Моё прощание пахнет сиренью

Весна продвигалась медленно, как будто боялась сделать лишний шаг. Дни становились длиннее, но в утренней тишине всё ещё был холод — не только в воздухе, но и где-то внутри. Хёнджин не знал, как объяснить это. Не знал, с чего началось. Может быть, в ту ночь, когда Феликс сидел с закрытыми глазами, тихий, уставший, и всё его дыхание было соткано из хрупкости. Или может, ещё раньше — когда он впервые заметил, как Феликс улыбается, словно боится, что улыбка разобьётся. Они шли по узкой тропинке среди полураспустившихся кустов. Феликс молчал, будто слушал землю, а не Хёнджина. В какой-то момент Хёнджин поймал себя на мысли, что хочет дотронуться до его плеча — просто чтобы убедиться, что он рядом, что он настоящий. Но не решился. — Ты когда-нибудь думал, — внезапно сказал Феликс, не глядя, — как страшно быть забытым? Хёнджин остановился. — Не боюсь быть забытым, — ответил он медленно. — Боюсь, что забуду. — Что? — Всё. Запах сирени. Как ты дышишь. Как ты молчишь. Как ты смотришь. Как... — он осёкся, — как весна звучит, когда рядом ты. Феликс повернулся. Их взгляды встретились — не в лоб, не в крик, а в ту самую тишину, что была раньше слов. Хёнджин шагнул ближе, но не прикоснулся. Просто стоял рядом, так близко, что можно было услышать, как дрожит дыхание Феликса. — Я не знаю, что это, — сказал он. — Но оно здесь. И оно сильнее, чем я. Феликс не ответил. Но он остался. И для Хёнджина этого было достаточно.

***

Позже, когда солнце скатывалось в траву, они лежали, глядя в небо. — А небо сегодня как плёнка старого кино, — пробормотал Феликс, не открывая глаз. — Будто всё, что происходит, уже где-то было. — Может, мы просто повторяем хорошее, — ответил Хёнджин тихо, лежа рядом. — Пока можно. — Надеюсь, весна это запишет, — добавил Минхо. — И поставит галочку: «день прошёл успешно». — С одним исключением, — заметил Джисон. — Мы доверили Чанбину готовить. — Я всё слышу! — возмутился Чанбин. — И на пикнике следующем вы едите только траву. Лично собранную! — Главное, чтобы не с газона у больницы, — буркнул Сынмин. Все снова рассмеялись. И даже Феликс. Смех, казалось, заполнил пустоты, которые никто не называл вслух. Они не говорили о грустном. Просто были вместе. Просто дышали. Просто ждали. Как будто всё ещё можно смеяться.

***

— А помните тот день? — вдруг сказал Банчан, и в голосе его была лёгкая грусть. — Когда мы нашли Минхо. Как будто весна подсказала нам, что он должен быть с нами.

***

ВОСПОМИНАНИЕ—КАК В СИРЕНИ

ПОЯВИЛСЯ МИНХО

Минхо не искал друзей. Он привык к одиночеству так же, как привыкают к пасмурным дням: не радуют, но и не ранят. Его не замечали, и он не старался быть замеченным. В тот день он сидел на крыше заброшенного школьного склада, ел мандарин и думал, как странно пахнет весна — как будто что-то ушло, не попрощавшись. — Эй, ты не упадёшь? — голос снизу. Высокий, уверенный. Банчан. — А если и упаду? — лениво отозвался Минхо. — Тогда придётся тебя ловить, а я сегодня в белой рубашке. — Уже за ним, без предупреждения. — Можно? Минхо пожал плечами. Спустя пару минут рядом с ним сидели ещё трое — Сынмин, Джисон, а потом и Чонин будто знал, куда идти. — Мы тут подумали, ты выглядишь как кто-то, кто хочет быть один. Это подозрительно, — сказал Джисон. — Поэтому мы пришли. Минхо засмеялся — не громко, но по-настоящему. Так началась его весна.

