Моё прощание пахнет сиренью

Сирень у их окна цвела почти болезненно — слишком пышно, слишком рано. Хёнджин смотрел на неё, как на напоминание, что у весны нет сердца. Она расцветает, даже если кто-то умирает.

***

Феликс проснулся от яркого солнца, пробивавшегося сквозь щели штор. Было что-то непривычное в этом утре — как будто день притворялся тёплым и лёгким, чтобы обмануть его сердце. Он медленно вышел из комнаты, босыми ногами ступая по прохладному полу. На кухне пахло тостами и ванилью. Мама стояла у плиты, в фартуке с выцветшими цветами, и что-то напевала себе под нос. — Доброе утро, Ликси, — улыбнулась она, обернувшись. — Как ты? Феликс пожал плечами и молча сел за стол. Мама ненадолго замолчала, потом — с каким-то странным, почти робким сиянием в глазах — произнесла: — Я тут подумала… Может, пригласим всех твоих друзей на ужин? Хочу поблагодарить их. За то, что дарят тебе такую весну. Феликс поднял глаза. Горло мгновенно сжалось. Мама улыбалась искренне, по-настоящему — даже не подозревая, сколько боли спрятано в этой весне, и сколько значат эти «друзья», которых она ни разу не видела. — Я… — начал он тихо. — Это было бы здорово. Но внутри всё дрогнуло, как от внезапного порыва ветра. Он не знал, как объяснить ей, кто такие Банчан, Чонин, Хёнджин. Что это — не просто друзья. Это — его дыхание, его свет. Его сирень. Феликс долго вертел в руках телефон, лёжа на кровати. Экран светился их общей перепиской: бесконечные стикеры, нелепые шутки, случайные «выходи» в 00:04. Он выдохнул и наконец отправил сообщение: «Мама хочет устроить ужин. Сказала, что хочет поблагодарить вас всех. Приходите?» Ответы посыпались почти сразу. Банчан: «Я приду, только если можно будет принести пирог. Я буду героем!» Чонин: «Звучит уютно. Мы с Сынмином захватим что-то сладкое.» Минхо: «Только если не будет рыбы.» Хёнджин… не отвечает. Феликс уставился в экран. Несколько минут. Потом набрал: «Хёнджин? Ты сможешь?» И, спустя целую вечность — пришло короткое: «Я не знаю. Мама запретила мне выходить.» Феликс почувствовал, как сердце уходит в пятки. Он знал, что это может быть сложно… Но даже в голове не укладывалось, как они будут за одним столом — без него. Он набрал ответ и стёр его. Набрал снова. Снова стёр. Наконец написал: «Если получится — просто приди. Я оставлю для тебя место.» После того как Феликс разослал всем приглашения, он вышел на кухню, где мама с улыбкой аккуратно расставляла тарелки. Она выглядела по-настоящему счастливой, словно это был не просто ужин, а маленький праздник. — Спасибо, мама, — тихо сказал он, подходя ближе. — Правда. — Ты заслуживаешь больше, чем просто весну, Ликси, — ответила она и провела рукой по его волосам. — Пусть они придут. Пусть будет весело. Только не забудь, я пока не всех знаю… Не пугай меня неожиданностями. Он кивнул, чуть виновато. — Мам… можно я пока пойду с ними погуляю? Совсем ненадолго. Мы просто пройдёмся немного, а потом вернусь помочь тебе. — Конечно, — с лёгким вздохом ответила она. — Только не замёрзни. Весна — она хоть и светлая, но бывает обманчивой. Феликс улыбнулся. Он уже знал — самым обманчивым может быть не весна. А сердце, которое бьётся рядом… и всё чаще — для кого-то одного.

