ВОЛЧИЙ МЕТОД

      – …Сереж?       От усталости уже цветные черти, радужные птицы перед глазами в экрана компьютерного мерцании хороводом дурным – и Сережа в глаза пальцами их сильнее вдавливает. Промеж ушей звон гулкий – оглушающий. Кажется: глаз стекло треснет скоро и искры покатятся, к ебеням совсем все с рельс полетит и…       Пиздец.       Сам в неопределенный момент перестает понимать, что происходит, как-то себе даже неожиданно осознавая, что какое-то время уже сидел не шевелясь, не дыша почти, не двигаясь, ничего не видя – просто глазами в точку одну уткнувшись, в серое пятно на серой стене – в этой конуре-квартире все серое, все выгоревшее, все – не свое: пока еще; и даже вечер ало-оранжевый лета медленно разгорающегося ярче тут ничего не делает; и голос родной, по родному хрипло-тихий, больше кожей чувствует, чем слышит.       – А?       На Олега взгляд задирает, через силу от центра тяжести несуществующего отрываясь – и не может в улыбке дурацкой не растечься; совсем все за секунду забывает – даже то, что секунду назад не додумалось, не дочувствовалось, в голове не перемололось.       – Ты чего?       – А я что?       – Все нормально? Ты минут пять просто в стену смотришь…       – Да… Вспомнить пытаюсь…       Вспомнить – чтобы сделать уже, блять, и забыть: заказ хоть и разовый, но серьезный и – помимо нулей на счет сейчас, – в перспективе дать еще может очень много; сделать сразу нормально и забыть – как-то извернувшись, все уместить в несколько дней, чтоб быстрее все, хоть срока еще неделя и вообще – впереди еще все лето – и без института, без нервов перманентно от напряжения звенящих, без разрывания себя на части – чтобы с Олегом подольше просто рядом быть, и чтобы с учебой все не просто хорошо, а отлично, и чтобы остальное все было как надо, и вообще – сколько этих заказов еще будет, и...       – Ты бы хоть на минуту прилег… Нельзя же в таком темпе... И так долго. У тебя уже мозг, наверное, как двигатель запорожца работает.       – Главное, чтоб не как жигули.       Работы еще очень и очень много – вот прям дохуя, – и в монитор смотреть уже не то, что больно – противно, а еще вечером, почти уже уснув, так привычно с Олегом в одно сплавившись, обнявшись в неразделимое привычное что-то, в голове все так идеально – как будто уже готовое, – со стороны откуда-то сверху и чуть левее увиделось: вся структура кода, идеально как по нотам разложенная, уже с готовой тестировкой, да что там, по харду протестированная – и в полусне-полуяви все без ошибок с первого раза было, все сработало, все запустилось.       И еще было: одна деталь особенная; идея, которую точно никак ни при каких условиях забыть нельзя, то, без чего все по пизде пойдет.       Было; а теперь же…       Пиздец, блять.       В память заглянешь – как в темную воду окунешься: руки не ловят ничего, а что-то вчера ведь точно осенило, что-то настолько простое, что глупо кажется – как раньше не додумался, как на черном экране редактора не увидел? Что-то настолько простое, что гениально – вот прямо перед глазами закрытыми серым на черном светилось несколько строчек кода, деталь ускользающая, озарение снизошедшее – как все проще и лучше сделать, совершенная комбинация, и...              И все, блять, а все, приехали, а надо было раньше.       Мысли какие-то путаные, беспорядочные, одна за одной как рыба снулая брюхом кверху всплывают из темной глубины сознания; мыслей так много, целый косяк перемешавшийся нестройный – и все не те; чувствует: нужная вот-вот совсем рядом, но в потоке символов бессмысленных как невидимая.       Все уже заебало – заебало одно и то же, работа вся эта заебала, но на новое что-то – другое, – нет сил, а не делать старое – скучно. Кажется сразу: пусто становится, как будто отняли то немногое, что по-настоящему приносит счастье – так чувствует.       