Любовь пахнет сепсисом

Звук открывающейся двери — дрожь в коленях. Чонгук ждал. Смотрел на ручку в ожидании, когда та дёрнется и запустит в дом его погибель. Тэхён заходит, шатаясь. В руке бутылка виски. Его любимого. Он сбрасывает куртку на пол и медленно подходит, намеренно громко вышагивая, чтобы хрупкое тело в тусклом свете подрагивало в такт. Чонгук сидит, съёжившись на диване. Тонкие пальцы впиваются в обивку. Взгляд Тэхёна скользит по его худому телу. По синякам на его запястьях. Следам от пальцев на шее. По разодранным коленям. По космосу, где живого места практически не осталось. Голос низкий, хриплый от выпитого: — Опять не спал? Бросает бутылку на стол, звук стекла заставляет Чонгука вздрогнуть. Подходит ближе. Ещё ближе. Опасно близко. Бежать поздно. Пальцы впиваются в подбородок, заставляя Чонгука поднять глаза. Взгляд Тэхёна — смесь ярости и болезненной нежности. — Ждал меня? — пауза, губы искривляются в усмешке. — Сколько ты сидел и смотрел на дверь? Рука опускается ниже, сжимает шею Чонгука, ощущая под фалангами предательский загнанный пульс. Не перекрывая дыхание, но оставляя ясный намёк. — Стоит ли мне сейчас сломать твою шею? — пальцы дрожат, но не отпускают. Ни один алкоголь не берёт Тэхёна так, как это зрелище. — Оставим это на потом… Резко отпускает его, отталкивает и отворачивается, чтобы скрыть дрожь век. В горле ком — злость, страх, безумие. Любовь, которая перестала быть спасением и стала ядом. — Разденься, — приказ, без права на раздумья или отрицательный ответ. В груди Чонгука бьётся хаос. Он привык встречать Тэхёна так. Никак иначе. Повинуется, широкая футболка скользит по изувеченному телу вверх, обнажая своё тело-полотно. Искусство Тэхёна, его авторство. Всегда исправляет, добавляет новые краски и никогда не позволяет исчезнуть ни одному мазку. Серые синяки под глазами Чонгука подчёркивают контур усталых глаз. Взгляд медленно скользит по обнажённому телу, останавливаясь на каждом синяке, каждой царапине и гематоме. В глазах — смесь голода и отвращения. К себе. К Чонгуку. К этой порочной связи, которая давно уже не любовь, а необходимость, как воздух и боль. — Красивый… — хрипло, одурманенно. Пальцы касаются жёлтого пятна на рёбрах. Давно не обновлял. Нажимает. Не сильно. Но достаточно, чтобы тело под рукой дёрнулось. Пальцы скользят ниже, ногти впиваются в бедро, оставляя красные полумесяцы. Невозможно сдержать улыбку. Это он сделал. — Я бы мог убить тебя сегодня, — шёпотом, наклоняясь прямо к уху. — Просто так. Потому что дышишь слишком громко. Потому что ты существуешь. Отдёргивает себя, отстраняется, ведя внутри борьбу, над которой он не властен. Проводит рукой по лицу, будто пытаясь стереть эту ненависть. Но она возвращается. Всегда возвращается. — Ложись, — бросает взгляд на диван. — И не смей смотреть на меня. Чонгук никогда не смотрит в глаза. Он знает правила и принимает их. Медленно оседает на мягкую поверхность дивана и ложится. Как всегда послушно. Как надрессированная сучка. Тэхён стоит над ним, дыхание учащается, будто даже этот простой акт покорности — провокация. Внутри всё сжалось в тугой узел: снова ярость, снова желание, снова страх потерять его. Рука непроизвольно сжимается в кулак, но не бьёт. Пока. Вместо этого наклоняется, прижимает ладонь к груди Чонгука — прямо над сердцем. Чувствует, как оно бешено стучит под тонкой кожей. — Ты даже не дрожишь, — зловещий шёпот. Тэхён проводит пальцами вниз, вгоняя ногти в бледную кожу, нажимает, оставляет красные полосы. Наклоняется ещё ближе, губы почти касаются шеи Чонгука. Дыхание горячее. Неровное. — Скажи, что ненавидишь меня… и я остановлюсь. Издевается. Он знает, что Чонгук не ответит. Не сможет. Ему не позволено. — Молчишь? — хватает за волосы, заставляя запрокинуть голову. — Значит, ты этого хочешь. Шея Чонгука хрустит. Губы приоткрываются в беззвучном стоне. Он принимает боль, которую Тэхён дарит ему. Тело предательски выгибается. Не от боли. Нет. От желания получить больше. У него крепко стоит от одного только яростного взгляда и от предвкушения. Насколько больно будет в этот раз? И эта реакция не ускользает от Тэхёна, в глазах вспыхивает что-то тёмное, почти животное. Губы растягиваются в оскале — не улыбке, а оскале, потому что это пиздец, это больно, это ненормально, но остановиться он не может. Никогда. — Ты конченый, понимаешь? Больной… Как и я, — хрипит, сдавливая бёдра. Одним резким движением подхватывает Чонгука и переворачивает, не давая опомниться. Видит, как изувеченное тело требует его, даже без слов. И это бесит. Бесит, потому что Тэхён сам такой же. Потому что они оба давно перешли грань, где можно было что-то исправить. — Проси, — прижимается к трепещущему телу Чонгука всем своим весом, чтобы тот почувствовал, как его собственное тело горит в нужде. — Умоляй. Чонгук загнанно вздыхает. Он не отвечает словами. Он говорит на языке тела. А Тэхён уже давно его выучил. Прогибается в спине — готов, капля предэякулята скатывается по головке — просит, всхлипывает — умоляет. Тэхён приглушённо смеётся — звук грубый, сдавленный, рвётся из самого горла. Видит эту каплю, дрожь в его спине, и внутри всё сжимается в бешеном, грязном комке желания. Рука проводит от лопаток к ягодице и сжимает до побеления костяшек, до победного скулежа. Свободной рукой расстёгивает ремень и ширинку, освобождая колом стоячий член. Грубо сплёвывает меж ягодиц. Резким движением вверх-вниз размазывает слюну и, не церемонясь, входит рвано, до упора, без подготовки. Этап, где это было нужно, — давно пройден. — Блядь, — голос срывается, когда мышцы Чонгука сжимаются вокруг него. Горячий. Трясущийся. Его. Движения хаотичные, грубые, но Чонгук только сильнее прогибается навстречу, и это сводит с ума. Тэхён ведёт носом по костлявому плечу, хищно впивается зубами, пока не чувствует вкус крови. Наслаждается. Ни один виски не сравнится. Чонгук стонет. Ему позволено только стонать, кричать, скулить и хрипеть. Персональная симфония боли, которую Тэхён