Дихотомия

      Красный. Красный. Синий. Красный. Луч. Заплётка. Заплатка? Красный.       Кожа шипела, распадаясь на атомы. Люди не должны расплываться так. Он полагал. Он не помнит, чтобы так было раньше. Впрочем, он в целом не помнил того, что было раньше. Неактуально.       Кривая линия. Отросток. Чёрный. Красный. Красный. Сабо.       Авада Кедавра.       Зелёная искра на кончике палочки подсказала ему, что он произнёс это вслух.       Разве у него не забирали палочку? Он не был уверен. Казалось, должны были. А это его палочка вообще?       Гарри замер, зацепившись рукой за перила лестницы в доме на Гриммо. Рука с палочкой не была его. Или была? Должна была быть.       — Знаю! — прорычал он. — Знаю я, знаю, знаю, знаю! Отъебись!       Он бил по перилам, что есть мочи, складывая буквы в одни и те же слова. А затем вцепился в собственные волосы, даже не заметив, как отбросил прочь чью-то волшебную палочку. Он соскользнул, словно бы тело его разом всех сил лишилось, и сжался на ступени так, словно мог превратиться в пару грязных носков. Вырывать волосы — помогающе. Каждый волос — один крик. Одна мысль. Одна фраза. Он лишается мыслей. Он сам себя мыслей лишает. Лишает. Лишает. Лишает. Ли-       Он закричал.       Было ли это тем, чего они все хотели?

***

      Сегодня один из редких «хороших дней». Что ж, очевидно, учитывая, что я пишу это. Ты могла бы и сама догадаться, не так ли, Гермиона? Но, в любом случае, пока этот «хороший день» не закончился — а он может закончиться и через час после его начала, я это знаю, я знаю, — я хочу сказать тебе всё, что имеет значение. Во-первых, я, конечно же, хочу выразить свою благодарность. Тебе. Рону. Всем Уизли вообще. Я…

***

      — Это то, чего вы хотели, твари?! Нелюди! Ублюдки! — он вопил, надрывая горло, пока его удерживали даже не заклинанием — руками. — Я умер за вас, умер! А вам всё мало, проклятые твари!       Его втолкнули в знакомые двери. Гриммо, 12. Они проникли даже сюда. Это было ожидаемо. Предатели… Ничтожные предатели. Что мог он противопоставить этой своре?       — Пожалуйста! На здоровье! Уничтожьте и это! Мне для вас, мрази, ничего не жаль, а то вы не знали! Он прав, он был прав, я ведь знал, знал же, идиот…       Он раскачивался из стороны в сторону, зная, что нигде в этом мире не осталось ничего для него. Что нет места, где он был бы в безопасности. Что нет в живых человека, которого бы заботила его судьба. Снейп был таким. Гарри его проклинал, а Снейп, в итоге, был единственным, кому было не плевать на него. Кто не использовал его.       — Святой. Святой. Святой. Я не буду. Я сказал, что не буду. Я больше не маггл, — шептал он себе под нос, пока не заорал вдруг что есть силы: — Да пошёл прочь!       — Гарри, — слышалось тихим и хриплым где-то под толщей воды. Когда пришла вода? Её так много… Ему нечем дышать. Он знал, знал, что они не задумали ничего доброго. Решили его утопить. Почему не сжечь, в конце-то концов? Почему именно вода?       Он отплевывается, как может, но это всё без толку — вода везде, вода повсюду, он ей дышит, он ею живёт. Он под ней умирает.

***

      …Я хочу сказать, что мне даже представить трудно — невозможно — скольких усилий это стоило каждому из вас. Я не понимаю, не в силах понять, чем заслужил такую бесконечную, непобедимую, несомненную преданность. Спасибо. Спасибо каждому из вас. За то, что вы есть. За то, что вы были именно в моей жизни. И за то, что не исчезли из неё, даже когда это казалось единственным возможным исходом.