КОНЕЦ ВОСПОМИНАНИЙ

***

Повисла мягкая тишина, и Джисон, глядя в небо, сказал: — О да. Даже не представляю «банду сирени» без Минхо. Минхо молча улыбнулся, слегка отвернувшись, будто ветер вдруг стал чересчур прозрачным. — Кстати , надо завести традиции, — однажды сказал Чонин. — Типа семейные, только для «Банды сирени». — Например? — хмыкнул Минхо, уже втянувшийся в игру. — День обнимашек! — воскликнул Феликс. — Раз в неделю обязателен как минимум одно объятие-день. Даже если ты интроверт. — Особенно если ты интроверт, — подмигнул Банчан. — А ещё День тёплой еды, — предложил Чанбин. — Когда каждый приносит что-то домашнее. Но! Без яиц. После того раза. — День молчания! — выдал наконец Хёнджин. — Кто первым нарушит тишину, тот рассказывает стыдную историю. — День глупых носков, — добавил Джисон. — Чтобы смешно и тепло. Даже если на душе холодно. Они записали всё на бумажке, приклеили к шкафчику в комнате Чонина и поклялись соблюдать. Даже когда не в настроении. Особенно тогда. Так и начались дни традиций в банде сирени. Сначала всё было просто — «день обнимашек», когда никто не мог уйти, не получив хотя бы одно крепкое «держись, я рядом». Потом появился «день странных носков» — идея Джисона, конечно, — и все ходили в разноцветной нелепости, как будто это могло спасти от грусти. Каждая традиция рождалась случайно, но оставалась навсегда — как отпечаток на стекле, как запах сирени в холодном воздухе. И Феликс смотрел на них всех — шумных, живых, искренних — и думал: «Может, именно в этих днях и есть та самая жизнь, которую я не замечал раньше».

