четырежды должник.

серые глаза — рассвет, пароходная сирена, дождь, разлука, серый след за винтом бегущей пены.

      Ойкава заливисто хохочет, повисает на плече Ушиваки, непонятно чего хочет вообще добиться этим, хлопает со всей силы ему по спине, но тот даже глазом не моргает — а рука-то у Тоору мощная.       — Вот это ты пошутил сейчас, Ушивака, я в восторге, — до сих пор не может отсмеяться Ойкава и чувствует, как взгляд Вакатоши становится тяжелее с каждой секундой. Пора бы сворачивать лавочку.       — Не понимаю о чем ты. И я серьезно.       Тоору лишь осекается, переводит внимание куда-то в сторону, на деле обращаясь в свои мысли. Какие к черту отношения? То, что Ойкава по приколу пару раз засосал Ушиваку в десна — не дает право Ушиваке раскидываться такими… Что это вообще? Предложение? Ну, видимо, не у всех все в жизни по приколу происходит.       — Нет, знаешь, у меня есть уже парочка вариантов, — и почти не врет, — и они будут гораздо лучше, чем ты, глупый Ушивака.       Высовывает язык, что-то мычит, поддразнивая, пока у Вакатоши нервно подрагивают желваки на лице. Да с таким, как Ойкава, можно и вправду свихнуться, да растерять всю свою невозмутимость. С концами растерять. А у самого Ойкавы вообще нет инстинкта самосохранения, он даже назад не отбегает. Ничего не боится. Знает же, что его никогда и пальцем Ушивака не тронет.       — Каких вариантов?       — Вот именно это меня в тебе и бесит, — вздыхает Тоору. — Ты всегда все в лоб говоришь, спрашиваешь, и совсем не умеешь играть в интригу!       — Не люблю такие игры.       — Скучный ты, — машет рукой Ойкава и уходит. Зачем только вообще пришел сюда?       Провожают его лишь темно-оливковые глаза, которые всегда напоминают отчего-то насыщенный и серый цвет.

черные глаза — жара, в море сонных звезд скольженье, и у борта до утра поцелуев отраженье.

      Ойкава откидывается на спинку кровати, весь взмокший, капельки пота стекают со лба, заливают обзор, он пытается отдышаться — понимает, что невозможно. Катастрофически не хватает воздуха в комнате, но вставать с кровати слишком лениво, так и помрут они здесь с запертым окном.       Хаджиме все же заботливо приоткрывает окошко. Свежий воздух спасительно обдает тело, Тоору судорожно вздыхает.       — Черт, как классно, — блаженно произносит и закатывает глаза в удовольствии.       Трахаться с Иваизуми классно, думает Тоору. И совсем не думает, что в мыслях на этот счет у самого Иваизуми в голове. Он как-то даже и не спрашивает. Не интересуется. Ему просто классно — и все на этом.       У Хаджиме такие сильные крепкие руки, которые немного грубовато, но все же нежно — прикасаются, обводят очертания тела, невесомо трогают ребра.       — А кто мы друг другу? — так неожиданно спрашивает, Тоору лишь успевает подавить в себе недовольный смешок.       — Ты действительно сейчас об этом хочешь поговорить?       Хаджиме лишь многозначительно хмыкает и отворачивается. У него такие темные глаза, что аж близко к черному. Поглощающие в себя бездонные омуты — смотреть можно бесконечно.

синие глаза — луна, вальса белое молчанье, ежедневная стена неизбежного прощанья.

