Грех московской крови

Вечер, но в подвале Универсама — как в низком подземелье, где свет из окна не просачивается через грязные стёкла. Влажный воздух — сочетание сырости и тяжёлых запахов, от которых дышится с трудом. Пол, будто и не видел метлы, а стены — грязные, обвисшие, как старые одежды. В этом царстве пацаны из Универсама будто бы чувствуют себя дома, в своём мире, в своём праве. Но сегодня что-то было не так. Зима сидел тихо. Он всегда сидел тихо, даже когда в комнате творился бардак. Его взгляд был притуплен, словно он был уже не в этом мире, а где-то рядом, в своих мыслях. Он не знал, кто она, но что-то в её присутствии сразу заставило его напрячься. Впрочем, он не был тем, кто первым реагировал. Турбо, напротив, почувствовал её приближение мгновенно. Он встал с места, будто выждав этот момент. Его глаза — чёрные, как уголь — бросились на неё с агрессией, и он, не сдерживаясь, говорил: — Ты куда пришла, а? Сюда нельзя. Он был как зверь, готовый к нападению. Только что затихший, он наполнил подвал этой давящей атмосферой. Он был готов обороняться, не сомневаясь. «Чужаки не в нашем подвале», — этот принцип жил у каждого из них. Но вот она появилась. Аглая. Словно сама зимняя буря, в меховом пальто, с длинными каблуками, и взглядом, который мог бы заставить любого мужчину замереть. В её походке, в её осанке — не было ни намёка на робость. Она была здесь по праву, и все это почувствовали, даже не зная, кто она. Она не сказала ни слова. Просто вошла и оставалась стоять в дверях, как сама стена, как преграда. Она смотрела на них так, словно они были чем-то неважным в её жизни. Турбо шагнул вперёд, но замер. Он даже не знал, что именно её присутствие заставило его остановиться. — Кащей, — произнесла она ровным, холодным голосом, как будто говорила с кем-то, кто должен был её слушать. — Мне нужно поговорить с ним. Он мне должен. Зима, тихий и скрытный, ссутулился, посмотрел на неё, но не сказал ничего. Он был одним из тех, кто привык оставаться в тени, кто осознавал, что в этой игре важно не высовываться. Впрочем, он не мог не заметить, как её взгляд был постоянно направлен на Турбо. Так, будто именно он был её целью. Турбо наконец-то сдвинулся с места и подошёл ближе. Ещё одно движение, и его грудь почти касалась её. — Ты не в Москве, — сказал он, медленно приближаясь, его голос теперь был подавляющим, как тяжёлый камень. — Здесь такие, как ты, не ходят. Че пришла? Аглая снова не сделала шаг назад. Она не отступала. В её глазах был тот огонь, что мог поджигать людей. И Турбо, несмотря на всю свою агрессию, это почувствовал. Она была здесь не случайно, и её энергия вгоняла в оцепенение. Она вытирала всё своим взглядом, как будто она была всё равно, что и они. Но её долг не позволял забыть, кто она. Она откинула голову назад, и её волосы легли на плечи. — Он мне должен. Пусть выйдет. — слова прозвучали не как просьба, а как повеление. Сутулый оторвался от стены, его рука сжала край журнальчика. Он молчал, но его взгляд был прикован к ней. Он видел её первый раз. Но что-то было в ней — необычное в её походке, в её тоне. Это не было типично для тех, кто приходил сюда. И ей не нужно было говорить больше. Она давила своим присутствием. Турбо встал ещё на шаг ближе, его шаги будто разрывали тишину. Он не знал, кто она, и это его злило. В подвале Универсама никто не должен был появляться без приглашения, особенно такие, как она. Но её уверенность в себе, её стойкость… Она не была похожа на тех, кто случайно забредал сюда. Слишком неприкосновенная, слишком сильная для своего вида. Турбо ощущал её энергию, как светящийся сгусток, который вытягивает на себя все взгляды. — Ты не в Москве, — сказал он снова, в голосе его всё больше слышалось недовольство. — Тут тебе не понравится. У нас свои правила. Аглая не