Моя любовь, Inamorato

      В этой комнате, в отличие от других уже посещенных полупустых помещений первого этажа, вещей оказалось слишком много. Все три глухих стены были словно одним большим шкафом, на полках которого помимо бесчисленного множества книг кто-то хаотично расставил разные статуэтки, рамки с семейными фотографиями и дипломы. У большого окна располагалась длинноногая узкая тумба, на которой в необычных позах застыли две огромные статуэтки лошади и слона, а меж ними громко ворчали старые часы с позолоченным корпусом.       Послышался какой-то суетливый шум. В библиотеку вернулся парень, что встретил и сопровождал нового обитателя особняка. Молодой человек улыбнулся, убрал телефон в карман и извинился за доставленные неудобства, сославшись на срочное дело в компании. Он приметил, с каким интересом новый работник смотрел на книжные полки, что были так равнодушны ему самому.       – Минги много читает, как и его отец. – Пояснил он. – Он абсолютно равнодушен к аудиокнигам, а до всех событий был равнодушен и к их электронным вариантам. Как я и говорил, тебе иногда придется читать ему.       – Это не проблема – мне нравится читать. – Парень покосился на книжные полки. – Книг так много!       – Если беспокоишься об обилии книг, то волноваться не о чем, – сообщил сопровождавший его парень. – Мы с Минги сделали во всем доме небольшую классификацию, чтобы было проще ориентироваться. Везде есть пометки. Я дам тебе все необходимые бумаги, Юнхо.       Юнхо кивнул, отводя взгляд. На каждой полке действительно были наклеены тонкие длинные бумажки с аккуратными ровными надписями.       В центре просторной комнаты Юнхо ощущал себя лишним посреди всей этой дышавшей ему в спину напыщенной роскоши. Он нервно сглотнул и окинул взглядом помещение. Дорогая, похожая на антиквариат мебель, позолоченные буквы на корешках коллекционных изданий книг. Его внимание привлекли обтянутые изумрудным жаккардом четыре кресла и два дивана, по центру комнаты. На низком столике с зеркальной поверхностью стоял свежий пышный букет алых цветов, словно срезанный утром, рядом лежали газеты, и стоял графин с водой, окруженный стаканами.       – Ах, цветы! – Парень улыбнулся, указывая заинтересованному обстановкой Юнхо на кресло. – Присаживайся! Что ж, в твои обязанности будут входить и они. Минги любит цветы из сада у дома, так что следи, чтобы садовник и флорист всегда срезали новый букет, еще до того, как старый завянет. Букеты должны стоять тут, в библиотеке, в спальне на втором этаже и в его кабинете. Флорист у нас забывчивый, так что напоминай ему. В доме очень уж много цветов и растений.       – Хорошо, – промямлил Юнхо, вжимаясь в спинку кресла. – Я запомню.       – Сын садовника, наш флорист, будет помогать тебе. Можешь обращаться к нему по любому вопросу. Я работаю вне дома, но ко мне тоже можешь обращаться. Если будет время, я помогу. – Парень взглянул на наручные часы. – Думаю, Минги уже заканчивает. Я проверю его, а ты пока посиди тут. Будь как дома, Чон Юнхо.       – Хорошо, господин Пак. – Юнхо кивнул.       Пак подошел к двери в другом конце комнаты и постучал три раза, прежде чем войти. Чон же принялся рассматривать библиотеку. На каждой полке, которых было слишком уж много, ютились в плотном ряду книги. На разных языках, старые, новые, детские, взрослые, научные, публицистические. Их было так много, что Юнхо не знал, за что можно зацепиться.       В библиотеку свет проникал без проблем – четвертая стена была почти одним большим окном. За ним было видно большое крыльцо с белыми низкими балясинами и широкой лестницей, что вела на задний двор к продолговатому небольшому пруду у сада. Через приоткрытую дверь был слышен фонтан в центре пруда, а легкий летний ветерок гонял из стороны в сторону белый тюль, что цеплялся за большую бронзовую статуэтку лошади на тумбе. За окном мелькнул человек. Затем еще один. Они тихо говорили о чем-то. Юнхо показалось, что этими людьми, судя по лопатам и граблям, были садовник и его сын.       Чон вернулся к креслу. Особняк во французском стиле напоминал ему локации из всех тех иностранных сериалов и фильмов, что он смотрел. Раньше Юнхо даже казалось, что таких построек мало за пределами Европы. Он уже работал на богатых людей, но никогда не бывал в таких домах. Роскошь особняка смущала его, хоть и была так призрачно романтична. Юнхо улыбнулся, подумав о том, что хозяин такого дома должно быть вампир и ему нужен верный фамильяр, а не сиделка.       – Вам нравится тут? – Незнакомый хриплый голос застал Юнхо врасплох.       Он вскочил с кресла, поправил рубашку и поклонился.       – Да. – Выпалил парень. – Тут мило!       – Что ж, тогда давайте-ка поговорим.       Перед Чоном стоял высокий молодой мужчина в просторной белой рубашке из атласа и обычных серых джинсах. Юнхо отметил, что они с новым работодателем были примерно одного роста, похожей комплекции и, кажется, одного возраста. У молодого мужчины была бледная кожа, очень красивое лицо, острый нос и приятная добрая улыбка. Однако взгляд его был грустный, какой-то мутный, и казалось, парень смотрел куда-то еще. Ну, точно – вампир!       – Вы будете мне не сиделкой, – сообщил мужчина, садясь в кресло рядом. – Сонхва уже, надеюсь, рассказал, что мне нужен помощник, поскольку мое зрение сильно упало за последнее время. Вам будет необходимо печатать за меня, помогать следить за домом и совсем чуть-чуть оказывать помощь Сонхва. Я старомоден, так что осваивать новые технологии не спешу.       – Хорошо, господин Сон. – Юнхо прикусил губу. – Я предупрежден о своих обязанностях.       – Только одна просьба, – Сон ухмыльнулся, – постарайтесь стать мне другом, господин Чон. Я не кусаюсь!              Юнхо ощущал неловкость. В большом богато обставленном особняке он чувствовал себя маленьким потерявшимся ребенком. Минги все больше напоминал ему вампира из подростковых романтичных фэнтезийных книг. Он сидел в своей спальне целыми днями и оживал только к позднему ужину. Сначала он не спешил давать новому помощнику работу, лишь иногда беспокоя того звонками по мелочам. Первое время все, что делал Юнхо, сводилось к работе сиделки: помочь подняться в спальню или спуститься в кабинет, помочь с подготовкой ко сну. Сон, казалось, не доверял новому человеку, иногда позволяя себе грубость и резкость.       Из всего великолепия старого особняка Юнхо предпочитал именно выделенную ему маленькую спальню в левом одноэтажном крыле. Это было самое скромное и скучное крыло, украшенное скуднее и проще остального дома. Оттого оно так полюбилось Юнхо, не привыкшему к витиеватым позолоченным узорам и французскому налету во всем. Среди всей красоты и роскоши, что мгновенно приелась глазу, ему нравились только пышные свежие букеты в изящных пузатых вазах с ручками.       Все вокруг навеивало Чону скуку: пейзажи, навсегда запертые умелыми руками в размашистые мазки и увесистые рамы, портреты незнакомых ему европейцев, мебель из дорогого дерева и оббитая дорогими тканями, сотни статуэток, ваз, бюстов. Первый этаж из-за огромных помещений казался пустым, пусть и изобиловал деталями. Пустота была наполнена слежавшейся тишиной и окрашивалась эхом всякий раз, стоило кому-то ступить в нее. Мимолетные мгновения, проведенные на первом этаже, выматывали Чона.       В библиотеке и в своей небольшой просто обставленной спаленке он ощущал себя куда комфортнее. Скука в них была не так заметна и короталась с помощью книг. В гордом одиночестве Юнхо проводил почти все свободное время – Минги предпочитал запираться в своем кабинете и спустя месяц.       С другими обитателями дома отношения складывались хорошо: садовник Чон и его сын Уен оказались веселыми и добрыми людьми, милая экономка Пак оказалась матерью Сонхва, а рассудительный повар его отцом. Помимо них в доме появлялись еще люди, то сторонние помощники по дому, то люди из компании Сона. Но даже так, в доме, наполненном людьми каждый день, холодная, одинокая и мрачная пустота была ощутима.       «Вы все скрашиваете мое одиночество», – напоминал Сон каждый совместный ужин.       Ужины Сон Минги устраивал в большой просторной столовой, окна которой выходили в другую часть красивого обильно цветущего в теплый период года сада. На поздние трапезы собирались все проживающие в доме: Минги, всегда сидевший во главе стола, Сонхва и Уен, что сидели рядом с ним, экономка, садовник, повар, а теперь и Юнхо. Это был единственный прием пищи, ради которого хозяин дома покидал свои насиженные места. Обед Юнхо всегда приносил в заставленный наградами и заваленный бумагами кабинет, завтрак в небольшую уютную спальню, перекусы в библиотеку.       Так еще одной любимой комнатой Чона стала столовая. Из ее арочных окон в пол было хорошо видно не только сад, но и горы, покрытые густым вечнозеленым лесом.       Выучить или запомнить предпочтения нового работодателя оказалось просто. Старомодный и довольно прагматичный Минги адаптировался к новой компании лишь спустя два месяца. Тишина между ними окончательно рухнула, и тихие непринужденные разговоры медленно заполняли дом, смывая неловкую фамильярность. Юнхо много читал вслух, наполняя своим присутствием все пространство вокруг Сона. Минги внезапно стал интересоваться помощником и даже хвалил его за красивый приятный голос.       Минги совершенно привык быть погруженным во тьму. Глаза, уже почти ничего не видевшие и не желавшие видеть, иногда улавливали какие-то силуэты, оставляя где-то в памяти расплывчатые картинки. Порой ему удавалось рассмотреть хоть что-то, но после болезненное осознание реального его положения давало о себе знать болью под веками.       Но Минги волновало лишь одно – как же выглядит Чон Юнхо?       Чон, судя по всему, точно был хорошо сложен, рост его был близок к росту самого Минги. В отличие от неуклюжего Сона, Юнхо был ловким и аккуратным, он был порой слишком тих и проявлял дотошную внимательность. Характер не соответствует внешности, Минги понял это, еще будучи зрячим, но Юнхо представлялся ему настоящим принцем. Казалось, его лицо должно быть волшебно красивым, раз он обладал таким мягким, ярким и глубоким голосом. Помощник действительно был интересным, начитанным и приятным собеседником, с которым у Минги по многим вопросам сходилось мнение.       «Мне кажется, у тебя красивое лицо», – зевнув, произнес Минги. – «Даже криминальная газетная сводка из твоих уст звучит хорошо! Вот допишу книгу и найму тебя на озвучку аудио-версии!»       Такие слова смущали Юнхо. Он никогда не задумывался о том, как звучит и выглядит со стороны. Ему часто делали вежливые и приятные комплименты, хвалили за характер и проявляемое им уважение. Старшее поколение всегда оставалось от Юнхо в восторге, а вот ровесники как будто не замечали его.       «Ты смешной!» – перестав смеяться, сказал как-то Минги. – «Рядом с тобой я забываю, где нахожусь и как все плохо. Спасибо за это!»       Раньше Юнхо говорили, что он глуп и ведет себя подобно ребенку. Оттого он боялся быть смешным, чтобы никогда больше в чужих глазах не стать глупцом.       Однако Сон Минги хвалил Чона просто так, хоть и сам заслуживал похвалы. Он был молодым писателем и успешным в светском обществе человеком, унаследовавшим слишком рано все дела своего отца. В мире литературы он неплохо закрепился на позиции подающего большие надежды юного, но очень вдумчивого автора. Юнхо книги нового работодателя оценил – они ему приглянулись. Минги много о них говорил, раскрывал секреты героев, но еще нагонял саспенса вокруг новой работы, что шла крайне плохо в последние месяцы.       Сонхва все Юнхо доходчиво объяснил еще в первые дни пребывания здесь. Минги испытывает сложности из-за постоянно падающего зрения, давления в отцовском бизнесе и неудач на личном фронте. Потеря родителей пусть и в достаточно взрослом возрасте давалась ему трудно: и спустя пять лет последствия аварии следовали за молодым человеком по пятам. Он замкнулся и стал ждать момента, когда полностью ослепнет и канет во тьму.       «Он только в начале года окончил университет», – Пак выглядел задумчиво, рассказывая о друге. – «Если бы не мы с Уеном, он бы вообще от горя умер, какой уж университет! Друзья его отца почти с потрохами съели всех, кто хотел отнять у Минги все. Думаю, нам всем очень сильно повезло».       Писатель бережно хранил воспоминания об умерших родителях, но совершенно не любил о них говорить. Боль от разлуки с самыми близкими людьми не исчезала, хоть все вокруг и твердили, что время залечит раны.       Юнхо замечал, как быстро менялось настроение парня каждый день. Были дни, когда Сон производил впечатление избалованного, но любящего родителей ребенка, перфекциониста и зацикленного на странных привычках гордого человека. А иногда он был словно побитый бездомный щенок, нуждающийся в помощи. Юнхо свой интерес к персоне работодателя держал при себе, но то тут, то там попадавшиеся на глаза новостные статьи не давали покоя. Интерес подогревал и разговорчивый, порой неугомонный Чон Уен, быстро втершийся в доверие нового домочадца.       «Он ненавидел всех своих предыдущих помощников», – заявил Уен, срезая розы в новый библиотечный букет. – «Все твои предшественники были уволены за проявленную к нему жалость или за чрезмерную опеку. Минги можно понять. Я бы тоже не хотел, чтобы меня неустанно жалели из-за того, что я перестаю видеть».       Вообще-то Сон действительно хорошо справлялся и сам. Он прекрасно ориентировался в доме, без труда находил все необходимое. Пространство вокруг него было хорошо организовано, что являлось заслугой Сонхва. Заслугой Уена была улыбка на лице Минги, появлявшаяся всякий раз, стоило флористу принести новый букет или начать говорить. А вот Юнхо пытался хоть как-то изменить Минги.       Самым главным было то, как охотно Сон принимал помощь нового человека. Окрыленный заинтересованностью в новом помощнике, Минги то и дело менял старые привычки и распорядок дня. Чаще гулять, больше есть, больше ходить по дому. Маленькими шагами он ступал на новый большой и долгий путь, с которого то и дело сам себя сбивал, противясь советам и настойчивым пожеланиям нового друга.       Общение с Чоном шло Минги на пользу. Об этом говорили все вокруг. Молодой человек вдруг заинтересовался жизнью за стенами особняка, покидая его на несколько часов в день и отправляясь в сопровождении помощника в город. Он пытался освоить изобразительное искусство, пусть сам видел очень уж плохо, полностью доверял Юнхо, который старательно объяснял ему технику. Посещение центра помощи, в котором Юнхо раньше работал, стало вдруг необходимостью для Сона. Новое место, где никто не считает тебя «особенным», «немощным» или «не таким», новые знакомства, новый опыт и новая глава в его застоявшейся на месте жизни.       Иногда Минги все же не хотел выходить. Снова закрывался ото всех, прятался в полутьме, отгоняя свет тяжелыми плотными шторами. Он огрызался на предлагаемую ему помощь, агрессивно просил помощника покинуть дом после каждой ссоры.       «Мне и тут хорошо», – заявлял Сон. – «В этом одиноком доме, в этой пыльной комнате. Я жил тут и без тебя».       Большой дом снова навевал на Юнхо тоску. Теперь он почти поселился в библиотеке и в небольшой гостиной в левом крыле первого этажа. Книги скрашивали тянущиеся словно днями часы, и он предпочитал читать на удобной софе у большого окна, украдкой поглядывая на рояль у двери в свою комнату.       У высокого камина, над которым висел унылый желтый пейзаж в старой деревянной резной раме, стоял белый рояль, совершенно не вписывающийся сюда. Такой дорогой и красивый инструмент явно должен был стоять в большой гостиной зале у столовой, но почему-то оказался тут. Иногда, когда Минги прогонял его, Юнхо играл на нем. В тишине дома эхо разносило печальные мотивы по всему особняку, поэтому домочадцы иногда собирались послушать небольшие импровизированные концерты. Уен даже достал откуда-то старые видавшие виды нотные тетради и гаммы, полные заметок и правок. Чон к своему удивлению нашел в тетрадях аккуратные ровные буквы, небольшие предложения на французском языке и несколько детских кривых рисунков на форзацах. Это были чужие воспоминания, в которые он заглянул точно без спросу.       Позже Уен проболтался, что мама Минги когда-то жила во Франции, обучалась там музыке и была превосходной и виртуозной пианисткой. Она привила сыну любовь к музыке, став проводником в мир классики, что детям его возраста была не любима. До самого конца мама была опорой для Минги, мечтавшего стать писателем. Юнхо не раз видел в доме награды и дипломы за разные конкурсы и фестивали, подписанные именем Сон Минги или вовсе безымянные. Отец тоже не был против увлечений сына. Все твердил, что главное для него счастье единственного ребенка.       «Он единственный выжил в той аварии», – Уен задумался, листая нотную тетрадь. – «Он такой унылый не из-за того, что шансов на возращение зрения нет. Минги стал таким из-за того, что потерял все. Даже дядя, помогавший ему после смерти родителей, умер недавно. Минги совсем один остался. Так что не вини его в том, что он так себя ведет».       Внезапно Минги, ведомый Сонхва, пришел к Юнхо. Его уставшее мрачное лицо выражало испуг и смущение, увенчанные стыдом. Извинения шли из глубины души – оказалось, что за две недели, что Юнхо провел в родительском доме, Сон совершенно отвык выходить на улицу, потерял сон, а вдохновение покинуло его.       «Я потерял советчика и друга», – вымолвил Минги, краснея от стыда. – «Я извиняюсь перед тобой за все, что тебе наговорил. Мне жаль, что я выгнал тебя, а потом вызвал так резко. Мне стыдно».       Постепенно Юнхо привык ко всем странностям. Через еще два месяца стало совершенно легко. Гневные комментарии Минги, что Чоном игнорировались, постепенно начали пропадать. Юнхо было не впервой: до этого он работал сиделкой ни один раз, у него были подопечные и с более крутым нравом. Мрачный молодой мужчина, запертый в своем унынии и горе, не был такой уж и проблемой, учитывая, что большую часть всех своих повседневных дел он выполнял сам.              В один мрачный дождливый день Минги снова был не в настроении. Юнхо, улизнув незамеченным, сел за рояль, и обида вылилась на клавиши, зазвучала томной тяжелой мелодией, вторившей разразившейся на улице грозе. Уен, лишенный погодой работы, прилег на софе, задремав от усталости. Чон играл на рояле, совершенно не замечая ничего вокруг. Его длинные пальцы сливались с клавишами воедино, бегали туда-сюда, следуя нотам на старой бумаге.       Стоило произведению затихнуть, послышались аплодисменты. Минги стоял в дверях, он был в мятой одежде и с растрепанными волосами.       «Ты сыграл безупречно», – прокомментировал он. – «Твой талант поразил меня!»       Теперь перед сном Минги приходил к дверям комнаты Юнхо и умолял сыграть на рояле. Он заслушивался игрой Юнхо, иногда засыпая на коленях Уена, что тоже обожал слушать перед сном живую музыку.       К всеобщему удивлению, Минги снова стал активнее. Он возобновил посещения мероприятий, даже дал откровенное интервью, в котором признался, что устал убегать от проблем. Сонхва и Уен нахваливали за это Юнхо, а тот совершенно не понимал за что.       «Это ты толкаешь его на перемены», – сказал Сонхва. – «Твое упорство и желание помочь пусть ему еще не приятны, но он принимает их. Минги хочет меняться, потому что ты ему показываешь иной мир. Мир вне стен этого дома».       Когда наступила зима, Минги расцвел. Он начал дописывать свою книгу, пропадая в кабинете вместе с Юнхо. Он снова был наполнен радостью и надеждой, даже снова дал интервью, сообщил, что возобновил работу над книгой.       Работа действительно шла, но порой срывалась. Агрессия, еще не отпустившая парня, вырывалась обидными словами и обвинениями в сторону всех, кто попадался под горячую руку.       «Ты не знаешь меня!» – кричал Минги, обращаясь к Юнхо. – «Ты словно жалеешь меня, я будто неполноценный в твоих глазах!»       «Всем нужна забота», – отвечал спокойным тоном Юнхо. – «Дело не в том, видит человек или нет. Людям нужна забота, иначе они погрузятся во тьму».       