Даже моргать уже тяжело становится, в монитор смотреть невозможно совсем, под черепом боль напополам голову раскраивает – боль такая, что в голову себе хочется пять раз подряд выстрелить, и Сережа просто снова в стену залипает взглядом расфокусированным; но перед глазами опять то же самое плывет – код недописанный, работы еще дохуя – бо́льшая половина, – а дедлайн уже скоро вообще-то, подумаешь, неделя всего, и вся эта работа, контора эта шарашкина, цирк заебавший, и деться некуда из капкана, на самого себя поставленного, и…       – Тебе отдохнуть хоть немного надо… Ты же сгоришь так, Сереж. Ты во сне еще код не пишешь?       Как кот потревоженный сонный – на звук-движение реагирует, взгляд не отводит: Сережа за Олегом, не отрываясь, глазами следит – как он ближе подходит, рядом, к столу прислонившись, в сантиметре останавливается, как голову к плечу клонит, в свете закатном как в нимбе волос примятый ежик отросший – руки помнят их мягкость; смотрит ласково, весь в черном домашнем на сером фоне кажется самым ярким, что в мире вообще может быть…       Кажется? Да так и есть.       – Только не смейся, ладно? Уже и во сне пишу… – Лицо ладонями ограняет, глаза трет опять, на Олега сквозь пальцы смотрит, щурясь, – и как раз вчера меня осенило. Только вот что именно – я никак не могу вспомнить.       Олег смотрит долго, молча, не моргая, медленно в улыбке дурацкой расплывается – и Сережа уже даже не пытается придумать что-то еще – Серый, ну договаривались же, что ты не будешь перегружаться, – в свое оправдание…       Помнит: если волк молчит – лучше его не перебивать.       – Сереж. Так дела не делаются, а если и делаются, то не так и… Тебе однозначно надо отдохнуть… – По скуле, по щеке, аккуратно, касаясь едва, прядь выбившуюся за ухо кончиками пальцев, кончиками пальцев по контуру лица. – Хоть как-то отвлечься и… – В груди свистеть начинает от того, как к руке он ластится. – И чтобы вспомнить что-то, знаешь, говорят, надо вернуться в то место, где…       – Типа, метод локусов?       – Не знаю, какие там лотосы… У меня свой метод.       И пока Сережа опять не придумал что-то свое очередное гениальное, быстрее, чем бы словами он выстрелил как всегда – Волч, ну это же не шутки, это работа, у меня все-таки серьезная задача, мне за это должны хорошо заплатить, я должен, скоро все изменится, – пуленепробиваемо правильными, просто наклоняется к нему резко, целует его, аккуратно, нежно, за шею, за плечо прихватывает, другой рукой к себе ближе тянет, из-за стола поднимая, к себе жмет, по спине, по лопаткам сверху-вниз.       Рубашечный хлопок под ладонью мнется, ползет, задираясь, Олег рукой по голой коже раскрытой ладонью каждый сантиметр, поглаживая, по спине выше-ниже, за поясницу в себя вдавливает, сам к столу наощупь плотнее, чтоб край острый в бедра врезался больно...       Не отпускает, не давая брыкнуться, когда Сережа оттолкнуть пытается, обеими руками плечи комкает, ногтями впивается, – не в серьез, а больше играясь; Олег знает: будь действительно по-настоящему что-то не так – убил бы даже со связанными руками.       И если все еще не убил, через поцелуй не прокусил глотку, душу с концами не вытянул, сердце не вынул – то и не…       И все равно выворачивается; из рук совсем чуть-чуть выпутывается, едва-едва выгибается, голову к плечу клонит, ухмыляется, губу так по-блядски прекрасно закусывает, из-под ресниц смотрит косо...       Физически чувствует: кровь у обоих у них нагревается.       – Такие у тебя, значит, методы? – По щеке возле уха губами тянет, на ухо шепчет, за мочку зубами цапая – так, чтобы еще горячее стало.       – А ты что-то имеешь против? – И бедрами к бедрам Сереже притирается, по плечам, по груди гладит, ниже ладонями по телу стекает медленно, каждый сантиметр прощупывая. Чувствует ослепительно ярко: обоих их от искры одной распалило, подожгло, вот-вот так полыхнет, что ослепнуть можно. Крышу рвет: через ткань температуру тела его чувствует, чувствует пульс заходящийся кончиками пальцев. Ладонями медленно с плеч на спину, на поясницу, ниже, сжимая, тиская, слишком медленно…       И у самого, кажется, сердце об ребра изнутри шарахает по инерции – резче к себе притягивает, притираясь, сам об него всем телом трется, за шею хватает, снова губами губы ловя: так, что Сережа всхлипывает невыносимо тихо.       Уже сам к Олегу тянется, обеими руками путается, виснет на нем, рукам тянущим поддается, под руки подставляется, сам его хватает рвано, беспорядочно – где рук длинны хватает, к себе еще до невозможности ближе сквозь одежду мешающую, от стола до постели пять шагов всего – даже памяти не надо, тело само помнит.       Даже памяти не надо: на пятом шаге Сережу подхватывает, на последней четверти шага не давая ему коленки подвернуть об край кроватный, за поясницу, за спину в себя вжимает, сам коленом в поверхность, извернувшись неудобно, ступает, проваливаясь – так, что оба они падают, но падать недалеко и совсем не больно.       Совсем не больно: ребрами один об другого стукаются, будто сквозь кожу и мышцы сердцами друг друга касаются; Олег Сереже руки руками находит, пальцы переплетает, над головой вдоль и вверх по постели переплетенными протягивая – а он уже и не сопротивляется даже вида ради…       Ну почти.       Целует-кусает настойчивей, цепляя зубами, языками сталкиваясь, всем телом выгибается, за талию обеими ногами обнимая, пахом притирается так невыносимо сладко, что Олег скулит почти, почти до крови его кусает.       И почти завыть готов, когда Сережа, руками по рукам ослабевшим скользнув, из-под тела почти выворачивается, с себя почти скидывает, коленом в бок вворачивает – не больно совсем, а больше неожиданно.       Почти.       – Сереж… – Олег сверху собой плотнее в матрас вжимает, в губы, выдыхая, по губам языком ведет, по трещинке в середине нижней. – Знаешь… – От привкуса крови едва ощутимого голову сносит.       – М-м-м… Не знаю… – Но по телу рукам параллельно все равно гнется, подставляясь; чувствует: сил дурных теперь столько стало, что кажется – нет ничего невозможного.       – Так вот знай… – Руки ему одной своей зажимает, кисти в ладони как раз. – Волк никогда… – Другой рукой по подбородку, по шее, ниже, ключицы очерчивая, ниже грудь в рубашечном вырезе царапая, пальцами удары сердца расходящиеся чувствует. – Никогда не укусит лежачего, – по груди, через хлопок тонкий ниже, бедрами между ног раздвинутых притирается, – не укусит лежачего, если… – Ладонью под рубашку задравшуюся, чтоб наконец кожи голой снова коснуться, на животе кожа гладкая, трогал бы и трогал, мышцы под ладонью как жгуты. – Если он не пытается… – Губами по губам мажет, касаясь едва; едва дышать может: руке совсем горячо становится, когда под резинку, под белье, пальцами поглаживая, проскальзывает. – Если он не пытается встать.       И за член напряженный всей ладонью с нажимом прихватывает, в кольцо ладонь сворачивая, вниз от головки до основания ведет; Сережа на выдохе едва слышно почти скулит, – низко, гортанно, – пиздец как выносит от такого Олега.       Руки из захвата слабого выкручивает – он и не держал ведь даже серьезно, – за шею хватает, губами в губы голодно, глубоко сразу, кусаясь, зализывая, обеими руками-ногами путается, на себя тянет, чтоб сверху он полностью лег, навстречу ему выворачивается, ноги шире раздвигает, в пояснице прогибаясь.       