отступала, её взгляд оставался твёрдым. В этот момент из-за её спины, как тени, выходят двое мужчин — её телохранителей. Они не вмешивались, но каждый из них был на шаг позади неё, словно стены, готовые в любой момент встать между ней и угрозой. Турбо взглянул на их силуэты, не скрывая злости. Телохранители… Шестерки? Очередной момент, когда кто-то пытается поставить себя выше, показав, что у него есть свои защитники. Он отвёл взгляд и шагнул к ней ещё ближе, но замедлил шаг, заметив, что Зима не двигается. Его взгляд был на телефоне, и, словно по команде, он поднёс его к уху, чтобы набрать номер. — Кащей? Да, у нас тут девушка… ну, вроде как требует твоего присутствия. Говорит, что ты ей должен. — Зима говорил спокойно, как всегда, его тон не выдавал никаких эмоций. Он просто передавал информацию, не ожидая, что ответ будет приятным. Турбо зло поджал губы и отвернулся от Аглаи. Он знал, что сейчас ей не избежать встречи с Кащеем, и это злило его. Весь этот беспорядок, вся эта ситуация не должна была бы происходить, если бы она не появилась. Но, несмотря на свою злость, он всё равно не мог не заметить, как она держит себя уверенно, несмотря на то, что в подвале было всё против неё. Аглая, не обращая внимания на паузу, всё так же смотрела на него. В её глазах была лишь холодная решимость. Она не собиралась уходить, не получив того, что хотела. И, в каком-то смысле, она была права. — Пусть приходит, — сказала она, её голос был безапелляционным. — И пусть не тянет. У меня нет времени. Зима, положив телефон на стол, повернулся к Турбо и покачал головой. Он знал, что Кащей, скорее всего, появится. Вопрос был только в том, как долго это займет. Он закрыл глаза, стараясь не думать о том, что будет, если пацаны не сдержат свою агрессию. Турбо стиснул челюсти, но ничего не сказал. Его взгляд остался на Аглае, пока он не обратил его в сторону двери, ожидая, что сейчас всё выйдет из-под контроля. Но он уже знал, что она не сдастся. Аглая, не спеша, села на диван, прямо посреди их маленькой комнаты. Она сняла тёмные очки, положив их на колени, а пальто скинула на спинку дивана. Она сидела спокойно, будто не было никакой напряжённой атмосферы вокруг неё, будто она не сидела в комнате, где каждый взгляд был враждебным. Её руки спокойно лежали на коленях, но её пальцы слегка сжимали ткань. Турбо и Зима обменялись взглядами, а Сутулый продолжал смотреть на неё, его взгляд не сводился с её лица, хотя он и не говорил ни слова. Он наблюдал её каждое движение, как если бы искал в нём скрытый смысл. Но, несмотря на свою настороженность, Аглая не казалась ему слабой или напуганной. Она была как львица, даже если её окружали звери. Зима тихо прошёл мимо и остановился у телефона. Он молчал, его взгляд был в полусумерке комнаты, но, казалось, его мысли были где-то далеко. Турбо продолжал стоять напротив неё, нервно перебирая пальцами цепочку на своей шее. Аглая, не выдержав молчания, повернула голову к Турбо. Её взгляд был прямым, без всякого чувства страха, будто бы она уже знала, что всё, что происходит, — это лишь ещё один эпизод в её жизни, который она пройдёт с лёгкостью. — Как вам Кащей? — спросила она тихо, но так, что её слова прозвучали чётко и с достоинством. Она не задавала этот вопрос для того, чтобы получить ответ. Это было не любопытство, а скорее проверка — её попытка понять, как они будут относиться к её просьбе. Турбо скривил губы, но ответил всё же, хмурясь: — Кащей — авторитет, — он произнёс это с лёгкой насмешкой, словно говоря «не делай глупостей, не стоит даже сомневаться». — Он здесь главный, понимаешь? В Аглая слегка приподняла брови. Турбо ответил именно так, как она и ожидала. Но это не стало для неё помехой. — Интересно, — произнесла она. — А вам нравится быть его подчинёнными? Или вы бы предпочли больший