки. Он бы мог стать ученым, он бы мог стать вообще кем угодно, но он гниет вот здесь, вдалеке от города, среди леса и молитв. Просит бога исцелить его и простить все грехи. Кавех понимает, что совершает серьезный грех еще до того, как делает это – почти тянется за поцелуем, когда Хайтам наклоняется, чтобы поднять упавшую ручку. Он не замечает, как Кавех дергается и как краснеет, как мурашки у того проходятся табором по всему телу. Боже, думает Кавех. Боже… Он чуть не поцеловал его под этим чертовым деревом, с которого все больше и больше опадает листьев. Тем же вечером он молится усердней обычного, просто на всякий случай. Просто потому что его пугает то, в какое русло утекают его мысли, просто потому что после этого он обязан просить прощения. Но исповедаться Батюшке он так и не решается. Просто потому что слишком тягостно на душе. Потому что стыдно. Потому что он не поймет. Не должен понять. С того дня он ловит себя на этих мыслях все чаще и чаще. Становится совсем тяжело, когда они с Хайтамом близко. Его хочется трогать, его хочется обнимать, хочется целовать, хочется приложить палец к переносице и все-таки разгладить хмурую морщинку, лишь бы еще раз увидеть умиротворение в красивых, острых чертах. Ему много чего хочется, но ничего из этого ему нельзя. Испытание. Божественный замысел. Кавех привык верить. Убеждать себя и других в своей вере. - Если желание становится сильнее веры… Что тогда делать? – спрашивает он в исповедальне тихо и совсем не своим голосом. Он все-таки решается высказать мысли, хоть и не все. Батюшка его не видит, лишь только слышит и это предает уверенности. За стеной долго молчат, прежде чем глубокий мужской голос говорит: - Молиться. Благодарить. Даже если тягостно, даже если не хочется – молись через силу, каждое утро, каждый день и каждый вечер. Стараться ряди Христа – подвиг. Совершай его каждый день и говори «спасибо». Бог обязательно придет в твою душу и поможет. Кавех молится. Благодарит и молится. - Тебя что-то очень сильно тревожит, - говорит ему Хайтам одним вечером. Они уже не под деревом, а внутри пустого корпуса. На улице идет дождь, все уроки давно закончились, в коридорах не единой души. - С чего ты взял? – спрашивает Кавех и его голос звучит совсем уж резко и нервно. Хайтам долго молчит, а затем теребит край своего свитера и как-то уж совершенно неуверенно для него говорит: - Не знаю. Я бываю плох в эмоциях... Мне просто кажется, что ты последнее время нервный или дерганный что ли. Кавех длинно выдыхает. Да. Именно. - Батюшка посоветовал мне больше молиться и благодарить. Хайтам хмурится: - В каком смысле? Кавех не может сказать. Поэтому он тянется и обнимает Хайтама, крепко, настолько, что Хайтам коротко охает и почти что задерживает дыхание, когда неуверенно сцепляет руки за спиной Кавеха: - Что случилось, Кавех...? – спрашивает тот тихо и вопрос звучит у Кавеха в ухе, приятно щекоча мочку. Он обнимает его еще крепче, хотя хочется совсем не объятий. Если уж совсем честно, то хочется разложить Хайтама прямо на этой скамейке в пустом учебном корпусе, пока дождь будет стучать по окнам в ритм толчкам и стонам. Это неправильно. Это так чертовски неправильно, что хочется кричать, но все, что Кавех может – это тихо, слезно проговорить: - Я не могу сказать… - слова звучат приглушенно, они гаснут в серых прядях волос Хайтама. Кавех делает вдохи, старается запомнить запах его волос и наконец отстраняется, - прости… минута слабости. Я буду в порядке. Хайтам хочет спросить, точно хочет разузнать причину, понять, что все-таки не так, но лишь хмурится. Снова, снова хмурится и говорит совсем безрадостно: - Хорошо. *** Октябрь выдался до ужаса дождливым. Лужи не успевали высыхать, пополняясь новой водой, капающей с нескончаемо тучного неба. Кавех не сильно жаловался - это уличная безнадёга резонировала с его подавленным настроением. Хайтам не задавал ему лишних вопросов хотя и выглядел так будто очень этого хотел. Оно и к лучшему, думал Кавех, смотря ночью в потолок своей комнаты. Его сосед уже давно спал, а по карнизу снова стукали капли дождя. У него пиликнул телефон и на экране показалось лаконичное сообщение от Хайтама: "спишь?" "Не сплю" Ответил он и тогда получил ещё одно сообщение: "выходи. Прогуляемся" Кавех не спрашивал почему это ему захотелось прогуляться ночью в дождь, он аккуратно встал и оделся, стараясь не разбудить соседа. Вышел из комнаты, замечая Хайтама, стоящего у стены напротив. Он не улыбался, лицо его было спокойно и умиротворенно. Когда они вышли, дождь волшебным образом закончился, оставляя после себя сырую траву и свежий ночной воздух. Они молча шли вдоль забора, не выходя за пределы территории школы.   - Куда ты пойдешь дальше?  После школы. - спросил Хайтам, разрывая долгую тишину.   - Не знаю, - честно ответил Кавех, - поступлю куда-нибудь в город. Пока не решил. Но это точно не будет связанно с религией. Хайтам коротко усмехнулся:   - Согласен. Они остановились возле Церкви. Та не закрывалась на ночь, поэтому они вошли внутрь. Пол очерчивали длинные полоски света выглянувшей из-под туч луны. Голубое сияние высвечивало алтарь по середине. Глаза Хайтама удивительным образом сочетались с лунным сиянием, лишь только длинная челка закрывала их. Кавех протянул руку и аккуратно заправил не уложенные пряди за ухо и лишь потом осознал, что сделал. Рука замерла в воздухе, а уши неприятно защипали румянцем. Хайтам же не выглядел сильно смущенным. Он совсем слабо улыбнулся и заправил оставшиеся пряди за другое ухо, поворачиваясь на Кавеха. В глазах его - в глазах его какое-то неясное понимание.   - Ночью нас никто не увидит, - говорит Хайтам.  Кавех криво улыбается:   - Бог всегда следит.   - Если бы тебя это беспокоило - ты бы не стоял здесь со мной. Они стоят под разрисованным куполом Церкви. Хайтам целует его. Целует под росписью Иисуса Христа на потолке, целует аккуратно, невинно, прижимается губами в мягком чмоке и сразу же отстраняется. А затем он шепчет Кавеху в губы:   - За одно только неверие, нам уже уготовлено место в аду. Ты так беспокоишься об этом?   - Это неправильно. Неправильно, но Кавех тянется за ещё одним коротким поцелуем, ловит губы Хайтама и напирает больше, чем нужно, заставляя того чуть отстраниться от давления на губы. Хайтама хотелось трогать. И Кавех трогал. Батюшка сказал ему молиться, но все, о чем он мог думать - чужие губы, чужие руки и чужие глаза. Он тонул в Хайтаме и выбирая между ним и Богом.... Господи, Кавех уже давно сделал свой выбор. Сделал свой выбор в сентябре, когда подошёл к сидящему под деревом Хайтаму и загородил ему солнце. На улице снова идет дождь. Руки Кавеха где-то на боках Хайтама, оглаживают сначала грудь, потом талию и спускаются на бедра, сжимают совсем немного сильнее, чтобы прикосновение было ощутимым. Они врезаются зубами и целуются. Целуются и целуются. Это неправильно, снова думает Кавех. Но как же ему сейчас на это плевать. Хайтам берет лицо Кавех в ладони, те приятно греют покрасневшие щеки; чуть отстраняется, восстанавливая сбившееся дыхание, облизывает зацелованные губы и щурится, расплываясь в кривой улыбке.   - У тебя всегда все мысли на лице написаны.   - Просто ты слишком внимательный. Он целует Хайтама снова. Целует уголок рта, щеку, кончик носа, веки, двигается ниже к ушам, целует за мочкой уха, спускается к шее и теснит Хайтама к стене, прижимая к холодному камню. Хайтам откидывает голову и коротко выдыхает, опираясь на плечи Кавеха. Он покрывает его шею поцелуями, не кусает и не оставляет следов, лишь прикладывается губами, оставляя мокрые дорожки.   - Здесь будто каждая икона на меня смотрит, - говорит Хайтам, прикрывая глаза. Кавех шепчет ему в шею: - Думаешь они осуждают? - Пусть подавятся своим осуждением. В жилой корпус они возвращаются уже к утру, зацелованные, растрепанные, промокшие от дождя, что так и не прекратился, они тихо входят каждый в свою комнату и весь следующий день клюют носом от усталости, ведь спать им совсем не остаётся времени. Но Кавех - Кавех совсем не жалеет. В нем есть вина, вина перед богом, перед Иисусом, что с потолка наблюдал за ними всю ночь, перед всеми святыми, расположившимися на стенах Церкви. Вина эта исходила из его привычки верить. Вина это была и перед матерью. На самом же деле, он бы сделал куда больше прямо перед этими иконами, но Хайтам ему пока не позволил. Он остановил его руки, когда те опустились опасно близко к пряжке ремня. Он выпутался из его объятий и хитро улыбнулся, проговаривая одними губами: "ещё рано". Кавех подождёт. И больше не будет молить прощения у своего Бога за свои мысли и действия. Они выбираются почти каждую ночь, стабильно на пару часов. Зажимаются в Церкви или возле нее, под тем самым деревом. Никогда ничего