Прогибаясь, поддаваясь рукам: Олег за талию, за поясницу широко раскрытыми ладонями, кончиками пальцев по выпирающим нижним ребрам, под поясницу одной рукой, другой раздевает наощупь, пальцы вслепую проскальзывают мимо пуговиц; на себя, приподнимая, Сережу тянет, от губ оторваться не может.             Рубашку совсем заполошно на скорость через голову с него прочь, волосы путаются, перед глазами всполохи рыжие; от тумана в голове или пряди перемешавшиеся – Олег не понимает и не пытается, тянется снова ближе, снова в поверхность Сережу за плечо валит, ладонями от плеча по шее, по ключицам, по груди, соски цепляя, с нажимом в пальцах медленно прокручивая...       Сверху на него смотрит – оторваться не может: залюбовывается.       По груди, по ребрам, по животу, пальцами росчерки бледные оставляя, ниже тянет, пальцами согнутыми за резинку спортивок цепляет, в глаза Сереже смотрит, дыхание задерживает…       Сердце спотыкается и подпрыгивает, когда он бедра рукам навстречу приподнимает, позволяя себя совсем раздеть.       Олег с него сразу вместе с бельем тянет – медленно, слишком медленно, с оттяжкой, чтобы резинкой зацепить член, – не глядя в сторону швыряет; только на Сережу смотрит, не моргая, до цветных чертей, радужных птиц перед глазами – как колени он перед ним раздвигает, показывая, какое у него между ног все от возбуждения порозовевшее, кровью горячей налившееся; ерзая, подползает ближе, цепляет руки руками, к себе тянет…       Олег и сам к нему тянется; кожей, всем телом чувствует его дыхание срывающееся, и кажется даже – своим сердцем его сердца стук лихорадочных чувствует.       Натрогаться не может: от коленок согнутых по бедрам вверх до торчащих тазовых, оглаживая, широко живот ладонями накрывает и ниже тянет, Сережа всем телом навстречу вскидывается, лежать спокойно не может, руки Олегу царапает, цепляет, тянет на себя, к себе…       – Ты меня совсем замучить хочешь? – Хрипло, низко, прямо в губы, не целуя, просто касаясь; и бедрами вскидывается так, чтобы членом задеть член...       Мало.       – Ты и сам с этим прекрасно справляешься... – Кисти обе его в постель вжимает, сверху собой плотней вдавливает, трется с силой, по-настоящему, так, как хочется, чтобы искры из глаз. – Да и кто кого еще…       И целует так, как хочется: медленно-медленно, с чувством, аккуратно, глубоко, языком оглаживая язык, небо цепляя, задевая зубы зубами, каждую секунду невыносимо ярко ощущая, как по всему телу дрожь мелкую.       И языком глубже, развязнее, руки Сереже отпускает, пальцами талию, бедра тискает, в пальцах плоть упругую мнет, в ушах от возбуждения свистит уже, сейчас пар повалит и совсем резьбу сорвет.       Руками по бедрам ниже, треугольники тазовых торчащие поглаживая, и дальше, по члену кончиками пальцев, по головке мокрой, крайнюю плоть оттягивая, по стволу размазывая, вверх-вниз-вверх, по уздечке, снова по головке, по самому мокрому, самому чувствительному; завыть-заскулить хочется от ощущения, как под пальцами еще влажнее становится.       Завыть-заскулить хочется: Сережа руками неверными дрожащими через силу в стороны разные их друг от друга; как может быстро с Олега футболку вверх и прочь тянет, но быстро не получается, руки подворачиваются, путаются; в четыре руки перепутанные хоть как то – полностью все, сразу комком куда-то вверх и вбок, плевать…       И телами голыми наконец так, как надо – так, как действительно хочется, – переплетаются друг с другом, путаются, один об другого трутся: кажется – искры сейчас посыплются.       Сережа за шею, за плечи Олега хватает, по плечам и ниже, ногами за поясницу, волной выгибается, так, чтобы членом по члену, чтобы смазку их смешать – на животе совсем мокро, между ног совсем горячо.       