может слушать вечно. Ловит каждый его звук, как пьяница — последнюю рюмку. — Мой, — прямо в ухо, оставляя мазок крови на мочке. Каждый толчок пропитан этим словом. — Даже если сдохнешь, всё равно будешь моим. Чонгук знает. Никогда не сомневался в этом. Грубые пальцы скребут по талии, оставляя багровые метки, а зубы находят сладкий и ещё не тронутый участок у самого основания шеи. Кусает, пока не чувствует, как тело под ним напрягается от боли, но не отталкивает. Никогда. — Громче, — шипит, ускоряя и углубляя толчки. — Хочу слышать, как ты разваливаешься. И с позволения Чонгук орёт. Стены впитывают в себя каждый вопль, каждый разбивающийся звук. И они гниют вместе с этой безумной парочкой. Рука скользит вниз, обхватывает член Чонгука и сжимает в такт своим толчкам — не для удовольствия, а чтобы контролировать. Чтобы он кончил, когда Тэхён ему разрешит. — Сука… терпи, — голос рвётся, когда Чонгук внезапно сжимается сильнее, вырывая у Тэхёна низкий стон. Тэхён сам на грани, и это бесит. Это единственное, где Чонгук умудряется диктовать ему правила. Рычит, впивается в плечо, где ранее оставил глубокий кровавый укус, и кончает глубоко внутри. Выходит резко, оставляя Чонгука пустым, дрожащим, испачканным. — Не смей двигаться, — тяжело дыша, откидывается назад, глаза мутные. — Хочу видеть, как это вытекает. Чонгук жадно глотает воздух и зарывается лицом в подушку. Его руки тянутся к ягодицам и разводят их в стороны. Чтобы Тэхён видел. Чтобы был доволен и удовлетворён, лицезрел его в таком униженном виде. Густые белые капли, вперемешку с кровью, скатываются по внутренней стороне бедра. Тэхён заворожённо провожает их взглядом. В горле стоит ком — от ярости, от брезгливости к самому себе, от невозможности оторвать глаз. Руки снова тянутся к Чонгуку. В этот раз не для того, чтобы причинить боль. Он собирает пальцами свою сперму до того, как она скатится на диван. Подносит их к лицу Чонгука, мажет по приоткрытым губам. — Слизывай, — приказ, но голос уже не хриплый от злости, а сдавленный, будто вот-вот задохнётся. Язык Чонгука послушно собирает всё без остатка с его пальцев и причмокивает. Тэхён резко отстраняется, будто обжёгшись. Вскакивает, натягивает штаны и, шатаясь, идёт к столу. Хватает бутылку и пьёт, давясь, но глотая — чтобы заткнуть эту пустоту. — Я убью тебя однажды. По-настоящему. Они оба знают — он не сможет. Потому что тогда умрёт сам. Потому что Чонгук — его последняя нить к этому миру, даже если она давно в кровавых узлах. — Иди мойся, — в стену, даже не смотрит в его сторону. И это ни в коем случае не забота. Чонгук, как образцовый солдат, готовый выполнять приказ своего командира, даже на грани смерти. Правда… встаёт не сразу. Тело не слушается, а в плече от каждого шага — ноющая боль. Он никогда не закрывает двери. Ещё одно правило. Он знает, что Тэхён будет смотреть на него — это ритуал. Тэхён действительно стоит в дверном проёме, опираясь плечом о косяк, и смотрит, как вода стекает по спине Чонгука. Усмехается, потому что вода не способна стереть его следы. Они никогда не исчезнут. Тэхён позаботится об этом. И действительно, вода не справится с тем, чтобы стереть или обезболить. Чонгук бы сам не позволил этому случиться. Его рука скользит по плечу, останавливаясь на свежем укусе, и бережно ласкает его кончиками пальцев. И слышит шаги. Подкрадывающиеся. Чонгук услышит его даже за километр. — Ненавидишь меня? — Тэхён не требует ответа. Не хочет. Потому что боится. Затем нервные удаляющиеся шаги. Дверной хлопок. Тишина. Чонгук кусает нижнюю губу. От обиды. Что Тэхён подпустил к себе эту мысль. Он не ненавидит. Чонгук ненавидит, что любит. Надевает чистую длинную футболку и идёт в спальню. Ложится на кровать. Пружины скрипят — похоже на плач, будто неодушевлённая вещь сочувствует ему и уже не в силах выдерживать вес этого безумия. Слабое, прозрачное тело всё ещё дрожит. Не от холода. Слишком громкая тишина. Ничего не меняется. Занавеска от сквозняка тянется к Чонгуку в спасительном жесте. Но руку никто не протянет, потому что спасаться никто не хочет. А Тэхён стоит в дверях снова. Всегда. Следит за каждым действием. Сталкерский и убийственный взгляд. Слишком ощутимый. Физически оседает на затылке у Чонгука. — Почему ты не… — фраза обрывается на полуслове. Не может сказать вслух «не ненавидишь», «не защищаешь себя», «не уходишь». Ему жутко слышать ответ. Даже если знает его. Ложится рядом, но на приличном расстоянии, которое никогда не нарушает. Не обнимает. Абсурд. Просто чувствует тепло тела Чонгука через сантиметры пустоты. Говорит в потолок, глухо, как в исповеди: — Я тоже. Ночь за окном тихая. Принимающая своих детей тьмы. Никогда не спасающая. Понимающая и… всё равно осуждающая. *** Утро первыми лучами солнца ложится на цветные участки тела, окрашивая ещё более яркими красками роспись космических следов. Покрывая тёплыми поцелуями. Прохладная поверхность подоконника гонит мурашки по телу. За окном плавно опадают листья. Щебечут птицы. Возможно, они подглядывали в окна, а сейчас разносят сплетни своим сородичам. А может, радуются редкому тёплому дню. В спальне шевеление. Тэхён просыпается от холода, но не от сквозняка, а от пустоты в кровати. Рука инстинктивно тянется к простыне, всё ещё хранящей тепло, но уже остывающей. Встаёт. Хрустит пальцами. Выходит из спальни, останавливается в дверном проёме, завидев силуэт на фоне утра, хрупкий и нереальный, будто вот-вот рассыплется в солнечных лучах. Молчит. Не знает, что сказать. «Вернись в постель»? «Прости»? «Я тебя уничтожу»? Всё ложь. Кроме одного. Подходит сзади, медленно и опасно. Не прикасается. Просто стоит близко, вслушиваясь в размеренное дыхание. Смотрит в то же окно — на листья, птиц. На мимолётность всего этого. Лучи исчезают, облако закрывает за собой солнце. — Не отпущу, — шёпотом. Не угроза. Констатация. Диагноз. На лице Чонгука играет подобие улыбки. Смирённой. Тэхён замечает эту улыбку в отражении — кривую, едва дрогнувшую, но настоящую. В груди