контроль? Турбо слегка удивился, но не подал виду. Он снова шагнул вперёд, но замер, заметив, как Сутулый сжал пальцы на своём журнале, и как его взгляд стал ещё более напряжённым. — Он авторитет, — сказал Турбо, понимая, что Аглая продолжает выводить их на разговор, который они не хотят вести. Аглая кивнула, но её взгляд оставался острым, как лезвие ножа. Её фраза не была просто расспросом, а скорее скрытым вызовом. Она искала слабые места, те, которые смогут пролить свет на реальное положение дел в Универсаме. В отличие от Турбо и Зимы, она была готова к тому, чтобы взять под контроль ситуацию, даже если сама не имела пока чёткого плана. В комнате повисла тишина. Зима поставил телефон на стол и подошёл к стене, поглядывая на Аглаю. — Время покажет, — сказал он, и его голос был таким же спокойным, как всегда. Это был, по сути, его способ закрыть тему. Но в глазах Аглаи проскользнула усмешка. Гулкий звук шагов послышался с лестницы. Тяжёлый, уверенный, с медленным ритмом — не пацан идёт. Не мальчик. Это был другой калибр. Первым его заметил Турбо. Поднял голову, и в глазах его на миг промелькнуло уважение, смешанное с напряжением. Потом Зима повернулся к двери, а Сутулый выпрямился, убрав журнал на стул. В дверях подвала появился Кащей. Высокий, сухой, с вечно прищуренными глазами и чертами лица, будто выточенными из угля. На нём был длинный кожаный чёрный плащ до самых ботинок, который чуть шумел при каждом шаге. В руке — сигарета, дым от которой тянулся за ним, будто шлейф. Он остановился на пороге и осмотрел всех в комнате. Его взгляд был цепким, острым, как лезвие, будто он в одно мгновение оценил каждый угол, каждое лицо и понял, что происходит. А потом он увидел её. Аглая сидела на диване, как королева на троне, нога на ногу, пальто скинуто, мех оторочкой на спинку дивана. По обе стороны от неё стояли двое мужчин — Жека и Клим. Массивные, с суровыми лицами, они молчали, но их напряжённые фигуры говорили больше любых слов: они здесь не на экскурсии. Кащей затянулся, выдохнул дым и медленно подошёл ближе. Потом остановился, откинул с лица прядь волос и сказал хрипловато: — Все вон. Сейчас. Никаких объяснений. Ни вопроса, ни тени сомнения. Ни одна мышца не дёрнулась на лице. Турбо хотел было возразить — видно было, как у него дёрнулся подбородок, — но Зима положил руку ему на плечо, еле заметно качнув головой. Сутулый взял свой журнал, и втроём они молча вышли. Не потому, что хотели. Потому что надо. Потому что слово Кащея — бетон. Дверь за ними закрылась. Кащей остался в комнате с Аглаей и её двумя амбалами. Он подошёл ближе, потушил сигарету о пепельницу на столе и опёрся ладонью о спинку стула напротив неё. — Ты выросла, — тихо сказал он. — Москву прямо с лица читаю. Что нужно? Аглая чуть усмехнулась. Медленно взяла солнцезащитные очки, что лежали у неё на коленях, и повернула их в руках. — Начнём с того, что ты мне должен, Кащей. Он не вздрогнул. Не улыбнулся. Только чуть прищурился сильнее. — Долго молчала. Теперь приехала. — А теперь мне нужно, чтобы ты это отдал, — она подняла на него глаза. — Я не просто так в Казани. Тишина в комнате стала плотной, как дым, но в ней уже не было угрозы. Только старые долги, слова без свидетелей — и прошлое, которое сейчас вернулось с московским акцентом и меховым воротником. Кащей медленно докурил, щёлкнул пальцами, стряхнул пепел на пол. — Ты уверена, что хочешь вернуться к этому? Аглая не моргнула. — Для начала отдай мой пистолет. Кащей вздохнул, прошёл к шкафу в углу комнаты, отодвинул панель. Щёлкнул замок, внутри оказался маленький, но тяжёлый сейф. Несколько движений — он знал код наизусть, как дату рождения. Оттуда он достал «Чезет» — тёмный, массивный, родной. Протянул ей молча. Аглая взяла оружие, осмотрела с почти нежной аккуратностью, проверила затвор, заглянула