Тишина после отбоя

Казарма уже спала. Отбой прозвучал давно, дневальный проходил мимо их спальных, проверяя по списку, но Максим не спал. Он лежал в полной темноте, уставившись в потолок, который не видел. Он думал о ней. О Полине Сергеевне. Он не имел права. Ни как кадет. Ни как мальчишка. Ни как вообще кто бы то ни было. Но каждый раз, когда она входила в класс, он ловил себя на том, как перехватывает дыхание. Как тело замирает. Как сердце падает — куда-то глубже, туда, где не должно было ничего биться. Макаров был не из тех, кто говорил. Он копил. Терпел. Старался быть сильным, и от этого ломался сильнее. Сегодня он снова не выдержал. В душевой, когда все уже спали, он достал то самое — старое лезвие, с засохшими краями. Он не делал этого каждый день. Только когда казалось, что сердце больше не держит. Порез неглубокий. По запястью, ближе к локтю. Где никто не заметит. Где не видно под рубашкой. Тепло. Щиплет. Успокаивает. Хоть немного. Он обмотал руку платком. Привык. Ушёл в казарму. Лёг, дышал тяжело. Как будто что-то внутри хотело вырваться наружу. “Если бы я мог просто сказать ей...” Но он не мог.

***

Класс пустел. Окна мутнели от раннего мартовского солнца, а воздух тянулся тяжёлый, как вата — не от жары, а от чего-то другого. От усталости. От напряжения. Максим сидел за последней партой. Голову опустил, локти прижал к столу, пальцы сжал так, что костяшки побелели. Он писал. Что именно — не знал. Слова лезли, но не складывались. Внутри — шум. Глухой, как в тумане. Сердце билось быстро, не в такт дыханию. — Макаров, — голос Полины Сергеевны прозвучал не как обычный оклик. Он был мягким. Почти неслышным. — Останься на минуту. Он кивнул, не поднимая глаз. Что-то в её тоне пробрало до мурашек. Не строгость. Не контроль. Что-то совсем другое. Остальные разбрелись. Синицин хлопнул дверью. Тишина вернулась в класс. Она подошла ближе. Молчала. Он чувствовал её шаги, её дыхание. Оно было ровное, но будто чуть быстрее, чем обычно. — Максим, — она повторила, теперь чуть ближе. — Покажи руки. Он вздрогнул. Голос — мягкий. Но не даёт выхода. — Зачем? — Просто покажи. Он замер. Мир сжался. Комната, стены, стол — всё отошло на второй план. Осталась только она. Её голос. Её взгляд. Необратимый. Медленно, будто каждый жест ломал его изнутри, он потянулся к манжетам рубашки. Долго. Неуверенно. Пальцы дрожали. Когда ткань отогнулась, тишина стала звенящей. Полина не сделала ни звука. Только посмотрела. Долго. Порезов было много. Старые — бледные, как нитки. Новые — свежие, едва подсохшие. Некоторые были закрыты тонкими пластырями. Криво. По-мужски. Через силу. Максим сидел, опустив взгляд, сжав зубы. Он готовился к крику. К обвинению. К отвращению. Но ничего этого не было. — Больно? — спросила она почти шёпотом. И не про порезы. Он не сразу понял. Потом кивнул. Слабо. — Когда не режешь — больнее, — выдавил он. Её рука легла на край парты. Не касаясь его. Но достаточно близко. — Почему никто не видит, кроме меня? — Я не хотел, чтобы видели, — честно. — Но ты… ты всегда видишь. Она долго молчала. Потом тихо села на соседнюю парту. Сложила руки в замок. — Это всё из-за меня? Он резко поднял голову. Глаза — красные, воспалённые, будто не спал ночь. А может, и не одну. — Нет. И… да. Я не знаю. Ты — как запрет. Как боль, которую не выбросить из головы. Она не отвечала. Смотрела на него — с болью, с тревогой. Но не со страхом. — Максим. Это не то, что можно исправить одной беседой. Но я здесь. И я тебя не боюсь. Он засмеялся — коротко, резко. Почти истерично. — Бояться нужно не меня. А того, что со мной внутри. Она осторожно взяла его руку. Ту самую. С порезами. — Если ты научишься не делать боль себе — это уже будет шаг. Маленький. Но твой. Он смотрел на их руки. На её пальцы. Тепло. Трепетно. По-настоящему. — Ты ведь всё равно уйдёшь. Как все. — Не сейчас, — твёрдо. — Не пока ты вот так. Он ничего не сказал. Только закрыл глаза. И в этот раз — слёзы пошли. Настоящие. Без крика. Без слов. Она осталась рядом. Просто сидела. Не касалась больше. Просто — была. И для него это было всё.