Солнечный мальчик

      Песок.       Он забивался в складки потрёпанной одежды — белого хитона, накинутого небрежно, обнажая загорелую кожу — мелкий и светло-жёлтый, как перемолотые кости пустыни. Каждая песчинка скрипела на зубах, словно крошечный осколок стекла. Яркий свет жгучего летнего солнца слепил глаза, превращая мир в размытое марево. Вару щурился, но не снимал очки — тяжёлые, бронзовые, с толстыми зелёными стёклами, в которых вместо зрачков вились загадочные спирали, будто две застывшие вечности. В их дымчато-изумрудной глубине мир казался проще: алтари теряли позолоту, превращаясь в грубые камни, жрецы — в жадных стариков с дрожащими руками, а чудеса рассыпались, как гнилые финики, обнажая суть — удачные совпадения, ловкость рук и человеческую глупость.       — Предскажи будущее, солнечный мальчик! — кричали ему вдогонку торговцы, вытирая пот с загорелых лбов грязными рукавами. Их голоса сливались в назойливый гул, как жужжание мух над перезрелыми плодами, — Умоляем, святой!       Вару ловил на лете брошенный финик, ощущая его липкую кожуру, откусывал сочную мякоть, сладкую и приторную, и выплёвывал косточку прямо в пыль, где та мгновенно тонула в море песка.       — Умрёте от поноса. При следующей полной луне.       Его смех звенел, резкий и беззастенчивый, а рыжие кудри, спутанные ветром, пылали медью в полуденном свете, будто корона из живого огня. Он не был ни пророком, ни чудотворцем — просто бродягой с острым языком и цепкими пальцами, умевшим вытащить кошелёк раньше, чем жертва почувствует лёгкость в кармане.       Но в тот день, когда он забрёл в полуразрушенный храм какого-то Бога (Вару не интересовался религией), чтобы переждать жару, его увидел один из верховных жрецов, Джокер.       Тот сидел в тени колонны, обмотанной увядшими виноградными лозами, чёрными и иссохшими, как змеиная кожа. Его длинные пальцы, испачканные чернилами, быстро скользили по папирусу, выписывая закруглённые буквы. Чернила растеклись по волокнам, как кровь, когда он поднял голову и увидел Вару.       — Ты... — Джокер встал, и восковые таблички с грохотом посыпались на пол, разбиваясь о каменные плиты. — Ты носишь знаки Бога на глазах.       Вару лениво опёрся о треснувшую статую какого-то забытого (лично им) бога, чувствуя под пальцами шершавую поверхность выветренного камня, испещрённую трещинами, как морщинами на лице старика.       — Это просто стёкла, уважаемый. — Вару хмыкнул. Никого он не уважает, если так подумать. Разве что, он может где-то в глубине признавать его старого друга Пика... — Я в них лучше вижу.       — Лжец, — прошептал Джокер, и его пальцы сжали край одежды так, что костяшки побелели, будто вылезли из-под кожи, — Солнце в твоих волосах. Спирали вечности в очах. Ты — тот, кого мы ждали.       И тогда Вару совершил роковую ошибку — рассмеялся.

***

      Храм встретил их гулом литавр, тяжёлым и глухим, будто удары по крышке гроба.       Джокер провёл его через цепь залов, где дым ладана стелился по полу, как живая туча, обволакивая ноги, пробираясь в лёгкие, заставляя кашлять. Жрецы в леопардовых шкурах, с выбритыми головами и глазами, горящими фанатичным блеском, били в барабаны, а их голоса сливались в монотонный гимн, монотонный и гипнотический:

«Солнечный мальчик, приди!

Волю бога яви!

Рай ты нам покажи,

Безглазый пророк Вару-иии!!!...»

