Эспрессо на заправке...

— Как вы относитесь к Олегу Шепсу? — сообщения проносятся перед глазами блядской абсолютно нескончаемой вереницей — спасибо, хоть что-то выцепить удаётся. Все-таки плохая идея была выходить в прямой эфир из машины — но тот, кто не делает несколько дел одновременно — не висит на верхушке всех возможных «топов» — и это Владислав усвоил прочно. — К Олегу отношусь прекрасно, — Череватый равнодушно смотрит на дорогу, отхлёбывая энергетика из жестяной вызывающе-желтой банки. Блять, лучше б кофе купил на заправке. Тот хоть немного, но позволяет не чувствовать себя выжатой половой тряпкой. Тот хоть немного, да прибавляет желания жить — и не угандошить к Толиной маме этих ебучих «экстремалов», перед ним движущихся со скоростью тридцать километров, блять, в час! — Как я могу еще к нему относиться? — чернокнижник не лукавит, совсем не лукавит. Удивительно, но его дружба с «Алехом» в последнее время была действительно «бурной» — несмотря на многолетние с первого взгляда неустранимые противоречия. С «бейби-Шепсом» было ненапряжно, комфортно, кайфово — и Череватому казалось, что этот хитрый кудрявый засранец когда-нибудь затащит его «заколлабиться» в баньку. Лицо Владика скривилось в ехидной, чуть мрачноватой усмешке. Загнули это они с Анатолием, загнули конечно. Перегнули. Только глупо и откровенно лукаво уже было не признавать, что ни с кем из своих коллег-экстрасенсов он не мог, а главное, не хотел общаться настолько близко — за исключением, разве что, одного человека. Точнее сказать, одной. Невидящий, будто окостенелый взгляд впивается в оживленное, почти не подающие признаков жизни шоссе. — Вообще, я ко всем отношусь прекрасно, — молодой человек опускает голову вниз, желая хоть чем-то руки занять, желающие рассказать так неуместно много. Спасибо, что хоть гладкая поверхность руля не позволяет забыть, что он находится здесь, в салоне собственного авто, в две тысячи двадцать пятом. Спасибо, что хоть она спасает его от неминуемого трагического погружения — падения в тот далёкий, злоебучий, трижды проклятый двадцать второй — когда он, сука, был так странно по-настоящему, не человечески — дьявольски счастлив… На лицо все же пробивается вымученная, ностальгическая улыбка. Вспоминать — невъебически больно. Ну, а как не помнить такое? Как без памяти, практически с первого взгляда влюбился в красивую статную темноволосую женщину с глазами цвета печали и уходящего за горизонт августа? Как отчаянно, жестковато, нежно-нежно владел ею в первый раз — больше всего в жизни опасаясь того, что он может стать последним? Как грубо, горячо, неудержимо брал ее снова и снова — в её маленькой занюханной студии, в дорогих, кричащих роскошью и пороком отелях, в вылизанном до блеска туалете павильона, где проходили съёмки «Реванша» — под смеющеся-возмущенные заявления женщины, что он «конченный, блять, дурак» — и она непременно отыщет другого… — Но связь ни с кем не поддерживаю, — собственные слова корябают, хлещут наотмашь, даются практически через силу — через боль, которая заставляет буквально трещать по швам и терзает лицевые нервы блядским неконтролируемым тиком. Правый уголок губ не выдерживает, подёргивается, а нижнюю челюсть выкручивает нечеловеческий, совсем не-мужской спазм. Голос дробится, срывается. Кажется, еще чуть-чуть и чернокнижник разрыдается — словно тряпка какая-то, словно ебанный малолетний пиздюк, не сумевший выпросить у матери крутую новомодную игрушку, которая за каким-то хуем есть у соседского мальчика. Череватый усмехается, вновь устремляя взор на дорогу. Глупо, цинично, кажется, абсолютно несравнимо. Но абсолютно, до невозможного, блять, подходит. Ведь вел он себя как последний мудак тогда — да и сейчас вести продолжает. Ведь знал же всегда, что Изосимова — шикарная, харизматическая, до чертиков сексуальная баба — которая может без труда найти себе кого посолиднее, «попушистее», посвободнее. Что может так просто и с улыбочкой объявить, что «все кончено» — подкрепив свои слова до жути обидной, не имеющей никакого отношения к пройденному Владиславом испытанию тройкой. — Тебе отдохнуть надо, миленький, — заботливо, теперь уже точно по-матерински назидала-советовала колдовка, заботливо поправляя ему рубашку на последнем «готическом зале». — С женой побыть, с сыном. А там, глядишь, вся дурь из башки-то и выветрится — ее глаза смотрели спокойно, мудро, глубоко — будто записывали на подкорке что-то невидимыми, стойкими, нестираемыми годами чернилами. — Поймёшь, может, что они — и есть твоя жизнь. И что не все вокруг тебя, точно планеты вокруг Солнца рождены вертеться… — Тем более, сейчас перерыв. Надо нам всем друг от друга отдохнуть, — и Владислав верил. Что за лето Ангелина как следует отдохнет от его, возможно излишне навязчивой компании. Что Ангелина как следует заскучает по нему за это время — а он, быть может, сумеет отвыкнуть — и, быть может, всё-таки последовать ее вполне себе неплохому совету. Как бы ни было больно. Как бы не было обидно. Как бы не было отчаянно, нестерпимо жаль — себя и времени, потраченного на пустые, местами жестокие, иллюзии — попытки взять то, что, на самом деле, никогда не могло ему принадлежать… Оп! Кажется, один из идущих впереди «экстремалов» наконец прибавляет ход. Значит, следует двигаться дальше. Значит, следует «жать» на педали «газа» — увереннее, энергичнее, живее. Значит, следует заехать вечером в знакомый цветочный ларек — да купить в супермаркете рядом такой большой, до чертиков соблазнительный «киндер» — который непременно вызовет улыбку на лице любимого сынишки. И это непременно будет стоить всех сладостей мира. Стоить жизни. Возможно, даже смерти. Стоить того, чтобы хотя бы попытаться забыть эту невероятную женщину — пусть впереди его ждут еще тысячи съемочных дней и миллионы искушений с глазами уходящего за горизонт августа… А пока впереди — май. «Эспрессо», который он непременно купит на следующей заправке. И, возможно, даже легендарный поход с Олегом в баню — которую, он все-таки очень сильно любит…