В дни, когда вдохновение покидало Минги, Чон вытаскивал его во все еще зеленый сад. Прогулки среди вечнозеленых хвойных красавиц стали регулярными, что точно шло бывшему затворнику на пользу.       «Скажи, ты считаешь меня жалким инвалидом?» – спросил как-то Минги, крепче сжимая руку Юнхо.       Сон снова стал хуже видеть, оттого больше не пытался найти глазами лица людей, с которыми говорил. Он смотрел перед собой, лишь иногда по привычке оборачиваясь на звуки.       «Нет», – честно ответил Чон. – «Я считаю тебя другом и талантливым человеком, которому я должен помогать. Ведь я твой помощник».       «Тогда не уходи от меня», – Минги вздохнул. – «Даже если буду снова прогонять – не уходи».       Темными прохладными вечерами после прогулок Минги много говорил. Беседы оживляли его, он даже не замечал, что говорил часами, лишь иногда умолкая, чтобы дать Юнхо возможность записать или напечатать что-то пришедшее ему в голову. Чон быстро приспособился делать пометки в толстый блокнот с черной кожаной обложкой, подаренный Соном. Печатать под диктовку поначалу было сложно, но потом стало легче. Юнхо нравилось слушать рассуждения Минги, нравилось видеть, как обычно угрюмый и унылый мужчина расцветал, мечтательно глядя перед собой. Когда Юнхо зачитывал получившиеся заметки, Минги в своем кресле поворачивался, хмурился, вслушиваясь и анализируя. После одобрения и внесения правок, Минги снова диктовал, пока Чон печатал. Они быстро притерлись друг к другу, даже не заметили, как стали вдруг хорошими компаньонами.       Новый помощник стал Сону хорошим другом. Он заметно смягчился и охотно принимал любую помощь Юнхо, позволял сопровождать себя, при этом крепко сжимая чужое предплечье. Однако порой он все еще язвил и гневался по пустякам. Юнхо, уже почти полгода бывший бок о бок рядом с ним, пропускал такое мимо ушей. Он знал, что меняться сложно, так что Минги нужно было дать шанс.       К Рождеству дом наполнился праздником. Сонхва обмолвился, что дом, обычно наполненный пылью и эхом, теперь впервые за несколько лет был переполнен теплом, радостью и украшениями. Чон тоже успел заметить эти перемены. Дом стал светлым, сиял и переливался красками, прохлада сменилась жаром от каминов. Минги даже сказал перенести мамин рояль в большую гостиную и поставить у украшенного рождественского дерева.       Музыка Минги оживляла. Он почти переехал в гостиную к роялю и граммофону, часами напролет наслаждаясь музыкой, пока Юнхо то играл, то делал заметки. Их скопилось так много, что блокнот кончался, надуваясь от обилия информации. Перечитывая блокнот, Чон осознавал, в каком он невыгодном и нелепом положении.       У него появились чувства, которые нужно было подавить.       Книга Сон Минги подходила к концу. Весна принесла с собой ощущение безысходности. Легкость испарилась, и ей на смену пришло тяготящее чувство страха. Юнхо, погруженный в открывшиеся ему тайны чужих мыслей, ощущал себя в том же положении, что и главный герой романа, вынужденный скрывать свои чувства. Минги, надиктовавший последние строки одной из заключительных глав, стал меньше говорить, больше слушать и чаще размышлять про себя. Казалось, что человек, способный проникнуть в дебри человеческой души так легко, как это мог сделать Минги, с легкостью раскусил бы такого предсказуемого простака, как Юнхо. Чону даже казалось, что Минги видит его насквозь.       Весна принесла Минги прекрасную печаль. Впервые годовщина смерти родителей ощущалась так легко, пусть грусть и поедала изнутри. Юнхо крепко держал его за руку и не планировал ее отпускать. Он успокаивал его и помогал идти дальше, минуя тьму, зовущую к себе в объятия.       Это было незабываемое чувство, описанию не поддававшаяся благодать. Это была любовь.              Юнхо спустился в сад ближе к вечеру. Извилистая гравийная тропинка повела его вглубь, туда, где знакомый приятный голос тихонько напевал незнакомую песню. Среди обильно цветущих кустов и деревьев приятно пахло. Уен сидел на невысоком шатающемся табурете и неторопливо срезал цветы, напевая себе под нос какую-то французскую песню.       – Ты знаешь французский? – Вопрос Юнхо застал Уена врасплох.       Его рука дернулась, и тихий испуг сорвался с уст с выдохом.       – Я учил французский вместе с Минги. – Уен прокашлялся. – Временами мы беседуем на нем за бокалом вина.       – Никогда не видел этого лично.       – Ты на что намекаешь? Я, может, сын садовника, но, к твоему сведению, я голубых кровей!       Юнхо возмущению друга тихо рассмеялся, присаживаясь на перевернутый пустой ящик, сбитый из ровных листов необработанной фанеры. Сегодня утром в нем доставили несколько кустов роз, которые были полны небольших ярких бутонов и уже были посажены среди остальных цветов в саду.       Уен непринужденно рассказывал о важности планировки ландшафта, восхищенно тараторил о смысле каждого цветка. Он иногда оборачивался, наблюдательным взглядом убеждаясь, что его слушают.       – Но особенно всем здешним нравятся эти розы! – Уен грустно улыбнулся, показывая на куст роз, казавшихся черными.       Вдруг Чон замолчал, пошатнувшись на насиженном месте. Расправил спину и вздохнул, копаясь узким заостренным полотном лопатки в рыхлой черной земле. Юнхо пригляделся. Среди всех остальных кустов эта красавица была менее заметна. Низкие кусты выглядывали из-за бордюра и смотрели, словно в душу. Пышные небольшие бутоны манили, заставляли хотеть прикоснуться и вдохнуть в себя запах.       – У них едва уловимый запах. – Предугадав вопрос, произнес Уен. – Кажется, что они должны благоухать, но это обман. Среди всех остальных эти кусты так печальны и мрачны. Но так выходит, что цветут они дольше и плодотворней остальных. Окруженные бордовыми и алыми розами, они словно одиноки. Но они центр этой композиции. Расцветают со всеми, но меркнут последними. Отцветают резко, в один день угасая на глазах. Бархатные лепестки так храбро держатся за стебель, что хочется помочь им.       Уен встал. Юнхо открылся вид на клумбу. Черная роза мгновенно приковала к себе взгляд. Теперь, когда Чон знал, где она ждет, было сложно ее не заметить. Она ждала восхищения и оваций, перенимая все внимание на себя. Ни одна другая роза больше не могла завладеть вниманием Юнхо. Цвет больше не доставлял ему удовольствия. Скромный черный бархат посреди пестрящего великолепия был красив, а его одиночество казалось самым печальным в мире.       Сложив разбросанные по тропинке инструменты, Уен вздохнул.       – Когда миссис Лили была жива, а Минги мог видеть, – сказал вдруг Уен после долгого молчания, – мы часто сидели в той беседке и вместе смотрели на эту клумбу. Она рассказывала нам о Франции. Ее глаза были наполнены слезами, и, казалось, они искрились. Знаешь, Юнхо, она тосковала по Франции. Никогда в жизни не видел настолько грустного человека.       Он присел перед розами. Его пальцы аккуратно коснулись лепестков черной розы. В груди Юнхо что-то сжалось. Что-то говорило ему бежать прочь.       – Больше всего миссис Лили любила Минги. – Уен задумался. – Но ей было тяжело признать тот факт, что, вернувшись в Корею, она потеряла все. А Минги всегда винил себя в том, что лишил ее мечты и цели. Они оба нашли отдушину в колючих кустах и классической музыке.       Юнхо промолчал. Да и разве были слова, что он мог сказать? Тишина разнеслась по саду шелестом листьев, шепотом ветра и пением птиц. В груди разлилась тоска, сотканная из сотен шипов и лепестков.       Солнце скатилось по небосклону и румяным боком почти коснулось горизонта. За высокими круглыми вечнозелеными кустами послышался смех. Сонхва, широко улыбаясь, вел Минги, тихо комментируя окружающие их красоты сада.       – Сейчас, должно быть, цветут все кусты роз! – Минги улыбнулся. – Верно, Уен?       – Все кусты. – Уен хихикнул, наблюдая, как Сонхва спотыкается, пытаясь пройти мимо расставленных по всей тропинке предметов. – Юнхо, правда?       Чон неожиданно для себя дернулся. Он поднял голову, и брови его подскочили. Минги был несказанно рад чему-то. Хотелось бы думать, что эта радость в его скромную честь. Эгоистично бешено заколотилось его скованное любовью сердце.       – Да. – Юнхо улыбнулся, не сводя глаз с радостного лица Минги.       Чем больше он видел Сона, тем сильнее убеждался в том, что никогда бы не смог уйти. Не смог бы сделать и шага назад. Очарованный этими чувствами и потерянный в их лабиринтах он больше не мог скрываться.       – А черная? – Минги смотрел куда-то вдаль. – Моя красавица зацвела? Юнхо, ты видел ее?       – Да. – Юнхо встал. – Такая красивая.       Минги рассмеялся, выпутываясь из хватки Сонхва. Его первые слегка неуклюжие шаги по гравию заставили сердце Юнхо сжаться. Руки Сона потянулись к нему, и Чон охотно потянулся в ответ. Мягкое касание превратилось в крепкую хватку. Они оба зацепились друг за друга, почти вжались и слились.       – Ты хорошо ее рассмотрел? – Минги смотрел куда-то мимо, его глаза бегали в поисках. – Она так похожа на меня! Моя маленькая сестричка!       Юнхо хмыкнул. Похожи? Юнхо не находил их схожести. Разве могла притаившаяся в тени невысокая кустовая роза быть сестрой Сона? Смятение и сомнение отразились искажением на лице нахмурившегося помощника.       – Черные розы обозначают не только смерть или горе. – Уен коротко улыбнулся. – Еще они означают возрождение. Я нахожу это забавным. У нас растет не самый темный сорт, поэтому под лучами солнца можно заметить, как пробивается бордовый оттенок. Тьма предает этим розам глубины, а свет – шарма.       – Я возрождаюсь! – Радостно воскликнул Минги, положив руку на плечо Юнхо. – Ты мне помогаешь стать настоящим фениксом. Я хочу снова засиять. Но не затмить тебя.              Минги вдруг открыл для Юнхо все двери. Им действительно нравилось вместе коротать время, разговаривать обо всем на свете и слушать пластинки. Отталкивать помощника стало невозможно. Интерес к персоне Чона перевешивал любые принципы Минги. Сокращая расстояние, они приближались друг к другу, все сильнее влюбляясь.       