      Вару щипал себя за локоть — не сон ли это? Но нет: вот его раздевают догола, грубые руки сдирают с него грязный хитон, обнажая бледную кожу, покрытую царапинами и следами укусов диких животных. Вот его омывают водой из священной реки, холодной и мутной, пахнущей тиной и рыбой. Вот натирают маслом кедра и мирры, густым и липким, как смола, а запах бьёт в нос, сладкий и удушливый. Вот надевают льняной хитон, белый, как кости, и опоясывают золотым шнуром, впивающимся в талию.       — Я не... — он попытался встать, но двое неофитов, крепких, как быки, тут же прижали его к жертвенному камню, холодному и гладкому, как клык зверя.       — Тише, — Джокер провёл пальцами по его лбу, оставляя липкую полосу священного мёда, тёплого и тягучего, — Теперь ты чист.       Они впились в него глазами — десятки, сотни глаз, ждущих чуда, горящих, как угли. Вару почувствовал, как по спине бегут мурашки, а в животе сжимается холодный комок.       — Э-э... Да будет свет! — он щёлкнул пальцами, и звук получился жалким, как треск сухой ветки.       И о чудо — солнечный луч, тонкий и яркий, как лезвие, пробился через отверстие в куполе, осветив его лицо. Толпа застонала, завыла, забилась в экстазе. Джокер упал на колени, его светлые, такие же, как песок, волосы слились с тенью, а глаза сверкали, как у голодного шакала.       — Я знал, — его голос дрожал, срывался на шёпот, — Я знал.       Вару хотел заорать, что это совпадение, что храмы специально строят под движение солнца, что он — никто, просто жулик, но...       Но когда ему вручили чашу с вином, тёмным, как старая кровь, а толпа закричала: «Он превратит воду в кровь!» — он просто плюнул в неё, красноватая слюна смешалась с вином, и он показал всем багровую жидкость.       — Вот, чёрт возьми, ваше чудо.       И они поверили.

***

      Сначала было весело.       Вару восседал на позолоченном троне, подлокотники которого были похожи на звериные лапы из червонного золота впивались в полированный базальт пола. Он лениво перебирал гроздья винограда — тяжелые, темно-фиолетовые, с восковым налетом — пока паломники дрожащими губами прикасались к его запыленным ступням, оставляя на коже влажные следы слез и пота. Он раздавал "благословения" — щипал девушек за округлые бедра, оставляя на нежной коже синеватые отпечатки своих длинных пальцев, шептал на ухо старикам предсказания о смерти в объятиях чужих жен, рисовал на драгоценном пергаменте похабные картинки, которые тут же объявлялись "божественными откровениями".       Но Джокер перестал смеяться вместе с ним.       Он стоял за троном, как черная тень, его длинные костлявые пальцы с силой впивались в плечи Вару всякий раз, когда тот позволял себе слишком много. Ногти, острые как когти, оставляли на коже полумесяцы багровых царапин.       — Ты оскверняешь священный обряд, — шептал он, и его горячее дыхание, пахнущее гранатом и миррой, обжигало шею Вару.       — Да ладно, им же нравится! — бросал Вару через плечо, смачно сплевывая виноградные косточки на отполированные плиты пола.       — Мне — нет.       В ту ночь Джокер впервые ударил его — резко, точно, костяшками пальцев по скуле, оставив на бледной коже сине-багровый след.

***

      Луна, круглая и желтая, как глаз совы, плыла над храмом, когда Вару попытался сбежать.       Он уже добрался до ворот, уже почувствовал на губах солоноватый вкус свободы...       — Куда, святой?       Джокер стоял в арке, залитой лунным светом, превращавшим его черные одежды в серебристо-серые. В руках он держал серп — тот самый, что использовали для жатвы священного ячменя, его лезвие блестело холодным металлическим блеском.       — Я не святой, — прошипел Вару, чувствуя, как по спине струится липкий пот, — Я никогда им не был!       — Врешь.       Удар серпом пришелся по спине — острая боль, затем тепло, растекающееся по ребрам. Вару рухнул на каменные плиты, чувствуя, как его кровь, темная в лунном свете, растекается по белому мрамору.       — Ты... сумасшедший... — хрипел он, захлебываясь собственной кровью.       — Нет. — Джокер наклонился, его черные волосы смешались с рыжими прядями Вару, — Просто истинно верующий.       Он тащил его обратно в храм, оставляя за собой кровавый след — алые капли на белоснежном мраморе, как бусы из рубина.