в ствол. Потом передала Климу — тот кивнул и спрятал его в кобуру под пиджак. — А теперь по делу, — сказала она. — У меня тут бизнес. Ресторан-гостиница. Называется «Юлдыз». И мне нужно, чтобы ты и твоя контра держали за мной спину. От шавок, от мусоров, от конкуренции. Ты понимаешь. Кащей поднял бровь. Его глаза сузились, как будто он услышал что-то не то. — Юлдыз? — переспросил он. — Это ж на Хади-Такташ. Не моя зона. Там другие смотрят. Аглая наклонилась вперёд, положила руку в перчатке на стол, будто вдавливая каждое слово: — Мне плевать, чья это зона. Я приехала не для того, чтобы под кого-то ложиться. Если я сказала — твои будут, значит, твои. Разрулишь. Ты же умеешь. Она замолчала. В воздухе застыл вызов — не резкий, не крик, а тихая, холодная уверенность. Кащей выдохнул носом. — Ты совсем не изменилась, Аглая. — А ты — слишком, если начал отказывать. Кащей молча смотрел на Аглаю, долго, вымеряя не её — саму ситуацию. Словно бы просчитывал, сколько это ему встанет. И стоит ли то, что он ей должен, этой головной боли. — Ладно, — сказал он наконец, откинувшись на спинку кресла. — Пусть будет так. Мои будут смотреть. Но по моим условиям. Аглая прищурилась. — Слушаю внимательно. Кащей заговорил медленно, чётко, будто резал по воздуху. — Первое. Ты не лезешь в наши дела. Совсем. Что бы ты ни услышала, какие бы рожи ни увидела в Юлдызе — рот на замке. — Это можно, — кивнула она. — Второе. Любой кипиш, любой налёт, любой вызов ментов — сразу мне. Ты ничего сама не решаешь. — А если на меня кинутся? — Тогда твои охламоны могут действовать. Но после — сразу доклад. Аглая кивнула снова. Она уже знала: он просто бьёт по пунктам, чтобы не потерять лицо перед собой. — И третье, — он наклонился вперёд, и в глазах зажглось что-то тяжёлое, почти угрожающее. — Это не Москва. Здесь всё иначе. Тут одна ошибка — и ты не наверху, ты в яме. Если ты вытянешь это — респект. Если нет — я тебя вытаскивать не полезу. Даже с долгами. Аглая ответила спокойно, но твёрдо: — Не придётся. Я не падаю. Он хмыкнул, впервые — с каким-то уважением. — Посмотрим. Он поднялся. — Я дам тебе связного. Свой человек. Через него будет общение. Никаких самодеятельностей, поняла? — Поняла, — коротко бросила она и встала. Кащей подошёл к двери, приоткрыл её и, не оборачиваясь: — И скажи своим мордоворотам, чтобы не светились в городе. Тут не Москва. Здесь глаза везде. И вышел первым, оставив за собой шлейф сигаретного дыма и ощущение, будто в комнате стало легче дышать. На улице стемнело, и туман стелился по асфальту, как сигаретный дым в подвале Универсама. Аглая вышла первая. За ней — Жека и Клим. Один из них закрыл за ними дверь, другой ловко пошёл рядом, чуть сзади. — Жека, — бросила она, не оборачиваясь. — Сгоняй в гастроном. Возьми что-нибудь в подарок. Варенье, чай, может, конфеты. Жека кивнул коротко и свернул за угол. Остался Клим, молчаливый и массивный, как скала. Он не задавал вопросов. Аглая достала из кармана сложенный листок, развернула его и мельком глянула на адрес. Улица, где-то в Старо-Татарской слободе. Пятиэтажный дом — так сказал отец. Там живёт его брат — Кирилл Суворов, жена его, Деляра, и их четырнадцатилетний сын. Марат. Она никогда их не видела. Но отец сказал: «Они тебя ждут. Сегодня. Без опозданий. Как семью.» Странное ощущение — ехать к людям, которые тебе родня, но при этом чужие. Аглая выросла в Москве. Блестящие школы, поездки за границу, балы, где она появлялась в мехах и с кольцами на пальцах, а не с фингалом под глазом. У неё был старший брат, Дмитрий, он носил фамилию отца — Суворов. А вот она — Аглая Грацинская. По договору родителей, её фамилия — материнская. Теперь она возвращалась на землю, откуда пошёл отец. Слишком нарядная для этих улиц. Жека подъехал спустя минут пять. Фары машины осветили облупленный