что-то сжимается — не злость, не ярость, а что-то другое, более страшное. Что-то, от чего хочется разбить это отражение в окне, чтобы не видеть. Чтобы не понимать. Взгляд опускается на россыпь следов от своих пальцев, на свою власть. Руки сами тянутся к Чонгуку, но не чтобы схватить за волосы, за шею, за запястье. А чтобы обхватить. Прижать к себе. Вдохнуть его запах — боль, покорность, жизнь. Губы прижимаются к виску, и это не поцелуй, это клятва. Или проклятие. — Мы сгниём вместе, — нежный шёпот с оттенком власти. Его роспись на подкорке мозга и на клапане сердца. И отстраняется. Идёт к выходу, обувается. Оборачивается на пороге — один последний взгляд. Чтобы запомнить, к чему ему возвращаться. — Я вернусь. Не «жди». Они оба знают, что Чонгук будет ждать. Будет смотреть на дверь с момента, как та захлопнется с другой стороны. *** Так и происходит. Чонгук ждёт, когда дверная ручка дёрнется под весом ладони, которая вскоре вознесётся для удара. Ждёт Тэхёна как палача и как спасителя в одном лице. И да, дверь распахивается так, что стены содрогаются. В руках — бутылка, наполовину пустая. С янтарной жидкостью. В глазах — та же пустота, только гуще, только ядовитее. Видит Чонгука — ждущего, готового. Зубы сжимаются до скрипа. — Тебе не хватает поводка. Может, мне стоит заказать его для тебя? — голос как ржавое лезвие — рвёт, цепляется, оставляет зазубрины. Шатаясь, подходит, откидывает бутылку, пальцы впиваются в подлокотники кресла. Запах алкоголя, крови и чего-то прогнившего насквозь — их общий. — Может, тебе надоело? — внезапно мягко, почти ласково. От этого ещё страшнее. Кончики грубых пальцев касаются щеки, проводят вверх по скуле и вцепляются в волосы, запрокидывая голову Чонгука. — Скажи «хватит» — и я сверну тебе шею. Обещаю. Пауза. Дыхание спёртое. Глаза горят адским пламенем. Он ждёт. Ждёт, что Чонгук наконец испугается. Но знает, что не дождётся. Никогда. И тогда — смеётся. Громко, горько, до слёз. Пальцы отпускают волосы и спускаются ниже, к вороту длинной рубашки. — Ладно… — притягивает ближе. — Ладно… Вздох. Слишком томный и слишком требующий. Оседает тёплым потоком на щеке Тэхёна. Горячий, предательский, знакомый. Пальцы Тэхёна сжимают ткань до треска. Чувствует, как бьётся чужое сердце. Слишком быстро. Их лбы соприкасаются. — Почему ты… — снова не договаривает. Не может вслух спросить «почему ты заставляешь меня это делать?». Вместо этого — резкий рывок, рубашка рвётся по швам, обнажая следы его любви. Губы прижимаются к ключице — не поцелуй, не укус, а что-то посередине. Зубы царапают, но не кусают. Ещё нет. — Проси, — хрипит в губы, руки уже скользят ниже, сдирая уже и так рваные лоскуты. То, что осталось от рубашки. — Проси, как всегда. Они оба знают — Чонгук не скажет ни слова. Потому что правила их чувств того требуют. Потому что молчание — единственный язык, на котором они ещё способны говорить правду. Голову Чонгука приятно кружит эта грубость. Ему не нужно просить словами. Только язык тела и язык взгляда. И глаза не просят — уже умоляют. Тело выгибается до хруста в позвонках. Чтобы Тэхёну было лучше видно всё. Каждый участок тронут только им. И если где-то ещё осталось живое место, Чонгук желает от него избавиться. Стон с приоткрытых губ — как вызов сломать. Сильнее. Больнее. Глаза Чонгука — эти огромные и мокрые зеркала — отражают собственное безумие Тэхёна. Он видит в них себя — изуродованного, оскалившегося, живого только в эти моменты. — Да… — шипит. Пальцы впиваются в бёдра, оставляя синяки поверх старых. Губы растягиваются шире — в зверином оскале, бешеного животного, загнанного в угол собственной жаждой. Тянет на себя Чонгука одним рывком и прижимает лицом к столу с глухим ударом скуловой кости. Во рту скапливается слюна от выгибающейся спины. И снова берёт его без предупреждения. Один яростный толчок. Один хриплый вопль в ответ. И пока Чонгук задыхается, Тэхён дёргает его за волосы, обнажая горло. Зубы смыкаются на нём — для клейма. Чтобы завтра, когда Чонгук увидит эти синие пятна в зеркале, вспомнил. Чьё это. И когда Чонгук теряет голос, когда его тело трясётся в немом рыдании, Тэхён не останавливается. Желая выбить из него всю жизнь. Вгоняя член глубже, разрывая чувствительные ткани. Чонгуку мало. Его мышцы непроизвольно сжимаются, требуя больше. Ещё больше. Настолько, чтобы разорвать все внутренности. Кричит, стонет, задыхается от этого больного и яростного безумия. В горле Тэхёна рвётся рык — нечеловеческий, первобытный. Кровавые полосы на бёдрах становятся ярче, цветнее. Чонгук только сильнее выгибается навстречу, как будто говорит «ещё, ещё, я вынесу всё». — Сдохнешь… — каждым толчком, параллельно крикам, всаживает рванее. Тэхён чувствует, как тело под ним трепещет, как пульс бьётся в пересохшем горле. Пальцы Чонгука цепляются за стол, будто пытаясь удержаться в этом мире. Свободной рукой он сжимает свой член до пульсирующей тупой боли, не позволяя себе кончить. Ему не разрешали. И он бьётся в конвульсиях, дойдя до предела ещё с момента, как в дом вошёл его хаос. Чонгук чувствует, как его спину накрывает широкая грудь с бешеным сердцем внутри. Шёпот касается его уха: — Кончай… Кончай, пока я не убил нас обоих. Кухню обволакивает скулёж загнанной сучки. Тело сжимается в немом крике облегчения. Тэхён кусает Чонгука за плечо — чтобы заглушить собственный стон. Чтобы помнить. Чтобы никогда не забыть. Потом — тишина. Только липкая от пота, крови и спермы кожа. Только дрожь. Только две сломанные души, всё ещё цепляющиеся друг за друга. Пальцы Чонгука ещё крепко держатся за край стола, когда Тэхён, в виде его опоры, отстраняется, но не выходит. Горячая и крепкая ладонь Тэхёна накрывает дрожащий живот Чонгука. Пытаясь прощупать себя внутри. — Чувствуешь? — пальцы впиваются в кожу, нащупывая собственный член под животом. — Это всё, чего ты стоишь. Медленно, почти нехотя, выходит из Чонгука, заменяя член своими пальцами. — Не смей терять ни капли. Хватает Чонгука за челюсть и поворачивает к