Еще горячее становится, когда Олег под ухом, под челюстью за шею одними губами прихватывает, как-то невыносимо сладко языком и зубами касается; по шее, по ключицам и ниже, за сосок цапает почти больно, – больше сладко, чем больно, – ниже цепочкой из поцелуев-укусов…       К животу губами и языком жмется, дыханием обжигает, языком и губами ниже ведет, языком и губами по члену медленно вниз-вверх-вниз-вверх, губами головку мокрую обхватывает, по уздечке кончиком языка движением слишком медленным, чувствуя, как на языке мокрее становится…       Пиздец.       За талию, по животу, по бедрам, под бедра обеими ладонями медленно, за бедра, сжимая, приподнимает, на член ртом медленно до середины надеваясь, языком по стволу поглаживает вдоль; во рту солоно от смазки становится, в голове туман такой, что совсем ничего не видно.       По члену, по всей длине языком широко вдоль от головки, венки очерчивая, до основания и ниже, по яичкам, в рот оба втягивая, ниже, по промежности языком оглаживая; Олег Сереже по бедрам ведет по внутренним сторонам вдоль до коленок, за коленки прихватывает, пополам его складывает, чтобы коленками он в грудь собственную вжался; к себе как хочется, как надо изгибает...       Выпрямляется над ним, смотрит – вдохнуть боится: как ноги он себе пол коленками, локтем обхватив, держит, подставляясь, как ноги у него едва заметно подрагивают, как по члену между ног зажатому капля прозрачная течет, как сфинктер непроизвольно сокращается. Кажется: если еще раз просто к нему прикоснется – в ту же секунду кончит.       И все равно ладонью к нему тянется, не может натрогаться; себе член у основания пережимает, перебирая по яйцам, другой рукой Сереже по бедру медленно проводит, наклоняется к нему ближе, языком широко по кольцу мышц сжатому, по промежности, по яичкам и обратно, ниже, по входу, язык напрягая, кончиком поглаживая, кончиком надавливая, широко разлизывая, плоть под языком такая горячая, что кажется – обжигает.       Олег перед ним ровнее, ниже опускается, рукой руку, коленки сжавшую, гладит, сильнее – глубже, – складывает его, опять к нему языком прикасается, медленно, с силой, внутрь входя; совсем дуреет, чувствуя, как Сережа на языке сжимается, слыша, как стонет-скулит он протяжно, ерзает, бедрами навстречу придвигая, как…       Как в трансе: всего его хочется – зацеловать, вылизать, закусать, затрогать…       И трогает – где дотягивается, как выгнуться может, руками и языком, кожей к коже…       Не сопротивляется, когда Сережа за руки, за предплечья, за плечи цепляет, отрывая, к себе тянет, сам навстречу тянется, заласканный, размазанный.       – Я однажды напишу заявление в прокуратуру на твой рот… – Голос у него такой хриплый, такой невыносимо пронзительный, что у Олега внутри все сильней дрожать начинает. – Это незаконно, Волков, знаешь?.. – За лицо, за скулы двумя руками дрожащими, целует глубоко, жадно, за шею берет, удержаться пытаясь, руки не гнутся, дрожат, губы дрожат, весь он как один текущий комок дрожи; в губы губами и языком, целует влажно, глубоко сразу, больше лижется, чем целует, в поцелуй стонет, чувствует руки сильные кажется по всему телу сразу…       Спиной по памяти в матрас падает, вслепую рукой смазку, утром брошенную, нащупывает, другой рукой Олега отпустить не может – а он и сам следом тянется, прикасается так невыносимо, – кричать хочется, – флакон забирает не глядя…       Целует сначала долго, медленно, глубоко, язык языком лаская – так, что чувствует, как внизу живота все в узел горячий скручивается.       По груди Сереже, по ребрам, по талии ведет ниже, медленно, на ощупь на пальцы смазку давит, наощупь по пальцам, по промежности, по входу растирает и пальцы вставляет мучительно медленно, сдерживаясь, по одному, внутри поглаживая, сгибая, другой рукой по бедру дрожащему, по внутренней стороне перебирая, гладит.       