Решенная задача

Джон никогда не опускает руки, а невыполнимых задач для него не существовует — есть только чуть сложнее или чуть легче. Поэтому, даже когда Лололошка теряется во Вневременной пустоши, он, как и всегда, ставит перед собой четкую цель, и знает, что её добьётся. Однако первое, что он получает — это разбитый нос от Окетры и пульсирующую головную боль от Джодаха. Честно говоря, работать в таком состоянии оказывается чуть сложнее, чем обычно. — Как ты умудрился его потерять, урод? Заявляешься непонятно откуда, хрен знает что себе позволяешь и теперь ещё это? — Джодах притягивает Джона за грудки и направляет заточенные перья в сторону его лица, готовый в любой момент пустить их в дело. — Ты выражения подбирай тщательнее, пернатик, — Джон знает, что недобог ничего ему не сделает. Не сейчас. Он отталкивает его и, повернувшись спиной, как можно увереннее двигается прочь, шагая так прямо, как может. Все под контролем. — Никто никого не потерял. Я знаю, как его найти, и сделаю это, как только искра восстановится. — Только под нашим присмотром. И не смей бегать от нас, как в прошлый раз, — Райя скрещивает руки на груди, преграждая проход, а её металлический голос звоном отдаётся в ушах. Джон только немо соглашается. «Мне явно не помешает помощь». Но сейчас ему нужно остаться одному, подумать и унять боль в груди. Вокруг царит тишина, нарушаемая лишь отголосками его собственных мыслей. «Это моя вина.» Но навязчивый голос пропадает так же быстро, как и появляется. Джон не отвечает за поступки Лололошки. Не он заставил бежать его в противоположную сторону. Это был выбор его альтер-эго. Единственное, в чем Джон виноват — он начал всю эту историю с сердцем вселенной, затащил в неё и Лололошку. И вот чем это обернулось. «Черт.» Он с силой сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу ладоней. Боль немного отрезвляет, возвращая его в реальность. В этом мире нет места для слабости. Он знает это, поэтому даже если внутри что-то трещит по швам нужно оставаться в здравом уме, чтобы попытаться это что-то исправить. Искра в груди метается, как дикий зверь в клетке, пытаясь найти выход и вновь воссоеденится с родственной ей. Это пройдёт. Это пройдёт — поэтому нужно действовать как можно быстрее — пока это призрачные ощущение все ещё указывает направление. Непроизвольно накатывают воспоминания о слиянии и по кончикам пальцев пробегает ток. Безграничная сила, целостность и… Лололошка. Лололошка, Лололошка, Лололошка! Почему он вычистил разум от всех остальных мыслей? Почему этот безответственный и глупый мальчишка засел в его голове? Разве Джон мог подпустить кого-то настолько близко, мог допустить, чтобы её место занял кто-то другой…? Нужно сосредоточиться на том, что делать дальше. «Необходимо найти способ вернуть его.» И для этого он прислушивается к нутру. Джон все ещё чувствует искру Лололошки, и это… странно. Он знает, что тот все ещё находится в Архее, однако не сейчас. Искра внутри протестует, точно вовсе не его собственная, пытается прорезать позвонки и плоть, выбираясь наружу, и пробиться сквозь время. Её тянет куда-то далеко, вперёд, но её усилия оказываются тщетны. Она сейчас слишком слаба и беспомощна, как пламя свечи в бурю. «Я тебя найду.» Слова все равно ничего не изменят, но хотя бы они подстегивают его решимость. Искра заживает долго, неимоверно долго, как рана, которую постоянно вскрывают. Она зудит так сильно, что Джон готов расцарапать горячую грудь, чтобы хоть как-то облегчить боль. Внутри что-то неконтролируемо прорастает, заполняет пустоту грубыми, живыми нитями. Он чувствует, как искра пускает корни, вновь прирастая к нему. Она набирает силу — впивается иглами с обратной стороны. Но все ещё чувствует Лололошку. Она не ведёт — она болит в нужном направлении. «Ты первый, но ты не изначальный.» Ещё этого не хватало. Он справится и один. Без Первой Матери. Без Лололошки. Как и прежде. Его собственной силы хватит. В пустоши каждый вдох — пытка. Здесь тяжело просто находится, не то что бежать. Искра сыпиться тысячами мелких осколков, а Джон, задыхаюсь, пытается собрать её воедино, чтобы показать нужное направление. Он проносится мимо самого себя, бегущего в противоположную сторону. Пустошь выворачивает время наизнанку. Джон только сейчас замечает пустые, серые, практически прозрачные образы, но сосредотачивается лишь на одном — тот самый Лололошка, который сменил направление. Призрак. Нет времени никого разглядывать. Не сейчас, когда цель настолько близка. Джон бежит изо всех сил никогда и всегда одновременно. Голова трещит от криков позади и гулкой тишины впереди. Почему он бежит в тишину…? Смотрящий… как всегда просто смотрит. Наблюдает. Он не вмешивается, но его взгляд будто чем-то обеспокоен — и чем именно, Джон знать не хочет. Ему сейчас нет дело до того, чем обеспокоенно время — главное, чтобы Джону его хватило. Но ещё шаг — и утихает даже гул времени. От вакуума звенит в ушах — дальше ничего нет. Все вернётся в прежнее русло. Джон точно знает, что Лололошка должен быть где-то здесь, его расчёты не могли быть неверными, а значит остаётся самая малость — найти его, пока Тадмавриэля нет. Как прежде, кажется это было вечность назад, пожать руки, почувствовать силу родственной Искры и вернутся туда, где они должны были оказаться давным давно. Кровь липкой струйкой стекает на холодный металлический пол, но времени не так много, поэтому рану на ободранной руке Джон, морщась от боли, только сильнее зажимает. Белый рукав халата мгновенно багровеет, а гул тревоги в бункере становится оглушающим — но не громче стука сердца, разрывающего грудную клетку. Джон быстро пробегает по коридорам, открывая двери одну за одной — запертые срывая с петель к чертям — пытаясь разглядеть что-то в постоянно мигающем свете. Последняя комната — и в воздухе чувствуется скопление скинта. Он здесь, он должен быть здесь. — Мы смогли найти тебя, Лололошка, все мы. Чёртов Отец до сих пор жив, но мы справимся, теперь справимся, — Джон врывается в комнату, все ещё закрывая рану на руке, теперь полный уверенности, что все пройдёт гладко. Как раньше. Но он тут же задыхается сладким, отравляющим воздухом и в ярко-красном мигании видит проступающие, точно плесень, намертво вьевшиеся в стены чёрные или фиолетовые — к черту цвет — узоры. Сначала Джон находит глазами его спину. На секунду кажется, что она методично, будто по часам — заведенная — медленно поднимается и опускается. Но потеря крови, постоянное мигание и непрекращающаяся сирена могут сыграть злую шутку с сознанием. Он замирает. Лололошка не двигается. Не дышит? Джон на секунду сходит с ума от этой мысли. Сердце пропускает удар, и он слышит звук бьющегося стекла, битой реальности. — Лололошка? — голос, обычно такой уверенный, даёт трещину. Хорошо, что здесь только они вдвоём. Он все же поворачивается. Не сразу. Сначала — шея, точным углом в девяносто градусов. Потом, с отдельной, независимой плавностью — корпус. Плечи оставались неестественно ровными, будто скреплёнными невидимой планкой. Он жив, слава, он жив. Джон моментально подавился порыв дотронутся искрящими от напряжения пальцами к этому идиоту. Он шумно выдыхает от облегчения. Шестеренки в мозгу, несмотря на отчаяную веру в то, что все вернулось на круги своя, запоздало, но, все же, крутятся. Его движение — идеально, без малейшего усилия мышц, точно кто-то поставил в нужную позу. И Джон с ужасом, под жуткий треск уже чего то внутри, замечает, что в глазах нет осознания. Там играют фиолетовые молнии далекой грозы. Желудок сводит. Не от страха. От инстинктивного, животного отторжения. Глаза красивы. Ужасающе красивы. Но Джон смотрит в них и не видит себя отражённым. Видит только этот бесконечно далёкий, холодный шторм. Разум даёт сбой, когда на щеке он замечает уродливый камень, который будто пульсирует в такт несуществующему дыханию. Лёгкое, гнилое, вибрирующее тепло тянется от поросшей скинтом щеке — не от кожи. «Это не ты. Ты не мог пойти на подобное.» Джон хватает его за плечи в глупой надеждой, что, встряхнув его, развеется и все то неправильное, чуждое для мироходцев, для Лололошки. Но тело в его руках — абсолютно податливо, как тряпичная кукла. Оно не сопротивляется. Оно не делает абсолютно ничего. Сигнализация отключается. Может, закончилась энергия — ведь света нет тоже, не считая неестественных искр в воздухе — но Джон сейчас просто не может думать о чем-то ещё. По затылку пробегает холодок, а ком поступает чуть выше по горлу — он не один. В темноте различается хищная ухмылка Тадмавриэля. — Что ты сделал…? — Я — ничего. Лишь дал ему то, что он в конце концов выпросил сам — забвение. Я стёр шум. Осталась лишь… совершенная тишина. Джон остаётся на месте, словно врос в проклятый пол. Боль от ран, пульсирующая и острая, кажется теперь лишь мелкой царапиной по сравнению с тем зияющим, невыносимым вакуумом, что разверзся внутри. А Лололошка — не пуст. Пустота — это хоть что-то. Он же был вывернут — как перчатка. Форма осталась, знакомая, теплая на ощупь. Но внутри — только холодная, чужая подкладка, пропитанная сладкой фиолетовой гнилью. Искра Джона, с трудом восстановленная и так отчаянно рвавшаяся к Лололошке, теперь, потраченная впустую, тлеет, словно догорающая свеча. Она — не отрезвляюще больно, не ярко — просто перестала тянутся. Она потеряла связь — ведь то, что оставалось на другом конце исчезло. Оставила звенящую тишину после обрыва провода. Джон добился цели. Он нашел его. Невыполнимых задач не существует. Он всегда это знал. Но сейчас, глядя на это неестественное, жуткое подобие Лололошки, он понимает, что есть вещи хуже невыполнимых задач. Он нашел то, что искал, и теперь придется жить с этим. Жить, зная, что за спиной стоит тот, кто неминуемо станет концом, а перед глазами — вечное, прекрасное, пустое доказательство его правоты. Невыполнимых задач не существует. Есть лишь… эта.