себе, встречаясь с взглядом. Глаза Чонгука — мокрые, пустые, прекрасные. Чонгук помнит команду. Не терять ни капли. И когда пальцы Тэхёна покидают его тело, мышцы тут же сокращаются. Он всё ещё держится за стол, как за спасательный плот. Держаться приходится одной рукой, потому что вторую он заводит назад и собирает пальцами всё, что начинает вытекать из него. А Тэхён застывает, наблюдая, как пальцы Чонгука скользят по губам, а горло сжимается при глотке. В висках — бешеный стук крови, в глазах — тьма, густая, как смола. Обходит стол, стоит над лицом Чонгука и замечает остатки. Большим пальцем втирает свою сперму в нижнюю губу Чонгука. Резко засовывает пальцы в тёплый рот, до рвотного рефлекса, до слёз. — Глотай. И Чонгук глотает, вылизывая фаланги. Тэхён вынимает пальцы, блестящие от слюны. Любуется, как Чонгук кашляет. Заносит руку — бьёт по щеке звонко. Вдавливает лицо Чонгука в поверхность стола. Чтобы услышать, как воздух вырывается из лёгких. Чтобы наказать. — Я же сказал тебе не терять ни одной капли, — ещё удар. Более сильный. Более оглушающий. — Вставай. Чонгук встаёт. Не с первого раза. Ноги не держат, но ему плевать. Отрывается от стола, замечая каплю крови с его губы на гладком дереве. Губа разорвана, щека внутри рассечена от ряда зубов. Под пристальным взглядом Тэхёна колени дрожат, но Чонгук не сдаётся. Омут тёмных глаз тянет на самое дно. Тэхён откидывается на спинку дивана, расставляет ноги и указывает взглядом Чонгуку на его законное место. У его ног. — Ползи, — приказ, обёрнутый в шёпот. Голос сытый, но ненадолго. Глухой звук разбитых колен. Ногти Чонгука впиваются в пол и ломаются, вгоняя под кожу занозы. Чего только стоит этот покорный взгляд. — Ты выглядишь красиво… — шипит, когда Чонгук наконец достигает его ног в покорном жесте, прижимается саднящей щекой к его бедру. — Когда ползаешь. Пальцы Тэхёна касаются кровавых потрескавшихся губ, мажут. Пробираются в тёплый рот, давят на язык. Нить слюны стекает из уголка губ к подбородку. В груди Тэхёна — глухой рёв. — Ты… — голос ломается. — Ты совсем ебанутый. Но это не осуждение. Признание. Потому что он — такой же. Потому что они — одно и то же. Свободной рукой направляет себя к губам Чонгука, нежно проводит головкой по нижней губе, оставляя влажный след. Затем — резко вгоняет в рот, до самого горла, не давая времени опомниться. Движения грубые, неритмичные, будто пытается выжечь что-то внутри. Чонгук не сопротивляется. Никогда. Принимает до самого основания и держит глубоко в глотке, без возможности сделать вдох. Тэхён закидывает голову назад, чувствуя, как его впитывают, пожирают без остатка. Как горло сжимается вокруг него — идеально, как будто создано только для этого. Сухожилия на руках напрягаются до побеления, он не дёргает его за волосы, уже не контролирует ритм — потому что позволяет Чонгуку решать. Голос срывается уже который раз в хриплом стоне, когда влажный язык скользит по чувствительной уздечке, намеренно, с опытом. Чонгук изучил каждый сантиметр тела Тэхёна, как священный текст. Каждый стон. Каждый вздох. Каждая точка невозврата. Бёдра начинают двигаться глубже, резче, капли слюны размазываются по подбородку Чонгука, по щекам, по всему, что осталось от его лица. — Не останавливайся, — молитва, вырванная из самой глубины. Тэхён вцепляется в его волосы, чтобы чувствовать, как он движется, как добровольно отдаётся этому безумию. И когда волна накрывает Тэхёна, когда член изливается в сумасшедшей агонии, когда волны вибраций достигают нёба, он не отстраняется. Чонгук жадно вылизывает, и при этом бережно собирает языком каждую каплю на венах и складках. Потому что приказ «не терять ни капли» всё ещё в действии. Чонгук жадно глотает эту дьявольскую смесь, как утопающий — глоток воздуха. Он пропитан Тэхёном. В нём больше Тэхёна, чем себя. Тень Тэхёна накрывает Чонгука целиком, когда он встаёт, нависнув над ним непробиваемой стеной. — Встань. И это на грани возможного. Потому что ноги Чонгука вросли в пол, склеились разводами крови от разбитых колен. Но он пытается восстать, как феникс из пепла. Мышцы сокращаются тупой болью, но он встаёт. Не до конца. Его ловят сильные руки. Тэхён не поддерживает, просто смотрит, как Чонгук в своих провальных попытках… истлевает. Потом — неожиданно — Тэхён протягивает руку, касается щеки Чонгука. Там, где остался след от удара. — Умойся, — ядовитый шёпот в губы. Как только руки Тэхёна отпускают слабое тело, Чонгук тут же падает на пол. Не могло быть иначе. Тэхён стоит лицом к окну. Кулаки сжаты до хруста костяшек, но он не оборачивается. Слышит звук царапающих пол ногтей, прерывистое дыхание с приглушёнными всхлипами. — Быстрее! Он не помогает, но не уходит. Стоит, кажется, вечность. Будто прикованный к этому месту. К этому моменту. К нему. Ждёт, когда Чонгук доползёт. Наконец, до слуха доносится звук воды. Но Тэхёна не отпускает. Это ещё больше злит и вызывает разрушающую ярость. Бьёт кулаком в стену. Раз. Два. Луна в окне — единственный свидетель этого сумасбродства. Их личный и молчаливый спутник. *** Тэхёна встречает на кухне непроглядная тьма и густая тишина. Так быть не должно. Его нет. — Где… Чонгук впервые не встречает его. Дверь в спальню открывается с грохотом, в глазах — метановая синева ярости и чего-то глубже, темнее. Паника, которую Тэхён сам не осознаёт. Сон как рукой сняло. Чонгук подрывается, приподнимается на локте и понимает… что совершил непростительную ошибку. Он не встретил Тэхёна. Не ждал его на кухне, не сверлил взглядом дверь. Он… проспал. Его подвело собственное тело, собственный организм, которые всегда были подстроены не под себя. Под зверя. Тэхён видит его: сонного, перекошенного от боли, неготового. Бледное тело, дрожащие руки, готовность принять всё. И это выводит из себя. — Сука… — голос — лезвие, занесённое над голой шеей. Гулкие шаги, как приговор. — Ты не встретил меня. Рука заносится, рассекая тяжёлый воздух, но не бьёт. Хватает за лицо, вдавливает затылок в подушку. Тэхён наклоняется