Юнхо перестал возвращаться в родительский дом. На всех мероприятиях, во всех поездках, во всех комнатах особняка он тенью следовал за Минги. С ужасом для себя Чон обнаружил, что теперь влюблен по уши. Сон был так заинтересован в нем, что казалось невозможным отойти хоть на шаг назад. Расстояние могло бы убить Юнхо, время, проведенное поодаль от Минги, пронзало тысячами шипов одновременно, запускало под кожу яд, мгновенно лишавший разума.       Время расставило все по местам: Юнхо нашел свое около Минги, а тот был не прочь отыскать пристанище рядом с помощником.       Минги притворялся, и его притворство было искуснее, чем можно было бы себе вообразить. Он притворялся, что ему ничего не интересно, что ему ничего не страшно, что он не влюблен. Из раза в раз он просил Юнхо остаться с ним на ночь, и время утекало сквозь них, окутывало их паутиной тишины и становилось их ловушкой. Из нее не было выхода, но его никто и не искал.       Книга Минги закончилась к началу лета. Дочитав последнюю главу и эпилог, Юнхо вздохнул – конец был неожиданно хорошим.       – Мне казалось, что ты не позволишь им остаться вместе. – Сказал Чон, закрывая ноутбук. – А еще ты дописал последние главы без меня. Получается, моя помощь не нужна?       – Что за вздор! – Минги выглядел обиженным. – Ты нужен мне! Было сложно справиться с этими идиотскими приложениями, да и из Сонхва ужасный помощник вышел.       – Но ты справился.       – Почему ты звучишь так грустно?       Тишина встряла между ними копьем. Минги совершенно не мог рассмотреть помощника, в таком освещении зрение не улавливало даже силуэт. Он был уверен, что красивое лицо Юнхо исказилось, и озадаченная гримаса состарила его.       – Не знаю. – Юнхо прервал тишину. – Ты просил меня не покидать тебя. Теперь моя очередь просить.       – Что угодно. – Минги улыбнулся.       – Не проси меня уходить.       – Я не посмею.       И он бы не посмел, не смог бы пересилить себя и уйти. Юнхо сплелся корнями с этим особняком, врос в местный грунт и разросся, оплетая все вокруг. Минги осознавал, как ему нравилась получившаяся композиция. Присутствие помощника наполняло дом теплом, светом, смехом, музыкой и даже любовью. Сон хотел знать, что Юнхо рядом, пусть он не видел его, пусть не мог рассмотреть сейчас и не смог бы никогда. Ему хотелось слышать его дыхание, голос и смех, ощущать его присутствие рядом, чувствовать его крепкие нежные руки, подталкивающие Сона идти ровнее и смелее в самую глубь все еще продолжающейся жизни.       Эта любовь стала спасательной шлюпкой для них обоих. Она медленно раскачивалась на волнах, следуя по маршруту двух сплетенных между собой жизненных путей. Юнхо никогда прежде не ощущал ничего подобного. Ни разу в жизни он не чувствовал чего-то настолько сильного и разрушительного, способного вершить дела, ранее не свойственные ему. А Минги никогда не знал такой любви, не знал, что кто-то сможет так его полюбить.       Чувства были озвучены в коротком разговоре по душам. Размашистым жестом, внезапными и неосторожно брошенными словами они выбили землю из-под ног, навсегда изменив течение времени для них двоих.       Летняя знойная жара казалась прохладой в тот день, ведь вспыхнувшая между ними откровенность сожгла дотла все сдерживавшие их уже хлипкие преграды.       – Ты когда-нибудь влюблялся? – Юнхо перестал печатать. – Ну, так же, как твой герой. Мне нравится, как глубоко описаны его чувства.       – Влюблялся, – Минги выпрямился. – Я подарил ему свои чувства.       – Но почему ты прописал чувства героини именно так? Их сложно понять.       – Я просто фантазировал, потому что я не знаю, что чувствует моя героиня.       Юнхо поперхнулся. Он отставил стакан воды и схватился за грудь, сжимая ворот футболки. Его взгляд зацепился за покрасневшее лицо Сона, опустившего голову. Он сидел в кресле напротив рабочего стола и пытался вспомнить, как дышать.       Прерванная нить разговора завязывалась на их шеях все туже и туже, и Минги сдался первым:       – Потому что я не знаю, что чувствуешь ты.       – А что бы ты хотел? – Юнхо сглотнул, ерзая на стуле. – Что бы ты предпочел?       – Взаимность. Я хочу, чтобы ты меня любил.       – Твое желание уже сбылось.       Минги ухмыльнулся, ощущая, как с плеч падает мертвый груз.       Было уже поздно, часы тихо тикали, стрелки бегали друг за другом по кругу. Минги засыпал, посапывая в подушку. Юнхо, дочитав главу, закрыл книгу и хотел уже уходить, как вдруг почувствовал крепкую хватку на предплечье.       – Ты можешь остаться со мной? – Минги привстал с кровати, скидывая одеяло. – Прошу, останься.       Чон не мог сопротивляться. Ему хотелось остаться тут, обнять парня на кровати и прижать к себе. Давно не знавший ласки Юнхо вдруг покраснел, осознавая свои скрытые под семью замками желания, заставлявшие стыдиться себя самого.       – Если ты того хочешь. – Юнхо сел обратно. – Хочешь чего-то еще?       