***

Под широкой кроной цветущей сирени, укутанной в медовый аромат, они снова собрались — как всегда, немного растрёпанные, в разной обуви, но с одинаковым блеском в глазах. Феликс держал в руках маленький пакет с угощением, Джисон жевал жвачку, а Банчан щурился на солнце, будто рассчитывал его обхитрить. — Ну что, — начал Чанбин, деловито осматривая всех. — Операция "Освободи Хёнджина" начинается. Предлагаю три плана. — Это уже звучит как безумие, — буркнул Сынмин, но не ушёл. — Первый: мы притворяемся социальным опросом о важности весеннего досуга. Подходим с блокнотом, в очках и спрашиваем маму Хёнджина, знает ли она, что её сын официально обязан гулять. Закон весны, понимаете ли. Феликс захихикал, а Джисон усмехнулся: — А второй? — Второй — выломать окно. Но аккуратно. С сиренью в зубах, чтобы не было агрессивно. — А третий? — спросил Банчан, явно зная, что хуже уже не будет. — Позвонить маме и сказать, что Хёнджин — победитель конкурса «Самый весенний подросток 2025». И его ждёт почётная прогулка с фанатами. Они рассмеялись. Даже воздух стал легче, как будто сирень смеялась вместе с ними. — А если серьёзно, — выдохнул Феликс, — нам просто нужно, чтобы он знал: мы его ждём. Неважно, как он выберется. Банчан кивнул, улыбаясь мягче: — Тогда мы не просто "банда сирени". Мы спецотряд спасения весны. Погнали спасать.

***

Хёнджин сидел у окна. Комната казалась слишком тихой, слишком серой, как будто весна закончилась сразу за подоконником. Он глядел в уличную темноту, пока за его спиной не скрипнула дверь — мать снова проверила, на месте ли он, бросила холодный взгляд и ушла. Закрылась. Как всегда. И вдруг — тик. Маленький камешек ударился о стекло. Осторожно, несмело. Потом второй. Хёнджин подошёл ближе и приоткрыл раму, сердце стучало где-то в горле. — Псс! Лунный мальчик! Опусти ведро или себя! — шепнул знакомый голос снизу. Он не сразу понял, кто это — но потом увидел, как Банчан, Феликс и Чанбин машут снизу, а у Феликса в руках сиреневый фонарик. — Мы пришли за тобой! — прошептал Феликс, сияя, будто свет исходил из него самого. Хёнджин улыбнулся — впервые за весь день — и исчез в комнате. Через пару минут его голова снова показалась в окне. — А что, если мама услышит? — Тогда мы скажем, что весна требует жертв! — подмигнул Чанбин. — Спускайся, пока сирень не обиделась! Хёнджин вздохнул, накинул куртку и тихо вылез на старую крышу пристройки. Его уже ждали, вытягивая руки, как будто страх можно было разделить на всех. — Ну что, — сказал Банчан, — теперь наш сиреневый отряд в полном составе. Домик за городом встречал их тишиной и запахом старого дерева. Гирлянды, оставленные с прошлой ночёвки, всё ещё мерцали тусклым светом — будто знали, что они снова вернутся. Хёнджин вошёл последним. Осторожно, будто боялся испортить этот хрупкий покой. Но в комнате уже звучал смех — Чанбин возился с подушками, Чонин с Сынмином спорили, кто будет ближе к печке, а Феликс разложил принесённые с собой пирожки, купленные по дороге. — Добро пожаловать домой, — сказал Банчан, снимая с плеча плед и накидывая его на Хёнджина. — Здесь мы можем быть просто собой. Хёнджин прошёлся взглядом по комнате. Старый диван, спасённый с городской свалки, теперь был накрыт мягкими пледами. У стены стоял ящик с их “сокровищами” — гирлянды, кружки, книги, статуэтка кота с отколотым ухом. — Знаешь, — тихо сказал Феликс, подойдя ближе, — этот домик стал чем-то вроде сердца нашей весны. Он скрипит, пахнет пылью, но в нём можно дышать. Хёнджин кивнул. Ему хотелось запомнить этот момент — свет, тишину, друзей рядом. Он больше не чувствовал себя чужим. В этом доме, посреди леса и сирени, он был нужен. Не обязанным быть идеальным сыном, не мальчиком, которого учат “быть нормальным”. А просто — Хёнджином. Он посмотрел на Феликса, тот улыбался и держал в руках маленькую свечку. — Давай, — прошептал он, — загадай желание. Огонёк вспыхнул, мягко осветив их лица. А в груди у Хёнджина — впервые за долгое время — стало чуть теплее. Феликс, взглянув на телефон, тихонько выдохнул: — Ребята… Нам пора. Ужин у мамы. Я же обещал. Чанбин поднял брови: — Уже? А я только собирался устроиться с какао и драмой от Чонина… — Какао подождёт, — улыбнулся Банчан. — А вот ужин — дело святое. Феликс повернулся к Хёнджину, чуть помедлив: — И… тебя тоже пригласили. Мама хочет познакомиться со всеми. Ну, почти. Она, конечно, не знает, что ты… Он запнулся, но Чанбин подхватил, стараясь разрядить атмосферу: — …что ты сделал неофициальный побег из дома! Но кто об этом скажет? Мы? Мы же — Банда Сирени, а не сплетники! — Сможешь выбраться? — тихо спросил Феликс, глядя в глаза Хёнджину. Хёнджин отвёл взгляд, будто размышляя. Потом тихо кивнул: — Если побег состоялся сегодня — вежливый повод прийти в семью… Я с вами. Чонин хлопнул в ладоши: — Ну всё, теперь ты официально приглашён в самую уютную ловушку на свете — ужин с мамой Феликса! Они засмеялись, собираясь в дорогу, но где-то под этим смехом Феликс чувствовал лёгкое волнение. Как воспримет его мама Хёнджина? Поймёт ли? Или хотя бы — позволит быть.