так близко, что Чонгук чувствует на его дыхании спирт и горечь ненависти к самому себе. Резко отстраняется, достаёт пачку сигарет и закуривает. Глубоко затягивается, заталкивая густой дым в лёгкие, поглубже. Чтобы что-то, оставшееся от человека, задохнулось в нём. Садится на корточки, лицо Чонгука напротив обволакивается густым облаком и жуткой усмешкой. Чонгук вскрикивает, когда окурок тушится о его бедро, на внутренней стороне, где кожа нежнее и чувствительнее всего. По щекам льются рефлекторные слёзы, только такие. — Заткнись, блядь. Или ты забыл, как надо терпеть? Тэхён любуется новым следом, новой картиной. Он художник. Чонгук ненавидит себя. Он не должен был спать так долго. Он вообще не должен был спать. Не заслужил. Завтра он привяжет себя к стулу на кухне, перетянет себе запястья колючей проволокой, без возможности выбраться. Тэхён наклоняется, вдыхает запах страха и предательской покорности. Внезапно прикусывает нижнюю губу Чонгука, до крови, не отпускает. Держит. Заставляет чувствовать. — Ты испортил всё. Я ждал. Большим пальцем проводит по выступающим скулам, размазывая холодные слёзы. — Сегодня я не трону тебя больше. Спи. Это не милость. Это хуже. Это самое страшное наказание. Взгляд в стену — удивлённый, растерянный, почти детский. Так не должно быть. Сегодня нарушено слишком много правил. Дверь в спальню закрывается с обратной стороны. Тэхён прижимается лбом к деревянной поверхности, шепчет, в надежде быть услышанным: — Попроси… Попроси, и я вернусь. Он ушёл не потому, что в нём что-то надломилось. Потому что сдерживать себя было невозможно. Он бы просто убил его. Чонгук сдерживает вой, застрявший в горле комом. Чонгук слышит. Но это ловушка. Потому что, если он откроет рот — Тэхён сломается. В доме нет часов. Время здесь ничего не значит. Оно застыло вместе с двумя тлеющими душами. Тэхён не знает, сколько стоит так, у двери, с приоткрытой щелью. Он следит: как спина Чонгука выгибается под простынёй, как пальцы впиваются в подушку, будто ищут то, чего больше нет. Но Чонгук не спит. Лежит на самом краю кровати, ещё немного — и свалится на пол. Это вызывает восторг и до скрипа в зубах сводит с ума. Тэхён заходит. Шаг. Два. Матрас прогибается под его весом. Рука тянется, но замирает в сантиметре от прикосновения. Он обещал не трогать его. — Повернись ко мне, — не приказ, просьба. Но тут же обратное: — Нет, не смей. Потому что, если бы Чонгук повернулся, он бы увидел то, что ему видеть не нужно: налитые чем-то тёмным глаза, губы, искусанные в кровь, — его сомнения, которых быть не может. *** Как и обещал самому себе. Чонгук приковал себя к стулу невидимыми кандалами. Его сон сократился до четырёх часов и заметно осел под глазами глубокими и тёмными впадинами. Он ждёт Тэхёна. Больше никогда не проспит. Вечность — это всего лишь промежуток между его возвращением. Тэхён входит в квартиру тише, чем обычно. Запах дождя, табака и чего-то едкого тянется за ним шлейфом. Видит его сразу: сидит на своём месте, как тень, пальцы сцеплены в подол рубашки, глаза — два провала, но горящие. Боже… его глаза… Как они ещё могут так гореть — от лихорадочной преданности? В них пустота, но дно этой пустоты — всё ещё он. С этими синяками под глазами, которые стали частью его лица. Подходит вплотную, вдыхает запах его бессонницы — пороховой дым на грани детонации. — Красиво гниёшь, — голос как наждак. Приветствия никогда не было и не будет в этом доме. Как и здравомыслия. Тэхён прижимает голову Чонгука к своей груди, чтобы тот чувствовал дрожь в руках, неустойчивый пульс, этот яд в жилах. Втягивает запах его кожи, а на лёгких оседает приятный запах его разложения. Шёпот в волосы: — Пахнешь тоской. Трепет ресниц — как красная тряпка для быка. Тэхён хватает его за воротник и тащит за собой. Тот еле поспевает, запутываясь в собственных ногах. А дальше: ванная, белый холодный кафель под ногами, раковина, впивающаяся в тазобедренные кости, и зеркало. Они. — Смотри. Как мы идеально подходим друг к другу, — руки вцепляются в раковину по бокам от Чонгука, запирая его в этом пространстве между своим телом и зеркалом. Чонгук смотрит. Не на них. На него. На Тэхёна. Взгляд крепко прикован к этим двум горящим углям в глазах. Как он стоит скалой позади него. Его трясущаяся тонкая рука тянется к отражению. Кончики пальцев обводят мокрым следом, повторяя черты лица — которые знает наизусть. Пиздецки бережно, будто боится размазать его изображение. Ведь только так он может прикоснуться к нему. В груди что-то рвётся от этого болезненно-нежного, хрупкого жеста. В висках должна пульсировать кровь, но вместо крови — сплошная ржавчина. Тэхён накрывает руку Чонгука своей собственной. Прижимает сильнее, вдавливает в холодное стекло — тонкая трещина разделяет их лица пополам. Символично. Тэхён не сводит глаз с его пальцев. Чувствует, как собственное дыхание становится чаще. Как предательское тепло ползёт по жилам. Один удар в зеркало. Отражение дробится, осколки звонко падают в раковину, на ноги. В разбитом зеркале — миллион осколков. Миллион Тэхёнов. Миллион Чонгуков. — Ненавижу тебя. Теперь можешь сдохнуть в углу. Молча разворачивается, уходит. А Чонгук стоит, примороженный к месту, смотрит на свою вспоротую ладонь с зеркальной стружкой. Подносит к губам, прижимается, вдавливая микрочастицы их застывшего образа глубже. Моет руки в ледяной воде. Заходит в спальню. Бесшумно. Ложится на край кровати, чтобы не потревожить Тэхёна. Тот слышит каждый шорох, каждый тихий звук босых ног, шелест простыни, как Чонгук съёживается на краю — будто боится занять лишний сантиметр. Остекленевшие глаза смотрят в потолок, в какую-то незримую пропасть. Веки смыкаются — на секунду, на вздох, на ложную передышку. В темноте зубы сжимаются так сильно, что челюсть ноет. Поворачивается на бок, сверлит своим свирепым взглядом чужой затылок, плечи. К которым, если прикоснуться, можно уколоться. — Повернись ко мне, — разрезает тишину. Чонгук покрывается сталью и не знает, что