***

      — Это не поможет. Ничего не поможет, — он смеялся. И смеялся. И смеялся.       — Это и впрямь пугает, Герми, — «шептал» Рон, искоса поглядывая на Гермиону. Гарри его слышал, конечно же слышал — он отнюдь не глухой. Что бы с ним ни сделали, но слуха ещё не лишили. Спасибо Мерлину и на том.       Гарри засмеялся громче прежнего. Пугает? Отлично. Бойся, ублюдок. Бойся так, как боялся по имени Волдеморта называть, нет, бойся даже сильнее, отрыжка гиенья, мусор человечества. Пугает его, ха! Три раза ха! Удивительно, что он ещё способен чего-то бояться после всех тех подлостей, в которых погряз с головой. После всей этой грязи.       Гарри сплюнул ему в ноги. Хотелось бы в лицо, конечно. Жаль, попросту не достанет. А может и хорошо — за попадание в лицо ему досталось бы куда жёстче. Они уже отобрали у него всё, что могли, сказал бы он. Но Гарри отлично знал — всегда есть, куда хуже. Рон будет рад забрать у него щитовидную железу. И селезёнку. А Гермиона — он знал — только и ждёт момента отобрать почки и сердце.       — Оно ещё бьётся, твари. Не вытащите. Не победите. О! Ха!       Его рот истекал кровью. Он плевал её вместо слюней с каждым произнесённым словом. Он помечал ею каждый миллиметр когда-то своего дома.       — Я бы попросил. У меня руки связаны, ты тупой? — прошипел он.       Женский хрупкий вздох размножился тысячей паттернов, разлетелся скопами птиц пестокрылых, размозжился красиво и феерично, как может ещё только мозг при столкновении с пулей.       Вот же твари… Гнилые, гнилые твари… Им всё мало. Кровь по лодыжку, а им всё мало. Монстры. Чудовища.       — Чудовища. Чудовища. Монстры. Чудовища. Умрите.

***

      …Это был трудный путь. Я думаю, для вас даже больше, чем для меня. На глаза, честно сказать, сами собой наворачиваются слёзы, когда я пытаюсь подумать о том, скольких усилий вам это стоило. Сколько потерь. И зазря. Всё зазря, Гермиона. Ты же и сама это понимаешь, не так ли?       Я не помню этого чётко, но хоть что-то мелькает. Они говорили, тут не исправить. Это даже смешно. Магглы справляются лучше, да?       Я чувствую, как начинаю терять нить. Себя. Я обязательно допишу. Я продолжу завтра. Где «завтра» — это, конечно же, не совсем буквально. Давай дождёмся следующего «хорошего дня», хорошо, Гермиона?