***

Они шли по узкой тропинке, усыпанной опавшими лепестками. Сырой воздух вечернего леса щекотал кожу, а из-за горизонта медленно поднималась луна — бледная, будто вырезанная из бумаги. Шли молча, не потому что не о чем было говорить, а потому что не хотелось нарушать тишину. Она будто оберегала их — их шаги, дыхание, обрывки смеха. Феликс шёл впереди, держа фонарик, обмотанный сиреневыми лентами. Он оглянулся, проверяя, не отстал ли кто. Хёнджин шагал рядом — немного напряжённый, будто не до конца верил, что всё это по-настоящему. — Всё будет нормально, — тихо сказал Феликс, чуть наклоняясь к нему. — Она добрая. Просто... иногда боится, как и мы. Хёнджин кивнул, не отвечая. Но его пальцы на мгновение коснулись руки Феликса — совсем незаметно, но достаточно, чтобы тот почувствовал: он всё понял. Позади них Банчан и Чанбин что-то тихо обсуждали, Сынмин шептал Чонину очередную теорию о том, как сирень влияет на поведение людей весной, а Джисон искал глазами кота, который однажды случайно шёл за ними целый километр. — Думаешь, она удивится? — спросил Чонин, догоняя Феликса. — Очень, — усмехнулся тот. — Особенно когда увидит Чанбина с двумя кастрюлями. — Это не кастрюли, а миссии, — важно сказал Чанбин. — Одна — с пастой, другая — с настроением. Они снова засмеялись, и смех прозвучал особенно ясно на фоне успокаивающего вечернего шума. Весна вокруг казалась почти нереальной — тёплой, хрупкой, как одеяло из света. Дом Феликса появился за поворотом — низкий, уютный, с занавесками на окнах и тёплым светом, льющимся наружу. Там, внутри, уже ждала мама. И хотя они не знали, как пройдёт этот ужин, одно было точно: место за столом было оставлено для каждого из них. И сирень — всё ещё цвела у окна. Как напоминание: даже когда всё заканчивается, можно найти в себе силы снова зацвести. Крыльцо мягко скрипнуло под их шагами. Феликс остановился на секунду перед дверью — вдохнул поглубже, будто собирался нырнуть в воду, где не уверен, какая глубина. Он обернулся на своих — все были рядом. Чанбин с кастрюлями, Сынмин с коробкой пирожных, Чонин уже расправлял ворот рубашки, будто готовился к встрече с королевой. Хёнджин стоял чуть в стороне, но глаза его были прикованы к двери. К этому порогу. К этой весне. Феликс постучал — не потому что нужно, просто… чтобы дать себе пару секунд. Дверь открылась почти сразу. Мама стояла в уютном свитере, волосы собраны в небрежный пучок, в руках полотенце — видимо, вытирала посуду. — Ликси, ты… — она замерла, увидев толпу за его спиной. Феликс неловко улыбнулся. — Мам, это они. Мои… друзья. Она посмотрела на каждого внимательно, не осуждающе — скорее, с лёгким удивлением, как будто смотрела на россыпь неизвестных звёзд. Чанбин чуть поклонился, Чонин махнул рукой. Кто-то пробормотал «добрый вечер». — Ну что ж, — сказала мама, отступая внутрь. — Проходите. Только обувь снимайте, у меня пол чистый. Они один за другим прошли в дом, ступая осторожно, будто боялись расплескать тепло, которое уже витало в воздухе. На кухне пахло чем-то тёплым — корицей, печёными яблоками, тем, что зовут словом «дом». Хёнджин зашёл последним. Неслышно. Он снял кеды, поставил их рядом с аккуратно выстроенным рядом чужим обувным стройом. И только потом решился войти в гостиную. Мама Феликса мельком взглянула на него — и вдруг, неожиданно мягко, сказала: — Ты, наверное, Хёнджин? Он замер. — Феликс много про тебя говорил. Рада наконец познакомиться. Она не ждала ответа — просто пошла к столу, продолжая