***

Утро, как и всегда, было неприветливым — пасмурным, сонным, будто мир сам ещё не проснулся. Феликс медленно завязывал шнурки, с трудом подавляя зевок. В школе его никто особенно не ждал — не потому что не любили, а просто потому что там не было его банды, не было тех, кто звал его «сиренью», не было улыбки Чонина, ворчаний Минхо или глупых шуток Джисона. Тут всё было иначе: люди — чужие, коридоры — скучные, воздух — тяжёлый. Он отсиживал уроки как можно тише, рисовал в полях сирень, писал время 00:04 в углу каждого листа, как будто боялся забыть. Учителя говорили, а он слушал, как сквозь вату. Мир за окном жил — ветер колыхал деревья, облака плыли куда-то… но всё это не имело смысла без голосов, к которым он привык. Иногда кто-то смеялся за соседней партой, но в этом смехе не было искренности. И Феликс просто ждал — когда прозвенит звонок, когда он сможет снова быть с ними. С бандой сирени. С собой. После нудного, как замедленный дождь, учебного дня, Феликс шел по переулку — короткому пути к остановке, где всегда пахло пылью и пряной корой деревьев. Он уже достал наушники, когда кто-то позвал его: — Эй, Феликс! Он обернулся и удивился — навстречу шёл Чанбин с рюкзаком через одно плечо и банкой энергетика в руке. — Ты чего тут? — спросил Феликс, убирая наушники. — Мимо шёл. У нас учёба до четырёх. А ты, я смотрю, снова раньше сбежал из тюрьмы? — Только душой, — усмехнулся Феликс. Они пошли вместе. Но уже у выхода из переулка услышали обрывки напряжённого разговора. — Что вам надо?.. — голос Чонина. — Отстаньте, мы сказали!.. — Сынмин, резко, на грани. Чанбин с Феликсом переглянулись и, не говоря ни слова, свернули за угол. Там, у серой стены, стояли Чонин и Сынмин, а напротив — двое старших подростков, хмурых и давящих, с руками в карманах, как будто они здесь хозяева. — Эй! — громко сказал Чанбин, выпрямляясь. — Отстаньте от них. Они с нами. Феликс шагнул вперёд, глаза — стальные. — Какие-то проблемы? — его голос звучал неожиданно хладнокровно. — Проваливайте. Один из парней фыркнул, но второй, видимо, узнав Чанбина, дёрнул его за рукав. — Пошли, не стоит. Они не из слабых. Пока их шаги стихали в глубине переулка, Сынмин шумно выдохнул. — Спасибо, — пробормотал Чонин. — Мы справлялись. Почти. — Почти — не считается, — усмехнулся Чанбин. — Всё нормально? Феликс кивнул. Солнце, пробившееся сквозь тучи, осветило лица. И на мгновение всё снова стало проще — как будто мир чуть-чуть отступил. — Ну что, — сказал Чанбин, расправляя плечи, — после таких подвигов мы заслужили что-то приятное. Побежали вон в тот магазинчик, а? Там всякой милоты полно — видел по дороге. — Магазин милоты? — усомнился Сынмин. — Кто ты и что ты сделал с Чанбином? — Промолчи, я в душе очень трогательный, — гордо заявил тот и повёл их вперёд. Магазин оказался маленьким, но полным чудес: полки, заваленные статуэтками котиков в позе йоги, ловцами снов, свечами с запахом лаванды, браслетами и кольцами. Атмосфера была как тихий вечер после дождя — уютная и немного волшебная. Феликс долго стоял у витрины с кольцами, пока взгляд не зацепился за набор: два тонких кольца — одно с маленьким выгравированным солнцем, другое — с луной. Он медленно провёл пальцем по стеклу. — Будешь брать? — спросил Чанбин, подойдя. — Думаю, да. Одно себе… другое просто… пусть будет. Случайность. Чонин уже примерял браслет с деревянными бусинами, а Сынмин купил кота, который "точно был в его прошлой жизни". — Эти кольца будут нашими талисманами, — сказал Феликс, подходя к кассе. — Солнце и луна. Свет и тишина. День и ночь. — Ты романтик, — усмехнулся Сынмин. — Серьёзно, ты сам не замечаешь. — А ты — критик, — ответил Феликс, и они рассмеялись. За стеклянной дверью снова начинал моросить дождь, но внутри было по-домашнему тепло. В этот момент они не были подростками с тайнами и страхами. Они были просто друзьями, которые вдруг решили остановить время среди фарфоровых котов и звенящих браслетов. Феликс долго вертел в ладони два кольца — солнце и луну. Они были простыми, почти детскими, но тёплыми, как память о дне, когда он купил их. Он думал, какое подойдёт Хёнджину. Он ведь умел смеяться так громко, как будто в нём жило лето. Но и молчать он умел — так, что казалось, ночь становится мягче. В День дарения он протянул маленькую коробочку. — Думаю, ты больше луна, чем солнце, — сказал он с улыбкой, будто это была просто шутка. Но Хёнджин почему-то замер. И потом долго носил кольцо на среднем пальце, иногда крутя его, когда думал о чём-то важном.