фасад пятиэтажки, клочья тумана завихрились в свете, будто время на мгновение застыло. Он вышел, подойдя к Аглае с пакетом. — Вот, что просила. И это… — Он достал из багажника узкую коробку, перевязанную бежевой лентой. — Конфеты. С завода вашей матери. Аглая кивнула, приняла коробку с едва заметной улыбкой. — Жека, Клим… — сказала она, чуть обернувшись. — Останьтесь здесь. Не надо пугать людей. Это семья. Я сама. Они молча кивнули. Клим встал у подъезда, скрестив руки, Жека закурил и откинулся на капот машины. Аглая поднялась пешком на третий этаж. Лестница скрипела, пахло пылью и жареными котлетами. Всё это казалось ей далёким и почти трогательным, как старая песня из детства. Она выпрямилась, расправила мех на пальто и нажала на звонок. Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла женщина — стройная, в чёрной водолазке, с густыми тёмными волосами, собранными в низкий пучок. Глаза тёплые, внимательные. — Аглая? — уточнила она мягко, как будто знала это заранее. — Да. Вы — Диляра? — Проходи, милая, — она отступила, открывая дверь шире. — Мы ждали. Кирилл, мой муж, дома, Марат сейчас подойдёт. Проходи, раздевайся, у нас тепло. Аглая зашла. Тепло действительно било жаром от батарей, на полу лежал ковёр, из кухни пахло мясом и луком. Всё было по-домашнему: не бедно, но просто, тепло и спокойно. — Это вам, — она протянула коробку конфет. — Из Москвы. С маминого завода. — Спасибо. Очень трогательно. Правда. — Диляра улыбнулась, бережно приняла коробку. — Ты на неё похожа, знаешь? Аглая чуть опустила взгляд, будто это был слишком личный комплимент. Из соседней комнаты послышались шаги. — Мама, кто там? На пороге появился Марат. Четырнадцать лет, но уверенный, крепкий, короткая стрижка, спортивки с лампасами. Окинул Аглаю цепким взглядом, потом расплылся в широкой, немного хулиганской улыбке. — Здрасьте. Вы, наверное, та самая Аглая? — Да. — Я Марат. — Он протянул руку, по-взрослому, крепко пожал. — Рад знакомству. Мы тебя ждали. Папа в зале, идём. Он уже разворачивался, как будто был хозяином положения. Весёлый, быстрый, обаятельный. У него всё под контролем. Аглая улыбнулась краешком губ — не ожидала, что брат будет таким. И не знала, насколько двойное у него лицо. Пока что виделась только одна сторона. Но она уже шагала за ним — вглубь квартиры, к семье, к столу, к вечернему чаю с неожиданными разговорами. Кирилл Суворов поднялся из-за стола, когда Аглая вошла. Высокий, широкоплечий, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, он смотрел на неё сдержанно, как человек, привыкший к подчинённым и уважению. Но в этом взгляде не было холода — только изучающее спокойствие. — Здравствуй, Аглая, — сказал он. — Рад наконец познакомиться. Ты выросла красавицей. — Спасибо, — она кивнула. — И спасибо, что приняли. — Как не принять. Ты ж нам не чужая, — ответил он и жестом указал на место за столом. — Садись, ужин почти готов. На столе стояли простые, но сытные блюда: жаркое, картофель, салат из свёклы с чесноком, компот в стеклянном графине. Диляра ловко нарезала хлеб, Марат с аппетитом наворачивал картошку. — А у вас вкусно, — сказала Аглая, положив салфетку на колени. — Давно так по-домашнему не ела. — В Москве, говорят, всё не то, — хмыкнул Кирилл. — Там теперь всё по-заграничному. Не то, что у нас. У нас — по-людски. — Зато у нас — по-своему, по-другому, — спокойно ответила она. — Но это не всегда в плюс. Марат переглянулся с матерью, как будто удивился, что такая взрослая барышня говорит с батей на равных. Диляра подала мясо, а потом тихо, ненавязчиво, начала разговор: — А ты надолго в Казани? — Пока не знаю, — уклончиво ответила Аглая. — По делам приехала. У меня тут проект один. Ресторан с гостиницей. И… отец попросил проведать вас. — Так ты из-за отца, — сказал Кирилл, разливая компот. — Он сам