накрывать, как будто он был тут всегда. Как будто его не приходилось выкрадывать из собственной жизни. Феликс протянул ему руку. Хёнджин взял её — с лёгкой дрожью. И шагнул вперёд. А за окном ветер тронул сирень — она закачалась в вечернем свете, словно радуясь вместе с ними. Когда дверь захлопнулась за последним участником «Банды Сирени», мама Феликса на мгновение замерла у порога, как будто в комнате вдруг оказалось слишком много юношей и не хватало только вентиляции. — Так… — протянула она, прижимая ладони к фартуку. — Это и есть… вы? — Если вы имеете в виду «легендарную компанию, спасшую весну», то да, — кивнул Банчан, выпрямляясь. — Банчан. Можно просто Чан. Или «тот с пирогом». — Он всем говорит, что он с пирогом, даже если пирога нет, — пробормотал Минхо и вежливо поклонился. — Я Ли Минхо. Обещаю не уронить ни одной тарелки. Почти. Феликс закатил глаза, но с улыбкой. Хёнджин стоял чуть в стороне, будто не был уверен, что имеет право быть в этой светлой кухне, где пахло запеканкой, ванилью и чем-то… настоящим. — Добро пожаловать, — сказала мама, наконец расправляя плечи. — Проходите. Стол ждал вас больше, чем я. Они начали рассаживаться, немного суетясь. Сынмин попытался пересчитать стулья и предложил принести табурет из ванной. Чонин вежливо отказался, заявив, что «будет сидеть на чувствах, они устойчивые». — Это мой… друг, — прошептал Феликс маме, кивая на Хёнджина. — Он сегодня… немного волнуется. Мама посмотрела на Хёнджина и мягко кивнула: Хёнджин впервые за вечер улыбнулся — осторожно, как будто проверяя, можно ли. Пока раскладывали салфетки и разливали сок, на столе разыгрывался настоящий спектакль. Банчан пытался угадать ингредиенты запеканки («Тут точно есть… картофель, любовь и… скрытая горчица?»), Сынмин перепутал соль с сахаром, а Джисон зачем-то всем наливал чай, пока кто-то не заметил, что он — с лавандой и действует, как снотворное. — Это всё сирень виновата, — пожал плечами Чанбин. — Мы уже неделю живём в поэтическом состоянии. Никакой логики. Мама хмыкнула. — Значит, вы — сиреневая банда? — Именно! — Банчан постучал по столу. — Мы даже думали сделать футболки. Только у нас все слишком творческие, никто не может выбрать шрифт. В разгар этого веселья мама вдруг посмотрела на Феликса и чуть тише произнесла: — Спасибо, что ты привёл их. Это… делает дом другим. Феликс сжал ладонь под столом. Он не знал, скажет ли она что-то о Хёнджине. Поймёт ли. Примет ли. Но пока что — в её голосе не было укора. Только осторожное, как сирень в апреле, принятие. — Я… хотел, чтобы ты их увидела. Чтобы знала — у меня есть настоящие. Свои. Мама кивнула, разливая компот. Тихо. Буднично. Как будто это и было её "я тебя поняла". А где-то сбоку Чонин уже начал спорить с Минхо, кто будет мыть посуду, если Хёнджин первый съест свою порцию. — Это не соревнование, — отозвался тот с краешка стола. — Ага, — хмыкнул Джисон. — А всё равно выиграл. Смех наполнил кухню, и мама улыбнулась шире, чем весь вечер. — Остаться на ночь — не входит в план? — спросила она с притворной строгостью. — Потому что если да, то я вытаскиваю пледы и пеку вафли на завтрак. — Мы ещё подумаем, — подмигнул Банчан. — Особенно если вафли идут с сиропом принятия и джемом любви. Феликс закрыл лицо руками. — Мам… они не всегда такие. — Надеюсь, что всегда, — ответила она, и в её голосе было всё, что нужно, чтобы понять: дом действительно стал другим. Теплее. Шире. Живее. — Не переживай, я встречаю гостей с тёплым ужином, а не с допросом.

