И, закрывая глаза, я новый рисую шрам

Изуку уставился на свои запястья, апатично оценивая рациональность своего решения. С одной стороны, обычно его запястья были закрыты либо формой, либо геройским костюмом, но были и моменты, когда они оставались открытыми. Это было опасно; он не знал, будет ли волновать кого-то то, что он делал, но рисковать не хотел. С другой стороны.. Изуку поднял взгляд чуть выше, на внутреннюю сторону плеч. Это было идеальным местом. Обычно он всё равно носил футболки, так что плечи были закрыты, к тому же, из-за сломанных множество раз рук компрессионые рукава на тренировках не вызвали бы подозрений. Хотя кожа там уже была покрыта шрамами настолько, что он не мог найти неповрежденных участков, но это никогда не мешало: в конце концов, шрамы покрывали всё его тело. Изуку снял футболку, отбросив её в другой конец комнаты, и, кинув пачку салфеток на кровать, достал из рядом стоящей тумбочки новое лезвие. Это было нелепо. Он покупал лезвия так часто, что кассир, должно быть, уже запомнил его, хотя навряд ли это его волновало, учитывая, сколько прибыли принёс Изуку. Он просто не мог использовать одно и то же лезвие больше нескольких раз: появлялось ощущение, что оно затупилось, что оно не порежет так, как должно. Не то что бы он выбрасывал их после этого, нет, у него даже была специальная коробочка для всех его "брошенных" лезвий — Изуку испытывал к ним странную симпатию. Хотя он с детства любил ножи и вообще все острое, что попадалось под руку, так что неудивительно, что ему не нравилось расставаться с любым из своих лезвий, даже если он никогда не планировал использовать их снова. Изуку заторможенно моргнул, вырываясь из своих мыслей. Верно, он планировал снова вскрыть себе руки. Он удобнее перехватил холодный металл и сделал пробный порез — кровь едва ли собралась в тонкой розоватой полоске. Изуку вздохнул, расслабляясь и вновь привыкая к столь родному ощущению, прежде чем снова провести лезвием по коже, на этот раз быстро и легко, а затем ещё, ещё и ещё, пока его плечо не покрылось десятками мелких, едва ли кровоточащих, ран. В этом было что-то успокаивающее: лёгкое жжение, красные узоры на коже и привычный холод лезвия на пальцах. Хотя порезы давным давно перестали быть способом притупить тяжесть, обиду и разочарование в груди, он всё равно чувствовал себя спокойнее, ощущая боль, которую они приносили. Честно говоря, у него вообще не было причин продолжать резать себя после того, как он поступил в UA, ведь его жизнь наладилась: у него появились друзья, хорошие учителя, причуда и возможность стать героем, но он не хотел останавливаться. Ему нравилось, как кровь стекала из бесчисленных ран на теле, нравилось, как саднило кожу от трения об одежду и простыни, нравилось, как вода заставляла задыхаться от боли, нравилось, как лезвие легко разрезало его кожу, ему нравилось. Это стало чем-то вроде традиции, привычки. От причинения себе вреда не было никакой пользы, но он не отказался бы от своего маленького развлечения даже под дулом пистолета. Возможно, это была зависимость, но его это не волновало. Изуку прикусил губу, резко дернув руку вниз, и кожа плавно разошлась в стороны, образуя длинную белую полоску, прежде чем она начала заполняться кровью. Он, не думая, наклонился, чтобы провести по ней языком – во рту остался привкус металла. Плечо зажгло ещё больше, но он не обратил на это внимания, делая ещё один глубокий порез рядом с прошлым. Постепенно кровь начала крупными каплями скатываться вниз по руке, оставляя за собой красные дорожки. Изуку следил за ними взглядом, лениво откинувшись на стену. В голове всплыли воспоминания о том, как он, сидя в своей старой комнате в углу кровати, истерично кромсал свои предплечья, лишь бы почувствовать, как тугая цепь, сковывающая его грудную клетку, расслаблялась хоть немного, как тошнота отступала, а голос в голове, повторяющий слова его одноклассников, Каччана, мамы, учителей и даже случайных прохожих, узнававших, что у него не было причуды, затихал. Воспоминания о том, как он, стоя под обжигающе горячей водой, в слабой попытке почувствовать хоть что-то из раза в раз проводил лезвием по бедрам, с пугающей пустотой и безразличием наблюдая, как кровь окрашивает стекающую вниз воду в красный. Воспоминания о том, как он снова и снова заходил в хозяйственный магазин, чтобы купить новые лезвия, даже если он приходил на прошлой неделе с той же целью. Воспоминания о том, как он неуклюже пытался оттереть кровь от рубашки, являющейся частью формы UA, в очередной раз решив, что обрабатывать и перевязывать порезы не было нужды. Воспоминания о том, как.. Изуку раздраженно фыркнул, отвлекая себя от погружения в прошлое новой раной, как раз перед тем, как на одеяло упала капля крови – благо, он успел убрать её другой рукой. Он посмотрел на свое плечо, покрытое кровавыми разводами и красными полосами, и, взяв салфетку, прижал её к руке, закрывая глаза. Эта часть его вечеров была самой умиротворённой, тихой и безопасной. Возможно, с ним что-то было не так – что уж там, он знал, что это наверняка правда, – но он не собирался ничего менять. Он знал, что никогда не зайдёт слишком далеко: глупые попытки вскрыть себе вены остались в средней школе. Так что же страшного было в том, что он делал? Люди всегда ненавидели то, что выходило за их пределы понимания, однако Изуку слишком много страдал из-за этого, чтобы снова подчиняться правилам нормальности и обыденности. Он был таким, каким был, и убиваться из-за этого не было смысла. Он отбросил пропитанную кровью салфетку и приложил к ранам новую, успокоенный своей рутиной. Завтра ему снова придётся притворяться милым весёлым Деку, завтра ему снова придётся улыбаться и смеяться, завтра ему снова придётся тонуть в бесконечной фальши, ведь ни один человек в этом чертовом мире не замечал этого, но это будет завтра. Сейчас он мог быть самим собой — апатичным и нездоровым Изуку, с окровавленным плечом и лезвием в руке. Лёгкая кривая ухмылка растянула его покусанные губы. Да, сейчас он мог быть счастлив.