      — Дурачок ты, Тобио-чан, — хихикает Ойкава, забирая из его рук мороженое. Шоколадное, в рожке, любимое.       — Почему это?       — А тебя че не попросишь — все сделаешь. Собачка такая, только без поводка.       Кагеяма смотрит в ответ и не понимает, о чем речь. Вот правда — не догоняет, и все. Да он всегда так, наверное. Почему собачка, почему без поводка? Легче задуматься уже дома, в одиночестве, и не прерывать моменты с Ойкавой своим безудержным мыслительным процессом, что заставляет ржавые шестеренки противно скрипеть. Не может он отвлекаться от своих размышлений точно так же, как и не может отвлекаться от Ойкавы.       — А это плохо? — уточняет все-таки, аккуратно так.       — Слушай, не знаю даже, — тянет Тоору, слизывая стекающие по вафле капли. — Ну, наверное, больше да, чем нет. Для тебя, конечно.       И все равно Тобио ничего не понимает. А что плохого для него в том, что он выполняет несложные просьбы своего любимого человека? Подумает, обязательно подумает, только потом, не сейчас. Не может отвлекаться.       — Завтра встретимся? — наивно предлагает, хотя и так знает ответ.       — Может быть, может быть.       У Кагеямы теплые синие глаза, у которых и в самом деле невероятный притягательный, приятный цвет. В них смотришь и думаешь о бескрайнем спокойном небе, в котором ни единого облачка. Хотя, кто знает, куда прячет эти облака сам Тобио.

карие глаза — песок, осень, волчья степь, охота, скачка, вся на волосок от паденья и полета.

      — Клещей кормить хочу! — все фразы, которые выдает Суга, а выдает он их частенько, всегда заставляют простоять в ступоре хотя бы приличных секунд пятнадцать.       — Каких клещей? — но Тоору уже не удивляется, привык, давно еще.       С Сугой всегда интересно хотя бы потому что Суга и сам не знает, что же он такого натворит через условные полчаса. Непредсказуемый, безбашенный, выползший хрен пойми откуда, но там явно было весело, там его и научили всему тому, что генерирует Коуши в своей голове и выкладывает действиями.       Он тащит его в какое-то широкое поле, умело плетет красивые венки из первой попавшейся в руку травы, рассказывает про древние обычаи диких племен, предлагает уехать далеко-далеко на север и жить в ледяной хижине — Ойкава согласен в эту минуту на все, настолько сильно умеет Суга завлекать на всякую чушь.       — А ты вообще думал о будущем?       И такая неожиданная серьезность в голосе. Конкретно от Суги всегда пугает. Тоору всю жизнь бежит от этой серьезности, и ему так не нравится размышлять о чем-то поистине глубоком, таком философском — иначе собственную жизнь и не назвать. Всю жизнь бежит, чтобы его тут припечатал подобным вопросом именно Суга, с которым он как раз-таки и бежит?       — О каком?       — Ну, о нашем, — Суга надевает ему на голову венок и ждет ответ.       — У вас на этой неделе общий прикол какой-то?       И Суга ничего не понимает, смотрит лишь на него странно как-то, а кажется — знает же, черт, все равно. Все он знает. Глаза у Суги карие, в них пляшут черти, манят к себе, и никогда не затихают. Напоминают лишь о том, что можно до конца своего пути заставлять кровь бешено переливаться глухими ударами в сердце.

нет, я не судья для них, просто без суждений вздорных я четырежды должник синих, серых, карих, черных.

      Ойкава даже не представляет, что делать со всем этим, да и надо ли. Все так разом наваливается, хотя было сильно уж предсказуемо и ожидаемо — каноничный финал подобных сцен. В сериалах так, в книгах, в фильмах, в песнях, да везде. Одно и то же.       Но что непривычно — ощущать свою растерянность. Тоору давненько не бывал в таком положении. Обычно он задает ритм отношениям, а вдруг все разворачивается не в благоприятную сторону. Пора же когда-нибудь взяться за голову, правда?       Лучше для них всех будет, если Ойкава просто напишет четыре последних смс-ки. Кратких, без поэзии, он все равно не сможет. Так и вправду будет лучше. Пострадают немного, все пострадают. Тоору ведь к каждому из них испытывает определенные чувства.

      как четыре стороны одного того же света, я люблю — в том нет вины — все четыре этих цвета.