***

Мама Феликса уехала в командировку, и тишина в квартире сначала казалась слишком громкой. Но уже через час в двери постучали. Один за другим они ввалились в дом с подушками, пледами, пакетами со сладостями и какао, как будто не могли допустить, чтобы Феликс провёл ночь в одиночестве. — Мы пришли с миром, но с очень громким храпом, — заявил Джисон, притаскивая одеяло размером с маленькую планету. — Кто на полу? — строго спросил Сынмин, уже занимая место на диване. — Я сплю только с подушками, которые пахнут ванилью и победой. — Тогда тебе не повезло, я как раз сегодня ванильный, — подмигнул Чанбин, роняя на пол чипсы. Вечер получился простым, домашним. Они смотрели старый фильм, спорили, кто главный герой, ели лапшу из одной кастрюли, потому что «так вкуснее», и под конец устроили мини-фестиваль страшилок, от которых, впрочем, больше смеялись, чем пугались. Хёнджин тихо подошёл к Феликсу, который сидел у окна и смотрел на улицу, где мокрый асфальт отражал небо. — Странно… — сказал он. — Раньше я не знал, что счастье может пахнуть поджаренным маршмеллоу. Феликс повернулся и улыбнулся: — А я раньше не знал, что дом — это люди. И в ту ночь, среди смеха, вздохов, шороха пледов и теплоты, которую невозможно было потрогать, но можно было почувствовать… весна тихо укрыла почти всех своим сиреневым сном. — Эй, Феликс, у вас пульт опять не работает. Где батарейки? — спросил Банчан, разглядывая безжизненный телевизор. Феликс, полусонный, завернулся в плед: — В спальне мамы, в тумбочке. Там где-то в коробке для зарядок и всякой ерунды. — Принято, капитан, — скомандовал Банчан и отправился на разведку. Комната мамы была аккуратной, как и сама она — с запахом сухих цветов и старых духов. Но когда Банчан открыл тумбочку в спальне мамы Феликса, пробормотал себе под нос что-то вроде «ну и завалы тут», отодвинул коробку с зарядками и вдруг нащупал плотную папку. Случайно вытащил. Хотел уже вернуть на место, но взгляд сам выхватил слова на первом листе: Имя: Ли Феликс Возраст: 17 лет Диагноз: злокачественное новообразование лёгких (IV стадия) Описание: наблюдается острое дыхательное расстройство, повышенная чувствительность к смене сезона, частичная потеря лёгочной функции. Прогноз: летальный исход Подпись врача: … Слова сливались, как будто попали в воду. Банчан не заметил, как перестал дышать. Лист задрожал в пальцах. Он быстро закрыл папку и аккуратно вернул на место. В голове звенело. Как будто в нём самом что-то треснуло. В гостиную он вернулся с батарейками и наигранной усмешкой: — Телевизор оживлён. Я, как обычно, спас день. Феликс улыбнулся, не подозревая. А Банчан сел рядом, будто ничего не случилось. Но внутри — он уже начал отчаянно считать дни. Каждый взгляд на Феликса теперь был тяжелее, как взгляд сквозь воду. Может, он заговорит. Может — нет. Пока что он просто молчал. Потому что весна ещё была.

***

Феликс проснулся от лёгкого, почти неслышного стука. Было 4:30 утра. Комната ещё дышала ночью, но он уже чувствовал тревогу в груди — не от сна, а будто что-то внутри не давало спать. Он открыл дверь. Банчан стоял на пороге, в старом худи, с опущенными плечами и глазами, полными чего-то тяжёлого. Без слов, без улыбки. Только тихо выдохнул: — Пойдём со мной? Они шли по пустым улицам, пока город спал. Воздух был сырой и холодный, как будто весна устала быть нежной. Когда дошли до озера, всё вокруг было будто выцветшим — ни звёзд, ни луны, только тусклое серебро воды. Банчан сидел на холодной скамейке у озера, глядя на неподвижную воду. Лишь лёгкий ветер двигался по её поверхности — словно дыхание, слишком слабое, чтобы называться жизнью. Феликс подошёл тихо. Усталый, но будто светящийся изнутри. Сел рядом, обняв колени, и долго ничего не говорил. Только ветер говорил за них. — Феликс прости я правда не хотел смотреть в ту папку, но...— начал говорить Чан. — Я никогда не говорил вам, — начал он негромко. — Сколько мне осталось. И, может, это и не важно. Чан напрягся, но не перебил. — В папке не дата страшнее всего, — Феликс посмотрел в небо. — А фраза: «летальный исход». Понимаешь, звучит как приговор. Как будто всё уже написано. Только я всё ещё здесь… а мои лёгкие — нет. Он сделал вдох. Слишком короткий. — Когда внутри будет только сирень. Когда я больше не смогу говорить — даже молчать станет больно… я принесу вам её. Сирень на прощание. Не как цветок. Как знак. Он повернулся к Банчану. — И только ты поймёшь. Ты увидишь и скажешь: «Он уходит». А другим… другим скажи, что сирень зовёт меня. Пусть верят, что я ушёл за весной. Что просто задержался на рассвете. Феликс улыбнулся — почти по-детски. — Не хочу, чтобы они боялись. Пусть ждут. Пусть ищут в воздухе запах сирени и думают: может, это он прошёл рядом. Банчан смотрел на него, как на огонёк, который вот-вот потухнет. И не знал, как его удержать. — Обещай, — тихо попросил Феликс. — Обещай, что поймёшь. И не скажешь никому. — Обещаю, — прошептал Банчан, едва не сломавшись. — Только… пожалуйста, ещё не сейчас. Феликс кивнул. А в ответ тишина озера проглотила их слова — как будто пыталась сохранить это прощание ещё на немного. Я не задыхался — просто воздух стал слишком плотным, словно весна решила спрятать меня в своих лёгких. Я не плакал — просто глаза устали держать в себе небо. И, может, это ветер шепчет мне под рёбрами, а не сердце, пугающее своей тишиной. Я не прощался — просто чуть дольше смотрел на лица. Словно хотел выучить их наизусть, вдруг если забуду их в следующем сне. Я не уходил — просто становился всё прозрачнее. Меня не было меньше — просто становилось больше света между нами. И если однажды в комнате станет слишком тихо — знай, это не тишина. Это сирень, которая решила говорить за меня. А пока я здесь, не спрашивай, где болит. Ответ не изменится. Просто держи за руку — до тех пор, пока весна не закончится.