***

      Красный. Синий. Портвейн. Красный. Красный. Желчь. Опята.       Как он мог забыть? Ничтожество. Ничтожество. Ничтожество.       …жество, — выводит он криво и неразборчиво на стене. Это был маркер. Он помнил. Это называлось маркером. Он нашёл его. Нашёл — значит приобрёл. «Ничтожество» — росчерком по дряхлым обоям. По мрамору. По старинному дереву. Он пишет.       «05».       Пишет снова — «05».       «Май» — выводит, царапая.       Ногти кровят. Он не помнит, в какой момент начал писать ими. Не то чтобы ему было дело до этого. Ему становится легче дышать, когда голоса экстраполируются. Стены говорят с ним, стены — не голова. И это приятно. Это свободнее и спокойнее. Стены кричат гораздо реже. Они — спокойнее.       Гарри вдыхает. Он в порядке. Он не знает, что с ним происходит. Но сейчас — прямо сейчас — он в порядке. Он снова победил.       Он промывает ладони под ледяной водой и вытирает их о собственную одежду. Та грязная, но ему сейчас не до того. Поднимается трепетно-настороженно по ступеням — он победил в бою, но не в войне, — и возвращается к единственной до сих пор запертой надёжнее возможного двери. Та была необыкновенным подарком свыше — он не мог пройти сюда, пока не «остынет».       Садится за стол. На нём всё те же листы. Он ещё не закончил.       …Волшебно не то, что во мне обнаружилась магия. Волшебно то, что в моей жизни обнаружились вы. Никогда, знаешь, не замечал в себе эпистолярного таланта, но неожиданные ситуации всегда пробуждают в нас неожиданные стороны, не правда ли, Гермиона?       Я не могу сказать, сколько минуло времени. Дней? Недель? Месяцев? Может быть, лет? Ты знаешь, я давно не смотрюсь в зеркала. А время — исчезло, растворилось проклятой солью в моём разжижевшем разуме. Ты найдёшь ответ, я знаю. Но не скоро, Герми. Очень не скоро. И пока ты так старательно его ищешь — ты даже не замечаешь, как угасаешь на глазах. Как растворяешься, подобно времени самому. Не нужно. Правда, не стоит. Есть просто то, что делать нет смысла. Может быть, есть просто те, кто не рождён для того, чтобы жить. Это нормально. И если даже мне с этим нормально, тебе уж точно не стоит портить всю свою судьбу из-за этого.       Расслабься, Миона. Я люблю тебя, ты же знаешь? И Рон тебя любит. Да и я Рона, конечно же, люблю. Мы втроём — мы прошли через невозможное. Мы совершили невероятное. И на этом, знаешь, лимит чудес просто исчерпан. Не серчай на это. Куда важнее радоваться тому, как много таких чудес выпало на нашу долю. Плакать из-за того, что в этот раз чуда не случилось, как-то слишком, не находишь? Нельзя быть слишком жадными, Гермиона. Жизнь прекрасна такой, какая она есть. И мир тоже. Они восхитительны именно такими — несовершенными, порою грязными и жестокими, а порой — невообразимо прекрасными и во всех смыслах волшебными. Течение жизни — не то, что может контролировать человек. И это нормально. Так и должно быть. А то, представь себе только, каким был бы мир со всеми этими Волдемортами, если бы человек и впрямь мог так много?       Что должно произойти, то и произойдёт. Чему случиться до́лжно, того не избежать, Гермиона.

***

      — Да завали ты своё ебало, гнильё! — он вопил, вцепившись в свои волосы, ударяя что есть силы лбом по стенам. — Завали, завали, завали!       — Это второй. Держи его! Инкарцеро! Чёрт.       Гарри рвётся из очередной ловушки. Дамблдор. Дамблдор подстроил всё это, он знал. Понял это давным давно. Проклятый старик даже из могилы играет с его жизнью, как со скрипкой, руководит каждым его шагом так, словно он не больше, чем марионетка. Дааа… Дамблдор хотел этого с самого начала. А то как же! Герой сделал своё дело, герой должен уходить.       Гарри рвётся, разрывая кожу на собственных руках. Мир утопает в серебристо-буром. Он кусает кого-то. Он не знает, кого. Но это и не важно. Все здесь — враги. Не осталось давно уже никого, кто врагом бы ни был. Так что кого бы он ни укусил — всё к лучшему. Так вам, гниды. Мрази. Уёбки первосортные.       Серебристо-бурый расползается по глазам. Он знает — с минуты на минуту из них выползут змеи. Он готовится к боли. Его от локтя прошивает огнём. Опять прокляли, прокляли, твари. Огонь разгоняется прямо по венам, поджигая его изнутри. Магию ему давно выжгли, теперь вот пытаются выжечь жизнь саму — кровь, несущую кислород прямо к пока ещё бьющемуся сердцу. Он пытается сжать зубы крепче, но те расслабляются сами собой.       Гарри рычит. Гарри не издаёт ни звука. Гарри едва слышно мычит.       И не надоело им ещё измываться? Насколько же сумасшедшими садистами нужно быть, чтобы столько времени, столько проклятого времени наслаждаться его мучениями? А он ведь молил, умолял их раньше. Ползал в ногах. Скулил, отказавшись от всякой гордости. Лишь бы только прекратили… Лишь бы остановили все эти пытки.       Его сердце воспламеняется.       Его глаза закрываются.