больше простых прикосновений, больше мокрых поцелуем в шею и сильного сжатия бедер между пальцами. Хайтам чувствительный, и как бы сильно он не старался это скрыть - он реагировал сильно и чувственно, дрожал от одних поцелуев, вздрагивал на сильное сжатие боков, коротко выдыхал меж поцелуев, приводя сбившееся дыхание в норму. Хватался за Кавеха, как за спасательный круг, не брал инициативу, потому что не поспевал за своими ощущениями. После он всегда на минут пять выпадал куда-то, прикрывая глаза и просто приходил в себя, всегда в объятиях. На вид закрытый и отстранённый, Хайтам оказался до ужаса чувствительным. *** Одной ноябрьской ночью их все-таки ловят. Они не успевают выйти из общежития на холодный ночной воздух, как один из учителей преграждает им путь. За поимкой ждет наказание – неделя каждодневного дежурства в классе. Кавех не сильно расстраивается, ведь поймай их не просто на ночной прогулке, а за поцелуями – последствия были бы в разы хуже. Дежурство на самом деле не так уж и плохо. Вечером, они только вдвоем ходят меж классов, вытирая парты и доски. Пустой корпус дарит уединение, которого Кавеху в этой школе так не хватает. Кавех зажимает Хайтама у выхода одного из классов. Прижимает бедрами к парте, за что получает недовольное бурчание: - Нас могут заметить. - Здесь никого нет в такое время. Отвечает Кавех и тянется за поцелуем, но Хайтам стоит на своем – юрко выпутывается из его рук и отходит к иконам на полке, чтобы протереть их. Кавех разочарованно вздыхает. - Дело не в тебе… - говорит Хайтам тихо, аккуратно проходясь тряпкой по иконе Пресвятой Богородицы, - если нас застукают, это плохо закончится. Бабушку хватит инфаркт, если она узнает. Кавех понимает, но в груди не перестает неприятно щемить из-за отказа. Хайтам же тем временем продолжает говорить: - У меня кроме бабушки никого нет. Поэтому-то, как бы сильно меня не бесила эта школа, я буду выполнять все, чтобы остаться здесь. Потому что она этого хочет. Кавех тихо подходит к нему сзади и проходится рукой по плечам Хайтама, тихо вздыхая: - У меня тоже никого нет, кроме мамы. И я не знаю, поймет ли она. В Кавехе с самого начала сидел стыд, страх, неясное отчаяние. Его мама так долго добивалась места в этой школе, что никогда бы не простила вылет Кавеха со скандалом. Не поняла бы она его, конечно, тоже. Ему не страшно перед праведным Божьим гневом. Ему не страшно перед гневом учителей и Батюшки. Ему страшно перед разочарованием его матери. Что она скажет? Как отреагирует? Как посмотрит на него, если узнает? - Формально гомосексуальность не запрещена в христианстве, - говорит Хайтам, поворачиваясь к Кавеху лицом, - но таким людям свойственно сдерживать свои желание. Воплощать их – грех. Кавех никогда так не ненавидел эту школу, как в этот момент. Сейчас он это место терпеть не может, ведь все здесь – против него. Ему так хочется снова поцеловать Хайтама. Так хочется снова потрогать его, заправить челку за ухо, огладить ключицы, сжать бока, оставить мокрую дорожку от губ к шее. Хочется так многого, но так многого нельзя. Хайтам ловит руку Кавеха, которая потянулась для объятий и аккуратно целует раскрытую ладонь. Задерживается губами на коже на несколько секунд, а затем шепчет: - Я, наверное, вечность буду гореть в аду только за свои мысли. Кавех, наверное, тоже. Он оглаживает ладонью щеку Хайтама, спускается к подбородку, к шее и цепляет пальцами ворот рубашки, чуть оттягивая выглаженную ткань. Хайтам тихо выдыхает, поддается навстречу и все-таки дает себя коротко поцеловать, хотя поцелуй выходит смазанным, и Кавех попадает губами скорее в уголок рта, в щеку. Но и этого достаточно, чтобы поднять Кавеху настроение. Эта школа, как тюрьма. Но он здесь с ним. *** Школа устраивает несколько-дневные каникулы в начале декабря в честь празднование иконы Божьей Матери «В скорбех и печалех Утешение». Большая часть детей уезжает, но Кавех остается в школе – его мама сейчас в больнице, так что за ним некому уехать. Как оказалось, Хайтам тоже остается в школе. - Бабушка не хочет, чтобы я лишний раз тратил силы и деньги на дорогу.  Поясняет он, чища себе мандарин. Они в комнате Кавеха, потому его сосед уехал. За окном падают крупные хлопья снега, заметая дорогу и оседая на голых ветках деревьев. В общежитие, как и на всей территории школы тихо, очень тихо и очень умиротворенно. Осталось не больше двадцати человек из всей толпы учащихся и те, по большей части, засели у себя в комнатах, готовясь к скорому концу полугодия и началу новогодних праздников. Хайтам протягивает дольку мандарина и Кавех ловит ее ртом.   - Еще полгода, и мы выпустимся отсюда, - говорит он, проглатывая дольку. Хайтам согласно мычит. Они собрались в комнате, совершенно одни, для конкретной цели, хотя и не обговаривали это вслух. Вряд ли у них получится еще раз вот так вот остаться наедине до праздников. Кавех тянется за поцелует первым, потому что понимает – из Хайтама инициатор такой же, как и прилежный христианин. Он нащупывает недоеденный мандарин в чужих руках и откладывает его на прикроватную тумбочку. Хайтам отвечает на поцелуй моментально, будто только этого и ждал и нет в его движениях больше той неуверенности и скованности – сейчас шанс быть застуканными понижался почти до нуля. Это прибавляло уверенности. А еще желания. Прикосновения становились ярче, ощутимей и от того намного – намного приятней. Кавех тянет руки к груди Хайтама, коротко царапает короткими ногтями ключицы, получая в ответ тихий возмущенный стон. Кавех улыбается в поцелуй, вжимает Хайтама в стену, к которой была приставлена кровать, шарит руками у него под футболкой. Кожа у Хайтама светлая, а еще мягкая, но живот он машинально напрягает, когда Кавех проходится по нему раскрытой, прохладной ладонью. Но стоит Кавеху двинуть ладонь чуть ниже, как ее перехватывает рука Хайтама. Тот разрывает поцелуй и тихо проговаривает: - Я в первый раз… - звучит это почему-то загнанно. Кавех тихо прыскает и припадает губами к ключицам Хайтама, оставляя мокрые поцелуи: - Я тоже, - у него это выходит с коротким вздохом, полным энтузиазма и нетерпения. Это ведь, совсем не препятствие. Кавех действует по наитию. Он так много представлял этот момент, что теперь остается только выбрать, как и откуда начать. Хайтам нервно выдыхает, когда рука Кавеха все-таки скользит в штаны, сжимает его выпуклость через трусы. Он чуть прикусывает ключицу. Хайтам шипит и оттягивает Кавеха за отросшие волосы: - Не кусайся. Ответом ему еще одно сжатие руки в штанах. Хайтам вздрагивает и сжимается весь, откидывая голову о стену. Шепчет: - По Твоей, Господи наш Иисусе Христе… милости помоги мне… - Хайтам, нет, ты не посмеешь. -…укроти необузданную страсть мою к прелюбодеянию… - он не заканчивает, начиная тихо смеяться. - Молитвами здесь уже не помочь, - отвечает Кавех и мягко толкает Хайтама на подушки. Хайтам послушно опускается спиной на простыни, коротко облизывается и протяжно, глухо простанывает, когда Кавех садится у него между ног и спускает штаны вместе с трусами. Головка члена наливается красным, течет и Кавех – Кавех еще ни разу не чувствовал такой уверенности в том, что делает. Он опускается, проводя языком вдоль длины, на что слышит, как Хайтам шумно втягивает воздух ноздрями. Он запрокидывает одну ногу себе на плечо и коротко целует головку, поднимая глаза, чтобы уловить выражение лица Хайтама. Тот прячет лицо в изгибе локтя и дышит быстро-быстро, сжимая одной рукой простыни под собой. Кавех улыбается – и берет в рот, помогая себе рукой.  Ему невероятно хочется запустить руку себе в штаны, но он лишь сильнее раздвигает свои ноги, стараясь ослабить давление трусов на член. Хайтам непроизвольно дергается вверх, заставляя Кавеха взять глубже и тот послушно расслабляет горло, позволяя члену скользнуть дальше. Он сжимает между пальцев яйца, а другой рукой тянется в ладони Хайтама, что нервно сжимает простыни. Член с пошлым хлюпом выскальзывает изо рта Кавеха, когда он отстраняется и кладет руку Хайтама себе на затылок: - Уверенней. И давай без молитв. Хайтам коротко усмехается, выглядывая из-под сгиба локтя. Надавливает на затылок Кавеха, и тот без лишних слов снова берет в рот. Молитвами здесь и правда уже не помочь. Хайтам кончает спустя несколько минут, откидывая голову на подушку и напрягаясь всем телом. Кавех придерживает того за живот, а затем с хлюпом отстраняется, облизывая губы. - Я сейчас полезу целоваться. Говорит Кавех, подтягиваясь вверх, к Хайтаму. Тот протестующе мычит, отбиваясь от Кавеха обмякшими после оргазма конечностями. - Боже, Кавех, фу. Не смей, - говорит он, но в щеку себя чмокнуть все-таки позволяет. *** Позже, через полгода они все-таки закончат школу. И тогда, больше ни одна церковь не услышит их молитв.