делать. Это приказ или проверка на вшивость? Зрачки панически бегают в поисках ответов. Бесполезно. Если ослушается, Тэхён скинет его с кровати и оставит спать на полу. Если повинуется… даже не представляет, что его ждёт. Неуверенно поворачивается. Они НИКОГДА не спят лицом друг к другу. Тэхён ощущает этот надлом в дыхании Чонгука. — Ты… — грубый шёпот, как песок на ранах, но в нём — тень чего-то, что могло бы быть утешением, если бы они умели. Не может продолжить. Нет слов для этого — для его страха, для своей ярости, для этой пограничной тишины между ними. Пальцы Тэхёна грузно опускаются на лопатку Чонгука, не оставляя синяков, но обещая их. Не отталкивает, не притягивает, просто держит. — Ближе. Нет. Так нельзя. Это переходит все границы. Но тело приучено к командам даже больше, чем разум. Лишь к одному голосу. Придвигается. Их колени едва соприкасаются, но даже это ощущается — как две фуры на полной скорости врезаются друг в друга. Не оставляя ничего живого. Лишь груда бесполезного железа, не подлежащая восстановлению. Лицо Чонгука напротив сильной груди, на губах ощущается тепло кожи. Миллиметры от прикосновения, которые недосягаемы. Его брови надламываются в гримасе отчаяния. И это не ускользает от Тэхёна. Он ощущает этот жар между ними — миллиметры, которые жгут. Глаза закрыты, но он видит — видит этот надлом в его бровях, эту тихую войну, которую Чонгук ведёт внутри себя. Проводит ладонью от лопатки к торчащим костям, спускается ниже, пересчитывая каждый позвонок, как чётки. И в этом моменте они почти что-то большее, чем палач и жертва. — Ты слишком громко дышишь, — вздыхает прямо в его волосы. Но Тэхён дышит так же. Чонгук хмурится от невозможности всего этого. Задыхается и дышит в такт сердца Тэхёна и… не сдерживается. Его губы касаются в лёгком, нежном и невесомом поцелуе на чужой груди. И этому нет никакого объяснения, как он посмел. Тэхён замирает. Совсем. Даже дыхание останавливается на долю секунды, будто его грудь пронзили этим прикосновением. Кожа на губах Чонгука горит, как от кислоты. Но Тэхён не отталкивает его, не бьёт, не притягивает. Пытается осознать, реально ли это. — … — беззвучно открывает рот, но слов нет. Только тихий, сдавленный стук — будто что-то рвётся на самом дне. Просто лежит, осознавая, как этот поцелуй — единственный нежный за все их годы — медленно убивает их обоих. Впивается пальцами в его плечо, отталкивая ровно настолько, чтобы увидеть лицо Чонгука. Чтобы понять — осознал ли он сам, что только что переступил последнюю незримую черту между ними. А до Чонгука только сейчас доходит, что он наделал. Он впервые коснулся сам, без позволения, без приказа. В голове белый шум. Он совершил ошибку. Его губы ещё хранят тепло от груди напротив, а в голове уже строится план. Он накажет себя за этот проступок. Уже знает как. Но это будет только завтра. Не сейчас. Не в этом моменте. *** Тишина. Пагубная. Таит в себе что-то ужасное и надломленное — то, что невозможно собрать воедино. Чонгук, конечно же, не спит. В его воспоминаниях заевшей плёнкой транслируется его оплошность. То лёгкое касание губ — которое стало разрушающим. Его всю ночь что-то грызёт изнутри, оставляя на органах гниющие следы. Совесть? Сожаление? Он сам не знает. Дыхание Тэхёна размеренное, глубокое. Наверное, видит сон, где он ломает Чонгуку шею. Когда первые лучи коснулись спины Тэхёна, на которую он смотрел всё это время, Чонгук резко встаёт с кровати. Тихие шаги минуют комнату и скрываются за дверью. Чонгук не помнит, как вошёл в ванную, он вообще ничего не помнит, ему пришлось из обломков ощущений восстанавливать каждый эпизод ночи. Подходит к навесному ящику над раковиной, где ещё вчера было зеркало. Дверца скрипит, словно пытается отговорить Чонгука от того, что тот задумал. Но Чонгук слушается только Тэхёна, никого больше. Больше никто не смеет. Его глаза панически озираются в поисках… и он находит. Своё наказание. Осколок того самого зеркала, в котором остались навечно запечатлённые, разбитые… они. Он оставил его как фрагмент воспоминания. И Чонгук не думал, что он понадобится ему так скоро. Оседает на холодный кафель, не давая себе времени на сомнения. Срывает с себя длинную футболку и приступает. Режет. Глубоко, чтобы шла кровь, но не покинула жизнь. Для того чтобы почувствовать эту ненавистную боль, которая не от рук Тэхёна. Порезы покрывают его руки — от запястья до плеча. Хаотичные, но ровные. Шинкует. На бёдрах — от колен до тазобедренных костей, намеренно не задевая сигаретный ожог. На животе — от лобка до нижнего ребра. На рёбрах — от костей к сердцу. Это ужасно. Его не привлекают эти порезы. Только отталкивают, заставляют ненавидеть себя ещё больше. Пахнет кровью — грязной. Чонгук смотрит в этот осколок, на отражение его изувеченного и рваного тела. Этого достаточно. … Тэхён просыпается от тишины — от этого гулкого пространства, где даже воздух не колышется. Пустая половина кровати уже остыла, но в воздухе что-то… не так. — …Чонгук? — звучит слишком громко в этой мёртвой тишине. Встаёт. Пол ледяной под ступнями. Ноги сами ведут его в коридор. Идёт к ванной. Уже знает. Ещё не верит. Приоткрывает дверь. Там — он. И мир рушится. Сидит, прислонившись к стене, в разводах алой крови. Руки — иссечённые, как холст безумца. Всё тело в кровавых реках. В тонких пальцах — осколок зеркала, который Чонгук всё ещё сжимает, будто это единственное, что осталось от них. Глаза пустые, но живые. Слишком живые. Он не хотел умирать. — … — Тэхён не кричит. Не ругается. Просто падает перед ним на колени, хватает за плечи, пачкая свои руки тёплой и липкой кровью, — трясёт, будто пытаясь вернуть того, кто уже ушёл. Когда-то давно. Пальцы скользят по рукам Чонгука, животу, рёбрам — везде, где осели страшные полосы. — Нет… Нет, нет, нет! — панически шепчет, прижимая лоб Чонгука к своему плечу. — Что ты наделал?! Как ты посмел? Только кровь между ними. И тот поцелуй, который убил их обоих. Тэхен звереет, когда глаза напротив загораются