как? — Работает. В Москве всё по-прежнему. Сказал: «Проведай брата, у него жена хорошая, сын смышлёный.». Вот я и тут. Марат посмотрел на неё, откинувшись на стуле, с лёгкой, почти артистичной усмешкой: — А вы чё, правда сестра? Никогда не видел. Только помню Диму какого-то и всё. — Мы с братом от разных фамилий. Он взял фамилию отца, я — мамину. Уговор был такой. А потом… потом как-то не сложилось встретиться. Но теперь вот — воссоединение. Он кивнул и потянулся за второй порцией. В нём чувствовалась энергия уличного пацана — чуть грубая, но обаятельная. Ему было интересно, но он ещё не раскрылся. Аглая мельком взглянула на Диляру. Та смотрела на неё с лёгкой задумчивостью — и теплом. — Я рада, что пришла, — тихо сказала Аглая, чуть опуская взгляд. — Правда. — И мы рады, — ответила Диляра. — Всегда рады родным. Неважно, откуда они и какие у них дела. И в этой тишине, в запахах тушёнки и свеклы, на фоне потрескивающей батареи, Аглая вдруг почувствовала — впервые за долгое время — тепло, которое не покупается и не продаётся. Когда Аглая встала из-за стола и поблагодарила за ужин, Диляра тут же сунула ей с собой баночку с соленьями и тряпичный мешочек с домашними пирожками. Аглая вежливо улыбнулась, взяла, прижимая к боку, и кивнула Кириллу. Он сказал строго, но по-доброму: — Заходи, если что. Не стесняйся. Свои мы. — Спасибо. Очень рада, что познакомились. Марат уже натягивал кроссовки в коридоре. Он шёл провожать её до выхода, как будто по собственной инициативе, но по глазам было видно — не без интереса. — Ага, норм ты, — сказал он, спускаясь по лестнице чуть быстрее и бросив взгляд через плечо. — Только серьёзная слишком. — А ты чего ждал? — усмехнулась Аглая, шаг за ним. — Я ж из Москвы. Там все серьёзные. — Ну, не все, — пожал он плечами. — Те, кто не с улицы, может. Возле подъезда, припарковавшись будто нарочно — вразрез с общим духом двора, с его «копейками», «шестёрками» и «уазиками», — стояла чёрная BMW E30. Блестела, как мокрая от дождя собака, только элегантная и наглая. Жека сидел на капоте, будто это не иномарка за бешеные деньги, а лавочка у подъезда. Клим стоял рядом, держал коробку с гостинцами и жевал жвачку. Марат, спускаясь по лестнице, увидел тачку — и аж притормозил на ступеньке. — Это чё, серьёзно твоя? — с уважением спросил он, глядя то на машину, то на Аглаю. — Моя, — пожала она плечами, будто речь шла о зонте. — А в Москве у меня ещё Порш стоит. 911 Турбо. — Нифига себе, — выдохнул Марат. — А можно пацанам сказать, что у моей сестры вот такая тачка? Аглая рассмеялась, тепло и небрежно: — Конечно можно. Только не говори где меня найти. Марат усмехнулся, чуть покраснел. Потом решился: — А можно… ну, прокатиться? Я бы за руль не просил, просто сесть, посмотреть, как она идёт… — Сегодня — нет, — мягко остановила его Аглая, подходя к машине. — Но я поселюсь в гостинице «Юлдыз». Заглянешь — прокатим. На лице Марата что-то дрогнуло. Он потупился, замешкался: — Это… Юлдыз — не наша территория. Там Хади-Тахташ. Мы туда не заходим. Аглая хмыкнула. Холодно, но без издёвки: — Группировщик хренов… Даже к родственникам нельзя? Марат поджал губы, не ответил сразу. Ветер дёрнул его мохеровый шарф, как будто хотел спрятать лицо. — Можно, если не палиться, — пробормотал он и добавил, уже смелее: — Но тебе лучше не светиться с тачкой. Там свои смотрящие. И слухи быстро ходят. Аглая кивнула. В этом была логика, пусть и уличная. — Я найду, как туда заехать, — сказала она. — И ты тоже найдёшь, как прийти. Умный парень — выкрутишься. Жека открыл дверь. Аглая села в машину. Клим — за руль. Марат ещё стоял у подъезда, глядя, как тачка плавно отъезжает от бордюра и исчезает за углом, не оставив даже грохота. Он не знал, что именно его поразило больше — порш в Москве, «бэха» во дворе, или то, как она держалась.