Минги усмехнулся:       – Объятий. Крепких и теплых.       – На улице лето! – рассмеялся Чон.       – Тогда можно я потрогаю твое лицо? Раз я не могу тебя рассмотреть, позволь мне почувствовать тебя. Так я хоть смогу лучше визуализировать твое красивое лицо.       – Ты мне льстишь.       – Я уже видел тебя мельком. Поверь, ты очень красив!       Признаться честно, Минги видел Юнхо близко лишь несколько раз. Капли для глаз помогали на несколько секунд увидеть более-менее четко. Минги впервые увидел Юнхо на несколько секунд с помощью капель. Воспоминание было ярким, но мимолетным. Вблизи, совсем близко, когда Юнхо приближался к нему, чтобы уложить волосы или поправить воротник, Минги мог, сощурившись, увидеть нечеткие контуры, со временем сложившиеся в общую картину.       – Хорошо, – после пары секунд размышлений вымолвил раскрасневшийся Чон. – Если ты того желаешь.       Минги широко улыбнулся, и Юнхо ощутил, как защипали глаза. Внутри груди разгорелся пожар, сжигавший все на своем пути. Чон придвинулся ближе, взял ладони Сона в свои и поднес их к своему лицу. Теплые большие ладони аккуратно огладили скулы, скользнули к ушам, затем спустились на шею. Юнхо ощущал, как его охватило волнение, в тот же момент.       – У тебя мягкое лицо. – Минги снова улыбнулся, перемещая пальцы на нос. – А еще высокая переносица. Нос с небольшой горбинкой.       Пальцы коснулись бровей, затем медленно аккуратно спустились чуть ниже. Юнхо неосторожно дернулся, отчего палец Минги соскользнул. Боль пронзила лицо.       – Черт! – Чон вскрикнул, отшатнувшись назад и хватаясь за глаз.       – Извини! – Испуганно произнес Сон. – Я не хотел!       Он резко отодвинулся, но Юнхо прильнул к нему сам.       – Мне уже не больно. – Прошептал он. – Ты просто тыкнул мне пальцем в глаз. Подуй и все пройдет.       Чон медленно вернул чужие руки на свое лицо. Минги сглотнул, наклонил голову и подул. Он чуть сдвинул ладонь, и его большой палец вдруг ощутил пушистые ресницы. Мягкие тонкие волоски бровей, слишком теплую скулу. Теплые мягкие губы, чуть влажные и при этом слегка сухие. Сердце бешено билось в груди, уши улавливали тяжелое дыхание. Юнхо ерзал, пытаясь найти удобное положение, ведь Сон придвигался все ближе.       – Можно я поцелую тебя? – Спросил тихо писатель, шепча на ухо.       – Да, – кое-как сдерживаясь, ответил Юнхо.       Губы коснулись щеки, а руки переместились на шею. Минги немного грубо прижал Чона к себе, улавливая вибрацию от выдоха на своих губах. В такой позе было неудобно целоваться, поэтому Минги вдруг потянул Юнхо за собой. Он лег на спину, позволяя Юнхо нависнуть над ним.       – Что мы делаем? – разрывая поцелуй, спросил Юнхо.       – Целуемся.       Они неловко рассмеялись, крепко сжимая друг друга в объятиях. Жар охватил их, разливаясь по телу приятным тянущим внизу живота ощущением. Забытые, давно не испытываемые чувства сорвали все замки и предохранители. Губы Юнхо оказались на шее Сона, а руки на талии. Тихий стон превратился в глубокий страстный поцелуй, Минги обхватил шею Юнхо руками, а торс ногами, сильнее прижимая его к себе. Тот громко простонал, прикусив губы Минги.       Поцелуй закончился громкими вздохами. Юнхо жадно вдыхал раскаленный их страстью воздух, стараясь прийти в себя. Улыбка на красном и довольном лице Сона говорила сама за себя – ему нравится, он в таком же восторге, как и сам Чон.       – Моя любовь, Inamorato, – прошептал Минги, разрывая очередной короткий поцелуй. – Позволишь мне стать твоим парнем?       – Ты цитируешь свою же книгу? – Тяжело дыша, усмехнулся Юнхо.       – Эти слова были для тебя. Все признания в любви в конце книги были тебе. Я писал их, думая о тебе. И теперь позволь мне снова спросить. Ты позволишь мне стать твоим парнем?       – Да.       Объятия были крепки и необходимы. Десятки коротких нежных поцелуев прервались уставшим сопением Минги. Его голова лежала на груди Юнхо, и писатель заснул, крепко обнимая возлюбленного.       Не верилось, что все это реальность. Юнхо прикусил губу, так сильно, что ощутил металлический привкус на языке. Дыхание Сона ощущалось на оголенной груди, его теплое тело рядом было чем-то правильным и закономерным в жизни Чона. Легкость и радость наполнили внутренности Юнхо, и усталость заставила его закрыть глаза, пока на его губах увядала улыбка.       Засыпающему Юнхо вспомнилась цитата из последней главы книги Сона:       «Мир так жестоко обошелся со мной, он умудрился выкинуть меня на обочину жизненного пути и заставил страдать. Я был заперт в своей голове и боялся дышать, надеясь, что уже умер или скоро умру. Я погрузился с головой под темную гладь наплаканного мною океана. Но ты спасла меня, осушила мои легкие от воды, научила заново дышать и вывела меня из тьмы. Ты решила идти рядом со мной. Моя любовь, Inamorata, теперь я снова цел и освещен твоим светом. И теперь моя очередь любить тебя и одарить тебя теплом в благодарность за мое возрождение».       Теперь Юнхо понимал, почему книга Минги закончилась этими словами.