***

      В эти редкие дни и моменты я понимаю, что без вас умер бы много раньше. Даже если мы забудем о школьных годах — в таком состоянии без вашей помощи я едва протянул бы несколько дней. Спасибо. Правда, спасибо. Могу догадаться, ты, Гермиона, даже совершила не одно преступление, лишь бы достать для меня те маггловские лекарства. Что же поделать, если у нас всё оказалось немного иначе? Это не то, на что мы в силах повлиять, моя дорогая подруга. Мой драгоценный свет. Моя героиня и спасительница. Теперь — достаточно. Ты постаралась достаточно. Твоих усилий — достаточно. Ты уже сделала больше, чем можно вообразить. Хватит себя корить. И Рону тоже не давай делать подобного. Хотя на его счёт я, конечно, волнуюсь немного меньше. Он парень толковый, отходящий, устойчивый. Рон может и не так умён, как ты, но иногда, согласись, он оказывается самым мудрым из нас троих. Самым проницательным. Я вижу это по его глазам. Я знаю — он понимает.       Улыбнись, Гермиона. Не трать сил на слёзы — и без того потратила предостаточно. Этого хватит, милая. Правда, хватит. Тебе больше не нужно превозмогать и превосходить собственные пределы. Этого достаточно. Выдохни. Не вини себя. И других. Не ищи виноватых — их нет. Помнишь? Это просто жизнь.       Я люблю тебя. И буду любить всегда. С тем, как много каждый из вас настрадался, уверен, дальше ваша жизнь будет становиться всё лучше и лучше, пока не превратится в само совершенство. Наслаждайся этим совершенством, хорошо? Если не сможешь ради себя, то ради Рона. Если же не сможешь и ради него — сделай это ради меня. И… Только прошу: не заходи туда первой. Дай другим разобраться хотя бы разок за всю твою трудную, полную испытаний жизнь? Хотя бы здесь позволь себе это — не брать на себя лишней ответственности. Не заходи.       А теперь… И тебя я, конечно же, люблю, Рон, дружище. Ты уж береги её, нашу нежную, договорились? И сам не тони. Дальше путь только наверх, понял? Обязательно передай остальным мою бесконечную благодарность. А вместе с ней — тихую, семейную любовь.       Последняя точка вышла немногим жирнее, чем ему хотелось бы.       Гарри улыбался. Он был поглощён каким-то непривычно тихим и нежным спокойствием, счастьем. Умиротворением. Целую вечность не ощущал подобного. Да и ощущал ли когда-либо вообще?       Было ли ему грустно теперь? Может, разве что немного. Такая, приятная грусть, как будто бы ностальгия — что-то похожее. Но не более. Он не чувствовал злости, не желал проклинать судьбу или мир. Не ощущал в груди разбитого сердца, не мнил реальность жестокой. Он отпустил это всё. Давным-давно отпустил. Что ему сохранять и давать всему этому гнить где-то внутри?       Это был не побег, не отчаянный шаг и не крик в пустоту.       Это был просто выбор. Осознанный и размеренный. Выбор — не больше. Как выбирают порою хлеб — белый или может быть чёрный. Как выбирают, пойти в этот день в футболке или всё же в толстовке. Как выбирают кино на вечер. Просто выбор.       Лезвие или верёвка?       И то, и другое, конечно, болезненно и довольно проблематично как для тех, кто зайдёт сюда после, но иных реализуемых вариантов у него особо и не было. Как будто кто-то позволил бы ему достать яд.       Гарри улыбается нежно, тепло. Голоса в голове сейчас едва лишь слышны — спорят о чём-то где-то на фоне. Ему от этого почти что смешно.       Лезвие или верёвка?       Он выбирает.       Верёвка.