Не моргая, забывая вдох сделать, на Сережу до под веками сухости режущей смотрит – как на каждое движение мизерное вздрагивает он едва-едва, по лицу дрожь невесомая как над водой рябь, как затыкает он себя двумя руками, чтобы не кричать слишком громко, руке навстречу выгибается, на пальцы сильнее насаживаясь...       И потом, когда сверху на него ложится, всем телом его тела дрожь эту невыносимую чувствует – и входит тоже медленно, осторожно, по колену, по бедру, по талии вверх до груди ладонью тянет, выше, за шею, за скулы гладит, ладонью над головой ему упирается, глубже медленно толкаясь...       Пиздец.       Кончиком носа по щеке мажет, губами губы находит, неловко, смазано, в поцелуй выдыхает воюще, глубже, резче толкается, – быстрее, сильнее, – сверху ложится, полностью собой накрывает, лицом Сереже в шеи изгиб жмется, губами кожу прихватывает, руки его со своими путает, все быстрее бедрами двигает; выгибаясь, дыхание перехватывающее губами с губ ловит, на двоих одно дыхание…       Олег назад отклоняется, приподнимаясь, отлипает, замедляется, выходит почти полностью, медленно прогибаясь, до основания вставляет, назад медленно и снова обратно, резче, глубже, полностью…       И еще раз. И еще.       Так, что Сережа на каждое движение вскрикивает, запоздало губы закусывает, тише старается быть – пронзает до костей, насквозь, в самое сердце; сердце заходящееся в горле в ушах чувствует.       Один к одному синхронно тянутся, наощупь, как слепые, ослепленные; Сережа Олега целует беспорядочно – губы, скулы, щеки, – руки с руками путает, к себе совсем невыносимо близко снова тянет, снова чтобы сверху лег – и он рукам поддается, сверху все телом ложится, с собственного ритма сбиваясь, совсем быстро двигается…       И чуть не воет, в голос стонет громко, когда Сережа, как-то особенно сладко сжавшись, – так, что Олегу кажется – все тело электрическим разрядом прошивает, – всеми конечностями обхватывает, всем телом приклеивается, силой своей ебанутой невероятной переворачивает их, сверху ровнее, ерзая, вздрагивая, усаживается, член рукой в себя направляя, опускается медленно…       Пиздец; так – что искры мерцающие из глаз снопами.       И двигается тоже медленно, едва ли на сантиметр приподнимаясь, рукой Олегу в грудь упирается, от напряжения вены натянутые канатами до локтей, другую закусывает – чтоб в голос не заорать: каждый сантиметр чувствует, чувствует, как все внутри тянет, сжимается непроизвольно – так невыносимо сладко, так горячо, что плоть до костей прожигает.       Олег по бедрам напряженным его обеими руками от коленок вверх гладит, выше, за ягодицы тиская, прихватывает, сжимая.       На плечах, по шее, по горлу губ касания беспорядочные чувствует – и сильнее шею гнет, подставляясь, чтоб зубами он как хочется; в волосы ему руку путает, другой по спине вдоль, по пояснице, по бедрам, хватая, тиская, царапая – руки сжимаются судорожно.       И – обеими руками крепко за талию, за поясницу, за бедра хватает с нажимом, поддерживая, когда выпрямляется он, отрываясь, совсем бешено двигается – Олег бедрами в едином ритме вскидывается, чтоб глубже, дышать уже совсем не может…       Изогнувшись, полуприподнимается, губами и языком в изгиб шеи Сереже вжимаясь влажно, его по себе изгибает, бедра его на себя вздергивает резко, животом от члена его влажное чувствует…       Мелькает перед глазами ослепительная электрическая дуга; прошивает насквозь – Сережа всем телом вздрагивает, Олегу плечи пальцами комкает, сверху на него, на руках не удержавшись, валится, воет, скулит уже не сдерживаясь, совсем сильно на члене сжимается; все тело судорогой сладко сводит.       …А потом и сам не понимает, сколько: лежит – еле вдохнуть может; космос внутри черепа с бешеной скоростью вертится, перед глазами закрытыми плывет все – и это не просто голова кружится, это весь мир, по инерции взрывом раскрученный, вращается.       Щекой, виском Олегу в шею, в плечо жмется, по плечу ведет слабо, сердце его-свое слышит – больше чувствует, чем слышит; подняться совсем нет сил – совсем размазало, только одно желание ослепительно яркое – вот так единым неразделимым целым лежать.       Рукой Олегу под плечо, под руку, обнимая, лицом в шею ему плотнее жмется, выдыхает весь кислород несгоревший, в себя полные легкие тянет запаха родного – спокойно, легко…       Глаза закрывает, под закрытыми веками черное беззвездное небо; Сережа в него всматривается, вслушивается: в тишине залипшей свист в ушах кажется слишком громким, и не до конца понятно – это в голове пустота долгожданная прозрачная повисла или просто слишком громкий кулер компа невыключенного с открытой страницей текста: тест весь сделанный из какого-то собачьего языка, строчки символов, слова оборванные, точки-запятые-тире-скобки, скобками все порезанное на квадраты, нули-единицы, не всем видимый смысл…       Не всем вообще хоть немного понятное нечто, целое полотно черточек-точек, минное поле, на строки разлинованное. Не всем – но не тем, кто знает, куда целиться, чтобы все сломать.       Вот оно. Деталь, весь день ускользавшая. Снова – озарение. Вот, что хотел сделать: сделать, чтобы система непробиваемой стала.       Как молнии разряд, все тело прошивший, удар дефибрилляторный, аж подкидывает, – надо записать хоть где-то, пока опять не…       – Все хорошо? Куда ты так… – Олег от неожиданности не вздрагивает, просто за секунду как пружина – выучка армейская, намертво за два года в тело впаянная – всем телом напрягается, полукасанием скользящим – шея – плечо – лопатка – центр спины, – придерживает бережно, чтобы еще хоть секунду цепь их электрическую не размыкать.       – Я вспомнил, Олеж, и пока опять не… – Опять накрыло вдохновение совсем ебанутое безумное: быстрее надо успеть сделать, пока горит…       Но касания бережные останавливают: касания нужнее; и рядом, с бедер скатываясь, с Олегом падает, ноги с ногами путает, бедром его оба накрывая, лицом к груди притирается; совсем невыносимо до дрожи тепло становится, когда в ответ он обеими руками обнимает, сам изворачивается, чтобы сильнее – плотнее, – кожей к коже.       – Если снова вспомнил – уже не забудешь, даже если очень сильно захочешь и постараешься… Ты не забыл, если вспомнил.       – Ты вот откуда нахватался всего этого?       – Волк кринж не пишет… Волк живет кринжем. И кстати, Сереж…Ты над чем так упорно работаешь, что даже во сне код пишешь?       – Ну… Как тебе сказать.       И правда – как просто вслух словами сказать о том, что иногда сам только двоичным кодом, только комбинациями символьными выразить не можешь, только букв оборванных потоком даже в голове своей думаешь, как будто и правда: мозг – не двигатель запорожца, а ядерный реактор или квантовый суперкомпьютер?       Но это, конечно, слишком круто – что-то такое про свои интеллектуальные способности думать…       Наверное.       – Скажи как есть, – по виску, по затылку, по волосам рассыпавшимся гладит, прядь длинную, в свету оконном совсем огненную, на палец накручивает.       – Это все по большому счету одна механика… Типа, ноль-один-ноль… И никакого творчества там быть не может. На входе имеем техзадание, по нему пишем алгоритм по правилам, задаем переменные, вводим постоянные и на выходе получаем… Когда как. – Быстро говорит, вдохновленно, разгораясь, сбиваясь, через раз в моменте вдруг осознавая, что на часы бесконечные эту лекцию развести может. – Разное получаем. Иногда хуйню, иногда шедевр. Иногда все сразу работать начинает как задумано, иногда несколько дней копаешься, ошибку ищешь – почему вот эта или вот та хуйня не открывается и не переводит туда, куда надо… Но я придумал, как все сделать быстрее, проще и в перспективе… Ну короче… Точнее даже не я придумал, а…       И – за секунду шальная мысль, как по голове задроченной обухом топорным, аж опять на месте подкидывает; на Олега, на локте приподнимаясь, сверху и чуть сбоку смотрит, себе поверить не может: на самом-то деле не придумал, не новое что-то открыл, а просто скомпилировал две разные функции…       Не что-то свое уникальное создал…       И без разницы, что раньше так никто не делал. Да?..       – Нет, Сереж, ты… – В лоб целует, по волосам, по спине ладонью до бедра нежно, к себе обратно ближе притягивая, успокаивая. – Не ищи у змей сиськи…       – Что? – Дурость абсурдная тем сильнее смех выбивает, что такая внезапная; от смеха на секунду задыхаясь, Сережа забывает даже про секундное в себе разочарование.       – Что? Так в Мексике говорят… И нам с тобой обязательно туда надо будет когда-нибудь съездить. Так вот… Все сделал именно ты, если раньше до этого никто не додумался… И не надо себя обесценивать, Серый. Ты делаешь больше, чем достаточно… Только вот ты так и не сказал, над чем именно голову ломаешь целый день.       – Придумать-то придумал, и это самое кое-что особенное, и как раз вчера, когда мы уже легли…       – Я понял… И как, точно все вспомнил как оно было?       – Похоже… Похоже, да.       – Вот видишь… Значит, мой метод работает.       От любви к нему бесконечной грудь изнутри распирает, дыхание перехватывает; Олег Сережу к себе ближе жмет, сам, изгибаясь, к нему ближе жмется, губами беспорядочно по лицу, по волосам, за всполохами – пламя ночного пожара, – совсем ничего не видит.       Голова тяжестью наливается, на шее ровно совсем не удержать, вниз клонится, и Сережа Олегу к плечу виском жмется. Сердце тюбинги реберные проломить уже не пытается, просто – горит: спокойно, тихо…       Хорошо.       Тепло.       Так невыносимо до мурашек тепло от осознания, что Олег его – со всей хуйней, загонами, перепадами, гениальностью, безумием, – действительно по-настоящему искренне бесконечно всеобъемлюще всем своим волчьим сердцем…       Любит?..       Любит.       Почти уже засыпая, почти уже провалившись в черное теплое благостное ничто уже не видит перед глазами строки кода недописанные, вообще ничего не видит – и уже точно уверен, что опять не забудет эту очередную идею утром – и на пятом ударе сердца выдыхает наконец спокойно.       Одно только покоя не дает, как сквозняк теплый, ползущий по ногам голым.       – Олеж…       – М-м-м?       – А про Мексику… Ты серьезно?       – Конечно, – кое-как криво-косо, полувыворачиваясь, на них одеяло натягивает, снова Сережу близко-близко жмет, сам к нему, по нему выгибаясь, жмется, так – чтобы лицом к лицу. – Конечно серьезно… Обязательно съездим. Когда-нибудь.       – Надеюсь, это не будет связано с твоим очередным контрактом.       – Нет… Точно нет. – По скуле, по лицу, пряди перебившиеся назад убирая, глазами в глаза – такие кристальные, что аж фиолетовые. – Нет, мой хороший. С этим покончено. Я пока буду перебиваться… Чем-нибудь. Голодать и на улице жить не будем, обещаю, и… Я тебя не оставлю. Тем более – вот запустишь свою соцсеть, раскрутишь… Это же такое… Охренеть какое будет, Серый! И как ты, глава крутой корпорации, без телохранителя?       – До этого еще…       – Но это ведь точно будет… Придумал уже название?       – Да… Да. Вместе…       – Вместе, – С губ шепот его неслышный сцеловывает, плечо рукой широко накрывает: в груди так звенит, что чувствует – все у них будет: и прекрасная Россия будущего, и Италия, и Мексика, и весь огромный мир – и тот, и этот…       Вместе.