***

— Уже поздно… Вам, наверное, пора… — Домой? — подхватил Банчан с самым драматичным видом. — В холод, тьму и одиночество? — Я бы предпочёл под плед, к сериалу и вафлям, — вздохнул Джисон, с тоской поглядывая на диван. Феликс посмотрел на маму. Неуверенно, как будто просил разрешения вернуться в детство. — Мам… можно?.. Ну, остаться? На одну ночь. Мы тихо. Даже посуду помоем. — Даже мы? — переспросил Чонин. — Ты серьёзно сказал мы? Мама приподняла бровь, глядя на них, как будто решала, выдержит ли дом такую концентрацию личностей. — Ну… если обещаете не устраивать танцевальный баттл под два часа ночи и никто не заснёт в духовке, то… оставайтесь. — Мы обещаем быть тихими, как сирень на ветру, — торжественно произнёс Сынмин, уже растягивая первый плед. Через полчаса гостиная Феликса выглядела как лагерная база мечтателей: повсюду пледы, носки, кружки с какао и кто-то, кто отчаянно пытался сложить оригами из упаковки печенья (это был Минхо, и никто не задавал лишних вопросов). Феликс сидел рядом с Хёнджином, оба опирались на стену, делясь одной подушкой. Между ними не нужно было слов — всё было в том, как их плечи тихо касались друг друга. — Знаешь, — прошептал Хёнджин, — я думал, всё будет странно. Но… здесь спокойно. — Это потому, что ты дома, — ответил Феликс. — Кто выключил свет?! — возмущённо вскрикнул кто-то из угла. — Я не подписывался на сюжет «ночёвка с привидениями»! — Расслабься, это просто «режим уюта с драматическим освещением», — усмехнулся Банчан, включая гирлянду и вызывая волну довольного вздоха. — Всё равно не засыпай первым, — предупредил Чанбин. — Подушки тут летают без предупреждения. — Ну вот, — вздохнул Минхо, — опять начинается шпионский триллер под пледом. Когда гирлянда мягко осветила комнату, на мгновение повисла тишина. Кто-то зевнул. Кто-то зашуршал упаковкой от печенья. И вдруг Сынмин сел по-турецки на плед и хлопнул в ладоши. — Ладно, раз уж мы тут как в лагере, то пора: история на ночь от Банды Сирени! — Только не страшную, — тут же буркнул Чанбин. — У меня и так фантазия работает на полном ходу. — Спокойно, будет сказка, — заверил Сынмин. — Про одного очень странного, но красивого принца. — Это снова про Чонина? — спросил Банчан. — НЕТ, — сказал Чонин и подвинул подушку поближе — вдруг пригодится для самозащиты. — Принц был весь в сирени, — продолжил Сынмин, игнорируя реплики. — Он один жил в высокой башне, пока однажды не упали небеса и на него сверху не свалился пирог. — Это точно Банчан, — сказал Джисон. — Пирог оказался заколдованным, — невозмутимо говорил Сынмин, — и принц услышал голос: «Ты должен собрать самых чокнутых героев и вернуть весне улыбку». — И он нашёл нас, — кивнул Феликс. — Дальше мы находим древний чайник с сиреневым духом и устраиваем революцию среди подснежников. — А потом мы едим вафли и живём долго и счастливо, — завершил Хёнджин, улыбаясь краем губ. — Конец? — спросил Минхо. — Только первой главы, — хором ответили все. Комната снова наполнилась смехом и теплом. За окнами ночь была чёрной, как чернила, но внутри было светло — от гирлянды, какао и людей, которые больше не казались просто друзьями. Они были своей историей. И этой ночью она только начиналась. Когда последние остатки вафель были доедены, а какао почти допито, Минхо вдруг встал, накинул плед на плечи, как мантию, и