блеском, которого не должно быть в глазах. Он просит. Чёрт возьми, просит ещё! Эта робкая просьба закончить этот рисунок, заполнить до конца пустые и нетронутые места. Чонгук нуждается в этом, как в воздухе. Но если бы Тэхен запретил ему дышать, он бы беспрекословно перестал. Но отказаться от боли? Никогда. И это выводит из себя. Эти глаза — неподвижные, горящие, безумные в своей покорности. Тэхен сжимает его предплечья. И… мёртвые не дрожат, не смотрят так, будто готовы сгореть за одно прикосновение. А он жив. Замирает над ним, как хищник, заворожённый своей жертвой. Его тень накрывает Чонгука целиком — поглощает, будто хоронит заживо. Хватает его за челюсть, толкает с такой силой, что позвонки трещат от удара, в ушах звенит от столкновения затылком о плитку. И Чонгук возрождается. Его ноги раздвигаются, как горящие мосты, в пригласительном жесте. Спина в идеальном и плавном изгибе — открывает вид на каждый сочащийся разрыв на его рёбрах и животе. И лучше бы он не стирал эту грань. Потому что Тэхен в этот момент отказывается от крупицы живого и человеческого внутри него, которую он хранил. — Тварь. Хочешь, чтобы я стёр тебя в порошок? Тэхен не ждёт ответа. Лишь даёт отсрочку на подумать и… возможно, передумать. Но нет. И это может стать их концом. Тэхен ненавидит его за это. Ненавидит себя. Ненавидит этот мир, который позволил им дойти до этого. Он притягивает Чонгука к себе, до боли в свежих порезах, пока кровь не смешается в липкую, тёплую массу между их телами. Тэхен целует его — не нежно, а как удар, как последний гвоздь в крышку гроба. Зубы бьются о зубы. Прикусывает нижнюю губу до металлического привкуса, отстраняется и сплёвывает эту смесь Чонгуку в рот. Наклоняется, проводит языком по ближайшему разрезу на рёбрах — тому, что ближе к сердцу. Горячо, медленно, смакуя железный вкус. Вгрызается в рану зубами, пока мышцы не затрепещут от шока. Его пальцы вжимаются в свежие порезы на животе Чонгука — не останавливая кровь, разрывая их шире, пока пальцы не скользят по тёплым внутренним стенкам мышц. Раздвигает плоть в стороны. Кровь бьёт горячим ручьём, заливая пальцы. Беззвучный вопль Чонгука растворяется в липком от крови воздухе. Глаза закатываются в этой больной эйфории, но не закрываются. Не смеют. Его член вздрагивает в пульсации. Ещё немного, и он кончит. И тогда — перелом. Тэхен впивается ему в шею зубами, мечтая перегрызть синюю вену, по которой течёт жизнь. Собирает в ладонь густую, алую, тёплую жидкость из разорванной раны на ребре. Смазывает свой член, который пульсирует от предвкушения, от безумия, которое никогда не кончится. Проходится по всей длине, головке, по каждой вене — как ритуальный обряд. Уже горит от этого яростного трения. — Смотри, — вцепляется в запутанные волосы, заставляя поднять голову, видеть это. — И запоминай… Входит на крови — которой недостаточно для скольжения. Но достаточно для того, чтобы войти и разорвать. Чонгук взывает — но не отстраняется, впивается ногтями в свои бёдра, удерживая себя раскрытым. Чтобы было глубже, чтобы было невыносимо. Слышит хруст, шёпот разрываемой плоти. Потому что Чонгук не для нежности. Потому что его тело — это ещё одна рана, которую нужно разорвать. Таз бьётся о ягодицы, как молот, пока кровь не начинает лить по бёдрам. Тэхен не держит ритма — рвёт его на части, вбивает в пол. Будто хочет вырвать из него всё — плоть, душу, память о том поцелуе. Добивает, а не трахает. Кровь хлюпает, смешивается с потом, капает на пол. Чонгук не кричит. Он стонет — тихо, прерывисто, как будто благодарит. А когда вскрикивает — закусывает потрескавшуюся губу, подавляя звук. Нельзя кричать. Нельзя просить остановиться. Только терпеть. Его тело выгибается ещё сильнее — навстречу этому пороку. Подставляет рёбра, живот, остатки своей целостности, всё — что ещё можно разрушить. Тэхен видит эту идеальную дугу спины, эти зияющие порезы, эту кровь, которая зовёт. Руки сжимают его горло — не чтобы убить, а чтобы почувствовать, как тот задыхается, как веки дрожат, как тело выгибается в последнем, отчаянном порыве. Душит до синевы на губах и отпускает. Затем снова. Чтобы каждый спазм, каждый удар бёдер отдавался в мозг, как последний сигнал SOS. И тогда — удар. По губам. Тем самым, что осмелились коснуться его без спроса. Из-за чего они оба сейчас здесь разлагаются. — Ты… сдохнешь… у меня… на хую. И… будешь… благодарить за это. Кричи! Кричи, сука! — требует, ударяя по лицу, чтобы услышать, как он оживает. Впрыскивает яд принадлежности. Чонгук подчиняется — его голос рвётся в истошном вопле, тело бьётся в конвульсиях, сжимается, расщепляется между болью и наслаждением, между жизнью и смертью. Его глаза закатываются от бешеного оргазма. Его тело напрягается до такой степени, что мышцы рвутся, кровь хлещет гуще. И он кончает прямо на открытые раны. А Тэхен гортанно рычит. Наблюдает, как сперма Чонгука растекается по животу, смешиваясь с багровыми реками — отвратительно-прекрасно. Его бёдра не останавливаются, продолжают вбивать с металлической жестокостью, пригвождая к полу, пока трение не становится огнём. Пока кожа не начинает лосниться от перегрева. Его пальцы опускаются к впалому животу, пересчитывают рёбра и погружаются в липкую смесь, цепляются за края порезов. Впиваются в открытые раны, разрывают их шире, глубже, пока пальцы не тонут в горячей плоти до второй фаланги. Копаются внутри, будто ищут что-то — может, остатки души. А под кожей мелькает что-то слишком тёмное, слишком личное. Мышцы Чонгука сжимаются в паническом спазме. — Вот ты где, — хрипит безумно, глаза горят мёртвым светом, сгибает пальцы внутри. — Вот твоя суть. Чонгук орёт. А Тэхен внезапно замирает. Пальцы застревают внутри, будто срослись с его мясом. Чувствует — пульсацию… органов? Осознаёт. Что он сейчас делает. Что он уже сделал. Дёргает руку назад, вынимая пальцы слишком резко, отскакивает. На пальцах — клочья кожи, жирный блеск тканей, слизь. Всё, что делает Чонгука Чонгуком. Смотрит на Чонгука — на его разорванный