***

      Алтарь был холодным — ледяной мрамор выжигал кожу спины.       Цепи, тяжелые и грубые, впивались в запястья, оставляя на нежной коже кровавые борозды. Где-то рядом мерно капала вода, отсчитывая последние минуты — кап... кап... кап... Джокер стоял над ним с тем же серпом, его глаза блестели в полумраке, как у хищника перед убийством.       — Если ты не святой... — он провел лезвием по груди Вару, оставляя алую дорожку, из которой сочилась темная кровь, — ...то станешь мучеником.       Вару захохотал — хриплый, надрывный смех — и кровь, наполнявшая его рот, стекла на алтарь. Снова.       — И что... они скажут... когда узнают правду? — булькал он, захлебываясь собственной кровью.       Джокер наклонился, его губы, сухие и горячие, коснулись окровавленного лба.       — Ничего.       Серп взметнулся вверх, блеснув в тусклом свете факелов.       — Потому что я напишу историю заново.

***

      Он смеялся.       До самого конца — даже когда цепочки впились в его запястья, даже когда серп коснулся горла — он смеялся. Кровь пузырилась на его губах, а он хохотал, будто это была последняя шутка в мире.       Я ненавидел этот смех.       Я обожал этот смех.       Он был солнечным мальчиком, моим святым, моим проклятием. Когда он впервые вошел в храм, песок хрустел у него в волосах, а зеленые стекла очков блестели, как глаза Бога. Он нес в себе свет — не тот, что льется с небес, а другой, страшный, обжигающий. Свет правды. Отвратительной правды.       Но боги не терпят правды.       Я научил его лгать.       Я одел его в белые одежды, натер миррой, дал в руки чашу с вином — «Преврати воду в кровь, святой» — и он плюнул в нее, осквернил, опозорил. И я... я любил его за это. Любил за то, как он щипал девок за бедра, за похабные картинки на священных свитках, за то, как он врал, врал, врал — и все верили.       Он был лучшим святым из всех.       Но святые должны умирать.       Я знал это с самого начала.       Когда я вел его через залы храма, когда жрецы пели, а дым ладана застилал глаза, я уже видел конец. Видел, как он лежит на алтаре, бледный, как луна, с раскрытой грудью, словно книга, которую я так жаждал прочесть.       Он не был святым.       Но он станет святым.       Моим святым. Навечно.       Я напишу это. Напишу, как он вознесся в огненной колеснице, как его рыжие кудри слились с пламенем, как он улыбнулся мне в последний раз перед тем, как исчезнуть в небесах.       Я напишу ложь. Ложь для них.       Я напишу правду. Свою правду.       Потому что правда — это он, окровавленный, хрипящий, умирающий у меня на руках. Правда — это его последний смех. Правда — это я, целующий его окровавленный лоб и чувствующий, как жизнь уходит из него, как песок сквозь пальцы.       Но никто не узнает правды.       Только я.       Только мы.       Где-то внизу, в яме с известью, его тело еще дергается, но скоро и это прекратится. А на стене уже сохнет фреска — прекрасная, вечная.       Я прикоснусь к ней пальцами, оставлю следы чернил и крови.       И засмеюсь.       Так же, как смеялся он.

***

      ...а потом придут ОНИ. И я умру. Но моя смерть будет красивой — как и его жизнь. Как наша ложь. Как наша правда.

***

      Когда утром жрецы вошли в храм, их встретил запах ладана и свежей краски. На стене красовалась новая икона — фреска, изображающая рыжего юношу с изумрудными глазами, возносящегося на небо в огненной колеснице. У подножия — Джокер, склонившийся над свитком, тщательно записывающий официальную версию чуда.       Где-то в подземельях, в яме с негашеной известью, еще шевелились настоящие мощи, но их движения становились все слабее...       Но кто станет искать правду, когда легенда куда красивее?       ...А потом пришли ДРУГИЕ — с мечами и факелами, с улыбками, не сулящими ничего хорошего. Но это уже другая история.