Den smukkeste sang

      Хагель даже и думать не мог, что жизнь может так резко перевернуться. Казалось, что ещё вчера, молодой выходец датской столицы, юное дарование которое покоряло своей чудесной игрой слух десятков людей был готов выступить перед его величеством, нащупав себе тропинку к безбедному существованию, а теперь... впрочем думать об этом самом "теперь", ему не очень-то и хотелось. Завтрашний день для него уже не был так важен. Всё, что мог делать знаменитый Kapitalvirtuos, как его называли в лучшие дни собственной жизни, лишь ждать скорого мгновения смерти. Рана на плече болела всё меньше, но лучше пианисту от этого не становилось. Совсем напротив.       Он ощущал, будто что-то в нём менялось, медленно и неотвратимо окутывая каждую клеточку уходящего сознания, заволакивая в своих цепких лапах каждое мгновение его скоротечного существования и это что-то пугало его больше всякой смерти. Хагель не хотел, чтобы оно приходило. Он чувствовал, как пот крупными каплями стекал с его головы, как страшный жар ударял в него всё сильнее, причиняя невыносимые страдания, от которых хотелось кричать, но даже слабый стон был для него непосильной ношей. Уж лучше бы его по скорее убил бы этот чёртов дым, что окутал весь город от десятков пожарищ, пусть поскорее обломится крыша, унеся его в эту огненную гиену, пусть стены его личного гроба пробьёт шальной снаряд который в очередной раз выпустят по городу лимонники. Пусть всё это произойдёт разом, чем это страшное безумие которое приближалось к нему с каждым новым мгновением. А ведь всё должно было закончиться по иному.       Ему обещали. Все вокруг говорили о том, что Хагеля Амундсена вытащат из погибающего Копенгагена в числе видных людей столицы! Отец писал письмо самому королю... но слуги всё не возвращались с ответом. Даже в дни когда улицы города заполнили тысячи мертвецов, его дядюшка, один из высоких офицеров всей датской державы, клялся ему, что уже вот-вот договорится с британскими судами, чтобы его дорогого племянника приняли на борт или хотя бы пропустили из города. Он ещё много чего говорил, когда в их дом ворвались каннибалы, когда вырывал Хагена из их истощённых рук, вцепившихся в его дорогие одежды мёртвой хваткой, когда заводил его внутрь полупустой чердачной комнаты, когда запер старую деревянную дверь, приколачивая на неё всё новые и новые доски, когда заряжал в свой пистоль последнюю пулю.       Впрочем, Хаген считал, что его любимому дяде повезло гораздо больше чем ему самому. Для него весь этот кошмар закончился также неожиданно, как и начался, а для пианиста он ещё продолжался. И даже смерть не могла гарантировать, что всё для него закончится. Это пугало, но деваться ему было уже некуда.       Всё, что только мог делать молодой музыкант это нажимать ослабшими пальцами клавиши старого рояля, пылившегося в тёмных чертогах их дома. Для него наличие этой ruiner, с западавшими клавишами, расцарапанными и искусанными грызунами боками, стало настоящим открытием. Первые несколько минут он лишь как маленький ребёнок, изучал это строение, внимательно присматриваясь к каждой его потрёпанной детали. Он, привыкший за эти годы к изысканным инструментам созданным лучшими заморскими мастерами, совсем не верил, что эта вещь ещё может хоть что-то выдать. Руки пианиста опускались, браться за любимое дело в его положении совсем не хотелось, но какое-то внутреннее желание заставляло того взяться за этот старый инструмент. Желание это было гораздо сильнее страшного гибельного чувства, подбиравшегося к нему всё ближе и ближе.       Осторожно убрав пыль со своего единственного друга, Хагель также аккуратно прикоснулся к нему наполняя комнату отдельными звуками. Сначала он лишь набирал комбинации, словно вытираясь в доверие этого деревянного старикана. Подбирая множество удивительных комбинаций музыкант поражался тому, какие чудеса мог преподнести для него этот побитый жизнью инструмент. Иногда он останавливался, сбитой клавишей или неверным звуком, но очень скоро рояль вновь оживал заполняя чердак причудливыми мелодиями. Хагель играл убираясь прочь от всех невзгод. Закрывая на мгновение уставшие глаза, он видел перед собой бескрайние горные просторы, в которых паслись дикие козы, бродил по густым лесам, что заботливо раздвигали пред ним свои ветви, слышал вой дикого водопада, что спрятался от людских глаз на краю последнего моря.       И ему не нужен был настоящий корабль, чтобы покинуть погибающий остров. Всякая нота была для него в этот час тем самым кораблём, что уносил музыканта всё дальше и дальше от смерти и страха воцарившейся в датской земле. Слабый шепот, что звучал в его голове, заставлял пианиста закончить. Хагель старался не обращать на него своего внимания, но чем дольше он играл, тем настырнее тот становился. Уговоры, и лесть, что заглушала музыка, сменились на угрозы и стоны, громкие и яростные от которых хотелось разбить голову. Молодой человек чувствовал слабость, что замедляла его движения.       Ему хотелось остановиться, закончив эту глупую мелодию, но чем слабее он становился, тем сильнее пианисту хотелось продолжать столь затянувшийся концерт. Отчего-то ему казалось, что если сейчас он остановится хотя бы на минуту, то окончательно потеряет свой последний шанс выбраться из города, самолично потопив в этой огненной гиене последнее целое судно. И он играл, долго перебирая клавиши уже потерявшими чувствительность пальцами, делая это назло голосам, что разрывали его изнутри. Он играл на память. Одно произведение сменяло другое, там где голоса заглушали звучание музыки, музыкант импровизировал, и вновь возвращался к тому, с чего начинал. Хагель играл так долго, что уже совсем потерял счёт времени, когда его приятное забытье вдруг нарушилось громким топотом исходившим с нижних этажей дома. Сначала, пианист подумал о том, что это очередная стая каннибалов наконец услышав его, решила доделать начатое, но чем ближе становился неведомый шум, тем отчётливее он различал в нём человеческие голоса.       «Mennesker!», радостно подумал он, на мгновение прислушавшись ко всему, что происходило снаружи. Короткие выстрелы сменялись на свистящие удары сабель и штыков, прерывая собой яростное рычание монстров наполнявших его бывшую обитель. С каждым новым мгновением тварей становилось всё меньше. Хагель хотел было вскрикнуть от радости, лживый спасительный укол надежды вдруг промелькнул в его сердце... нужно было лишь подать им сигнал. Поднявшись было со своего места, пианист также резко ухватился за край инструмента лишь чудом не навернувшись об пыльные чердачные половицы.       Ноги, что ещё несколько часов назад были готовы нести его на край света уже совсем того не слушали. Грудь разрывало от такой боли, что хотелось разодрать на себе собственную плоть, а радостный окрик заменился на истошный кашель. Тёмная, нечеловеческая кровь упала на его посеревшую кожу. Глядя на это Хагель от чего-то даже усмехнулся. «Det er der ingen mening i... bestemt ikke længere...», со странным спокойствием подумал, чуть приподнявшись и с большим трудом вернувшись на прежнее место. Звуки боя, что проходил совсем рядом постепенно сместились к его двери, и уже понемногу уходили в сторону ближайших уличных крыш. Сомнений не оставалось это были солдаты его величества, но какая ему уже была разница. Солдат это или толпа удачливых ребят, до него им уже точно не было дела. Играть вдруг расхотелось. Он лишь глупо глядел на собственные руки, чувствуя как тепло понемногу их покидает. Голоса становились всё громче, они говорили ему такие вещи от которых хотелось сойти с ума, они издевались над ним, радуясь наступившей победе.       Он проиграл... он...       — Ib, hvorfor står du der?!— громкий солдатский голос вдруг на мгновение заглушил демонический шепот, вновь заставив музыканта прислушаться к тому, что происходило совсем рядом.       — Jeg kan ikke gøre det her mere, Nils...— устало ответил ему второй солдат, и судя по лёгкому звуку удара оперевшись спиной прямо на дверь.— Jeg sværger til dig, to skridt mere vil være min grav...       — Du ender i graven, hvis du står her og lader disse skabninger spise dig!— возразил его товарищ.       — Hvad er pointen? Tror du virkelig, at hvis vi kæmper os vej gennem hele denne horde, så vil briterne byde os velkommen med åbne arme?!— возмутился второй.       — Så vi vil tvinge dem til at gøre det, ellers må de betale for deres arrogance!— твёрдо сказал ему первый боец.       — Vrøvl... at overleve bombningen, for endnu et møde med de udøde...— не унимался его товарищ.— Hvad er pointen med alt dette?       «Ja, hvilken en?», невесело подумал Хагель, желая уже было позабыть об этом диалоге, когда речь второго бойца вдруг стала громче.       — For at overleve, Ib!— крикнул тот.— Overlev ligesom ham, der spillede, mens vi kæmpede mod de udøde nedefra!       Хагель почувствовал, как что-то вдруг со всей силы ударило его по голове. Он не мог поверить собственным ушам. Неужели тот солдат говорил о нём?       — Det virkede bare som om, vi havde kæmpet mod disse væsner for længe, ​​og det var derfor, vi så alle mulige ting,— возразил ему товарищ.— Det er usandsynligt, at nogen kan overleve på dette sted...       «Ingen! Ingen! Jeg er i live! Jeg er her!», хотел вдруг крикнуть музыкант, но крик его срывался лишь на тихий кашель, что в кровь раздирал его горло.       — Nej, bror, han overlevede. Fordi midt i alt dette helvede fandt han styrken til at huske, at han var en mand!— уверенно произнёс второй.— Han var ligeglad med disse væsner og legede, fordi han ikke havde glemt, hvem han var i første omgang! De venter bare på, at vi glemmer det! Så vi bliver som dyr og kryber sammen af ​​frygt, men mens vi klamrer os til den sidste kvist, til den forbandede melodi, der vil føre os fremad... lad disse skabninger fylde hele verden... de vil ikke knække os!       На мгновение первый солдат замолчал, видимо обдумывая слова товарища.       — Bøde, hvad end der bliver... lad os leve én dag mere for den forbandede melodis skyld!       — Gutter, vi har et problem med taget! Pust ned og hent vand hurtigt, før kannibalerne sover igennem vores gennembrud!— донёсся вдруг третий голос откуда-то с крыши.       — Ja, Peder, vi er på vej!— ответил ему боец по имени Нилс, и вместе с товарищем с громким окриком бросился вперёд.— For Moderlandet!       Хагель вновь остался один, в полной тишине и покое, что нарушались лишь канонадой британской флотилии и шумом страшных пожарищ. Голоса в голове становились всё сильнее, но он вдруг почувствовал на душе удивительное спокойствие. Кто-то там снаружи считал, что он был жив, и это, наполняло его последние мгновение неописуемым счастьем. Он не погиб... не сдался... пусть эти голоса и кричали о его ничтожестве, но они более не могли убить в нём прежнюю частичку живости. Собравшись с последними силами, молодой человек, направил остатки своего разума на клавиши старого рояля, уже совсем не чувствуя как нажимает на них, омертвевшими пальцами, но веря, что сегодня эта мелодия не станет для него последней.