живот, на свои пальцы, на этот… этот беспорядок, который они создали. — … — рот открыт, но ни звука. Только паника, которую он не узнаёт. А Чонгук… Чонгук смотрит на него. Не на раны. Не на кровь. Не на то, что вокруг них всё превратилось во что-то поистине омерзительное. Глаза в глаза. Впервые за всё это время. И видит там то, чего боялся больше всего — испуг. Тэхен боится того, что они перешагнули все рамки дозволенного. Чонгук боится, что он такой Тэхену больше не нужен. Дыхание Чонгука громоздкое, слишком тяжёлое. Он закрывает раны ладонями, но их слишком много. Забивается в угол, поджимает под себя ноги и зарывается лицом в свои колени. Лишь бы обезопасить Тэхена. Лишь бы тот не видел этого пиздеца. Лишь бы остался с ним. Не отворачивался. Продолжал любить так, как умеет. Тэхен стоит посреди комнаты, с клочьями плоти под ногтями, его жизнь на кончиках пальцев, на которых ещё осталось мнимое тепло внутренностей. Каждый звук — слишком громкий: хриплое дыхание, стук собственного сердца, глухой треск сознания, ломающегося под тяжестью того, что он только что сделал. Он чувствует — что-то сломалось. Навсегда. И впервые за все эти годы Тэхен не понимает, что делать дальше. Глаза расширены, зрачки узкие, как у загнанного зверя. Видит, как Чонгук сжимается в углу, как прячет своё изуродованное тело, как дрожит — но не от боли. От мысли, что его выбросят. — Чонгук… Он не умеет просить прощения. Не умеет жалеть. Не умеет любить нормально. Двигается к нему — не шаг, а спотыкающийся рывок. Приседает перед ним — медленно, осторожно. В лужу их общей мерзости. Руки тянутся к нему — не для удара, не для боли, а чтобы… — Покажи… — хватает его за запястья, не грубо, а отчаянно. — Дай мне… не бойся. Его пальцы отдирают ладони Чонгука, обнажая раны, кровь, всю эту разруху, которую он же создал. И Тэхен кладёт свою окровавленную руку поверх них, пытаясь закрыть, исцелить, забыть. Тэхен отстраняется, шатаясь, идёт к раковине. Суёт руки под ледяную воду. Кровь смывается, но ощущение его плоти под ногтями остаётся. Чонгук не поднимает глаза. Не смеет. Только дрожит, как лист на ветру, и Тэхен чувствует — это конец. Их конец. Возвращается к нему. Иначе не может. И тогда — он прижимает его к себе. Намертво. Руки обвивают его спину, впиваются в кожу, не ранят. Больше не ранят. Губы прижаты к виску Чонгука. А тот съёживается в руках Тэхена. Он ожидал чего угодно, но не этого объятия. Не этого странного и чужого чувства, оседающего на его раскромсанных внутренностях, жилах и венах. Живого и предательски тёплого, которого не должно быть. Чонгук не знает, может ли тоже вцепиться в плечо Тэхена сейчас. Позволят ли ему. Поэтому просто растворяется в этом моменте. Втягивает запах кожи на шее Тэхена. Такой родной. Такой тёплый. Тэхен чувствует, как дыхание Чонгука растворяется в его собственном, как их сердца бьются вразнобой, но слишком близко. Как пальцы Чонгука судорожно сжимаются в воздухе — не решаясь, не веря, что можно. И сам не верит. — Обними… Обними меня, — в голосе что-то новое, трещина — через которую пробивается тусклый свет. Чонгук всхлипывает. Сильно горько. И его пальцы, наконец, вцепляются в плечо, сжимают. И Чонгук пользуется этой возможностью, зарывается в волосы хрупкими пальцами. Оказывается — они у Тэхена мягкие. А лицо — грубое в своих чертах, но это Тэхен. Его Тэхен. Кончики пальцев скользят по лицу, прикасаются к губам, оставляя кровавый след. Боится, что он оттолкнёт его. Чонгук готов к этому. Но этого не происходит. Вместо этого Тэхен подхватывает его на руки, прижимает к себе, закрывая раны собственным телом. Несёт в душ. Заходит вместе с ним. Тёплая вода стекает по их телам, окрашиваясь в розовый, багровый, затем снова в розовый. Смывает эту грязь. Этот хаос. Как святая вода. Тэхен промывает раны. Слишком бережно — не присуще ему. Тело в его руках становится тяжелее, дыхание рвётся между посиневших губ. — Больно? Чонгук отрицательно качает головой в ответ, веки дрожат. Прижимается лбом к его плечу, слепой, безвольный, но живой. Ещё живой. Прижимается к его груди — доверчиво. И Тэхен, под натиском этого безумия, в котором они утопают, целует его. В лоб. Коротко. Холодно. По-новому. Вытирает Чонгука полотенцем, намеренно обходя страшные раны. Достаёт пыльную аптечку, к которой ни разу не прикасался, но для чего-то хранил. Наверное, для этого. Пальцы дрожат, когда обрабатывает каждый порез. Долго возится. Неумело обматывает бинтами весь этот кошмар. Тэхен заворачивает Чонгука в полотенце, прижимает к себе, несёт в спальню. Кладёт на постель и сам ложится рядом, лицом к нему. Мокрый. Уставший. Разбитый. Поправляет подушку, накрывает одеялом — всё так, как он никогда не делал. Обнимает. Держит. Чонгук закрывает глаза. Его дыхание выравнивается. Но пальцы всё ещё сжимают руку Тэхена — слабо, но упрямо. За окном ночь. И в ней — только их дыхание. И шёпот, который никто не услышит: — Прости… Нужно было вызвать скорую. Чтобы Чонгука увезли в больницу, зашили раны. Но ни тот, ни другой не переживут эту разлуку. Где-то в этом хаосе — их истина. Ад — это двое в слишком тихой квартире, где любовь пахнет сепсисом. _____________ _____________ И кто знает. Может, это начало их конца. Или конец — за которым последует новое начало. Может, Чонгук откроет глаза и вернётся ко всему, к чему уже привык. Может, однажды Тэхен разбудит его не пощёчиной, а губами на шее. Может, что-то в их отношениях поменяется благодаря этому надлому. И Чонгук скажет ему вслух: «Я люблю тебя», а Тэхен упадёт к нему на колени, потому что впервые за долгое время услышит его голос и пообещает построить на этих руинах что-то новое — пригодное для жизни. Может, в ванной не останется осколков. И Тэхен купит новое зеркало. Не для того, чтобы снова разбить. А чтобы привыкнуть к их новому отражению. Может, Чонгук и вовсе не откроет глаза, и Тэхен пойдёт за ним, как и обещал. Эти двое забыли, как дышать без боли, но инстинктивно хватают ртом воздух, когда другой тонет.