оглядел комнату с заговорщическим видом. — Раз уж после вафель все такие смелые… — начал он, понизив голос. — Я расскажу одну историю. Но предупреждаю: потом никто не заснёт. — Отлично, я как раз хотел страдать, — вздохнул Джисон, устраиваясь поудобнее. — История называется… «Зеркало в коридоре», — произнёс Минхо с такой серьёзностью, что даже Банчан притих. — Это про то зеркало, в которое ты сам на себя смотришь полчаса каждый день? — прошептал Чонин. — Нет. Это другое. Итак… Он опустился на подушку, склонив голову набок, будто слушал тьму. — В одном доме, очень похожем на этот… жило существо. Его никто не видел. Оно не шумело. Оно просто смотрело. Из зеркала в коридоре. Днём — всё было нормально. Но ночью… Он сделал паузу, и гирлянда чуть мигнула, будто нарочно. — …если ты случайно проходил мимо — зеркало начинало отражать не тебя. А кого-то чуть ближе. Чуть темнее. С тем же лицом… но другим взглядом. — Не смей, — прошептал Сынмин, натягивая капюшон от худи на глаза. — Самое страшное, — продолжал Минхо, — если ты решишь заглянуть внутрь. Потому что тогда… «он» выходит наружу. И ты остаёшься внутри. Молчание. Даже Хёнджин оторвался от подушки, настороженно косясь в сторону прихожей. — Ладно, — хрипло сказал Чанбин. — Я не иду в ванную один. Никогда. Никогда. — Спасибо, Минхо, — фальшиво бодро сказал Банчан. — Это именно то, чего нам не хватало перед сном. Травмы. — Не бойтесь, — фыркнул Минхо, ложась обратно. — Я поставлю зеркало лицом к стене. Ну, чтобы не вышло. — А если оно уже не с той стороны? — вдруг тихо сказал Хёнджин. Феликс вжался в него плечом сильнее. — Всё. Мы точно не спим. — Теперь я боюсь зеркал, — простонал Джисон. — Так, стоп! — воскликнул Чанбин, когда после страшилки Минхо комната погрузилась в напряжённую тишину. — Это не дело. Сейчас расскажу вам по-настоящему страшную историю… с комедийным уклоном! — Ты сам себе жанр придумал? — хмыкнул Минхо. — Абсолютно, и это работает! — Чанбин устроился поудобнее и заговорил зловещим голосом. — Был один вечер… одинокий, пустой… Я остался дома один. Родители уехали. Я решил: “Сделаю себе рамен. Лёгкое дело”. — Тут уже страшно, — подал голос Сынмин. — Чанбин и кухня — это психологический хоррор. — Именно! Я поставил воду. Добавил лапшу. И… отвлёкся. На… видео с котиками. Они танцевали под Stray Kids! — Принимается, — кивнул Банчан. — Уважительная причина. — Прошло три минуты. Я возвращаюсь — и что я вижу? Он сделал драматическую паузу. Все наклонились ближе. — Пена! ВЕЗДЕ! На плите, на полу… и даже на кошке соседей! Я не знаю, как, но она оказалась в кухне! — Ты… живёшь в квартире без соседей с кошкой, — заметил Феликс. — Жил! — гордо поправил Чанбин. — После этого случая, по-моему, и кошка, и соседи переехали. Смех прошёлся по комнате волной. Хёнджин закрыл лицо ладонями, уткнувшись в плечо Феликса. — Но главное — я спас ужин. Рамен был слегка… подкопчён, но с душой. Я назвал его "Катастрофа по-домашнему". — А я теперь понимаю, почему ты никогда не предлагаешь себя на кухню, — буркнул Джисон. — Я — творец! — гордо заявил Чанбин. — Великие повара тоже однажды поджигали воду. Я просто опередил своё время. Комната снова наполнилась смехом, и где-то за окном, казалось, даже сирень покачалась от удовольствия. Ночь продолжалась — нестрашная, громкая, живая. Самая настоящая.