***

Они сидели у воды ещё долго. Ни один не пытался сказать что-то бодрящее. Между ними больше не было слов — только дыхание, которое становилось всё тише. В какой-то момент Феликс встал, и Банчан — вместе с ним. Они шли в сторону дома почти беззвучно. Феликс будто бы был легче ветра, как будто его шаги едва касались земли. Банчан шёл рядом, не зная, как удержать его, не прикасаясь, не ломая хрупкость этого утра. Когда Феликс вошёл в дом, солнце только-только начинало разливать своё золото по краю окон. Комната казалась тише обычного — будто сама весна затаила дыхание, чтобы не спугнуть что-то важное. Он прошёл в свою спальню. Сел на кровать. Посмотрел на ладони, будто что-то там держал. А потом просто лёг, завернувшись в одеяло. Сирень снилась ему. Но на этот раз она не душила. Она просто стояла в вазе на подоконнике, расцветая как будто медленно, для кого-то другого. Он засыпал, впервые ощущая, что сказал всё, что носил в груди. И теперь мог немного отдохнуть — перед тем, как снова станет трудно дышать. А Банчан сидел у себя, в комнате с раскрытым окном, и слушал, как по подоконнику стучит ветер. Он слышал в нём голос. Слышал, как кто-то уже попрощался. Но всё ещё был рядом. Пока что.

***

Феликс снова позвал Чана к озеру. На этот раз — в 22:00. Они шли молча, и только шаги касались земли, как будто боялись потревожить спящую весну. Озеро встретило их тишиной, серебряной гладью, в которой отражалась полная луна. Свет был мягким, почти неосязаемым, как воспоминание о чьей-то улыбке. Феликс присел на знакомый выступ у воды. Чан — рядом, чуть поодаль, не нарушая пространства, которое казалось слишком хрупким, чтобы его касаться. — Скоро... — сказал Феликс, глядя в серебро воды. — Скоро сирень во мне расцветёт. Чан сжал кулаки, но ничего не сказал. Он уже знал: это не просто слова. Это предчувствие. Это — отсчёт. — Когда она зацветёт в последний раз, ты поймёшь, — продолжил Феликс. — Пока она во мне, я дышу. Но скоро... скоро она станет тише, чем этот вечер. Мягче, чем свет луны на воде. Он улыбнулся — тихо, устало, с какой-то бесконечной нежностью. — Тогда просто приходи сюда. Смотри, как она отражается в озере. Смотри, как луна светит... будто ждёт кого-то. Будто знает. Чан посмотрел на него. И понял — эта весна станет самой тихой. Самой нежной. Самой прощальной. И пока они сидели рядом, ветер колыхал ветки над водой, и где-то вдалеке, почти незаметно, начала распускаться первая сирень. Она знала: её время пришло. И Феликс — тоже знал.