***

Утро началось с… крика. — АААААААААА! — голос был такой, будто кто-то либо увидел привидение, либо наступил на лего. Впрочем, в случае с «Бандой Сирени» это могло быть одно и то же. Феликс подскочил с матраса, вцепившись в одеяло. — Кто умер?! — прохрипел Минхо, открывая один глаз. — Или, что хуже, пролил сок на мой худи? Из-под стола показалась взъерошенная голова Сынмина: — Это был я… Я проснулся и подумал, что у меня нет ног. А потом понял, что на них спит Чонин. — У тебя очень костлявые колени, кстати, — пробормотал Чонин, даже не открывая глаз. В этот момент в комнату заглянула мама Феликса — с кружкой кофе и таким выражением, будто уже пережила три землетрясения и одно нашествие инопланетян. — Доброе утро, — произнесла она, хотя это звучало как: добро пожаловать в хаос. — Мы… немножко не успели всё убрать, — виновато сказал Феликс, оглядывая плед, свисающий с потолка. — Немножко? У вас Чанбин спит в шкафу, — заметила она, отпивая кофе. — И кто это поставил чайник в микроволновку? — Это была… экспериментальная инженерия, — тихо ответил Джисон. — Я… предпочту этого не знать, — вздохнула мама. — Ваша задача: за 30 минут превратить это место обратно в человеческое жильё. А потом — завтрак. — А можно завтрак прямо сейчас? — подал голос Банчан из-под кучи подушек. — Я готов есть даже воздух, если он будет с корицей. — Он будет с веником, если вы не начнёте убирать, — спокойно ответила мама и закрыла дверь. Феликс посмотрел на друзей. Те, кто ещё не заснул обратно, уже начинали шевелиться. — Ладно, в бой, Сиреневая банда. Наш противник — беспорядок. Наши шансы… плачевны. — Но у нас есть мотивация, — кивнул Минхо. — Вафли. — Вафли или смерть! — выкрикнул Чанбин, внезапно выныривая из шкафа. — Это точно не из кулинарной книги, — усмехнулся Хёнджин, подтягивая плед на плечи. Утро было громким, сумбурным, но своим. Таким, каким и должно быть после ночи, проведённой в компании, которая умеет всё — кроме просыпаться тихо. После 30 минут коллективной паники, драки за пылесос и экспедиции в ванную за новым рулоном бумажных полотенец, спальня наконец засияла. — Хорошо, — вздохнула мама Феликса. — Выжившие, стройтесь за вафлями. — Как в армии, — шепнул Чонин. — Только вместо оружия — кленовый сироп. Феликс и Хёнджин, с одинаково взъерошенными волосами, сели за стол, как два бойца после боя. — Я не знал, что утро может быть такой бурей, — пробормотал Хёнджин, держа кружку двумя руками. — Это просто… утро с нами, — усмехнулся Феликс. — Зато вафли божественные, — добавил Банчан, поливая свою третью порцию сиропом. — Как награда за выживание. — Ага, — кивнул Минхо. — И теперь я знаю, что мы — не просто банда сирени. Мы — банда генеральной уборки и шанса на десерт. — Плакаты с таким девизом никто не купит, — заметил Чанбин, — но я бы носил майку. Все засмеялись, и кухня снова наполнилась теплом. Утро, несмотря на суматоху, всё же стало настоящим. Когда тарелки были пусты, сироп капал на салфетки, а на подоконнике таяло утреннее солнце, банда сирени сидела в почти святой тишине. Даже Банчан, обычно не в силах молчать дольше десяти секунд, просто жевал и улыбался уголками губ. Феликс провёл взглядом по каждому — по Сынмину, который пытался не уснуть на локте; по Минхо, старательно складывающему салфетки в фигурки (неудачно, но с душой); по Джисону, который разрисовывал сахаром край своей тарелки, как будто это было искусство. И, конечно, по Хёнджину — рядом, близко, уверенно. Он больше не оглядывался по сторонам, не жался к краю комнаты. Он просто был. Здесь. С ними. — Надо будет сфоткаться, — пробормотал Чонин. — Чтобы потом вспомнить, как мы все выжили после матча с вафельницей. — И как Чанбин упал в мусорное ведро, — добавил Банчан. — Важный исторический момент. — Я искал баланс, — буркнул тот, но без злости. Мама Феликса, уже убирая со стола, усмехнулась: — Я не знаю, кто из вас взрослый. Но если вы решите вернуться снова — дверь открыта. Только обувь вытирайте. И носки на люстру не вешайте. Феликс улыбнулся. В груди было что-то странное — тёплое, тихое. Как сирень перед дождём. Как дом, который наполнили голосами. Как начало чего-то большого, хотя всё уже вроде бы произошло. Он посмотрел на друзей — и знал: это не просто утро после ночёвки. Это был конец главы, в которой страхи перестали казаться страшными, а дом стал шире, чем просто стены. Это была глава про принятие. И она пахла… вафлями. И чуть-чуть сиренью.