При(г)ладиться.

Мы и сами не понимаем как мало от нас зависит, жизнь — песок сквозь пальцы, сколько руку не сжимай, лишь крупицы останутся. Он смотрит на свою мать исподлобья, держит маленькую руку брата в своей, почти такой же. Льюис жмётся к нему как репейник, но не колит, а лишь неровно дышит и мягко пытается заглянуть в глаза брата. Она сошла с ума слишком рано, из умной крестьянки, чьи волосы расчёсывало само солнце, в туз цирка уродов. Но кажется, забрав разум, ей дали свободу. Кто - то свыше, словно сжалился. В этом доме доски гниют, босые ноги проваливаются, получают занозы и раны. Даже крыс тут не водится, с чего бы им бежать туда, где и еды то нет. В этом хаосе бедности, она танцует прямо посередине, на костях молитвенных мечт и мыслей, с широкой, почти порванной, улыбкой и пустыми глазами. Он сглатывает, прижимает Льюиса за голову к себе, опуская глаза. Отец смотрит на неё так устало, с тоской грызущей душу, с желанием встать и присоединиться, но и оно меркнет как спичка, стоит ей сделать очередной поворот лицом к семье. Даже худые, зяблые пятки ей не мешают, тощее тело как то всё ещё держится, словно вовсе не оно устраивает бал, а душа. Словно подбитые, прижимающиеся друг к другу позвонки сыграют музыку. Он дёргается, пусть и ожидал, — отец бьётся лбом в сгнивший стол, который тут же прожинается под тяжестью. Дальше за ним не смотрят, бросают последний взгляд на мать и уходят подальше. Её не вылечить, как бы отчаянно ты не тряс, не дёргал, как бы ты не кричал, моля о материнской ласке. Снова забиваются в угол, прижимаются, пытаясь согреться. Вот они, настоящие крысы этого места, но убежать и прибиться, где хоть раз в несколько ночей можно ухватить кусочек еды, — возможности нет. Настолько хрупкие, что если прижмутся ближе, поломают кости. Страшно думать, страшно смотреть, но он по-другому и не может. Ноша его не посильная — ум, чёрт знает, повторит ли он материнскую судьбу. Стоило человеку сойти с ума, как из полезной вещи, он превратился в игрушку - болванку для кого - то свыше, а влюблённый прыгает за ней на самое дно, задыхаясь. Грустная история, почти Шекспировская, но слишком досягаемая, чтобы стать парой слов на странице. Он и имени то своего не помнит, пару раз в детстве окликали, чтоб не потерялся, сейчас же всем не до этого. С матерью то все понятно, у неё для всех имена разные. Отец, уже почти забулдыга, берущийся за любую работу, забыл обо всём, кроме сумасшедшей, больной жены. Он закрывает глаза, Льюис жмётся ближе. Становится мокро и стыдно от сравнения с крысами, он скорее мышонок. Так и полудит в получуствах, наблюдая, когда танец иссохнет.

***

Целую ночь была гроза, раскаты пугали и детей, и некоторых взрослых. Малыши боязливо закрывали ушки, веря в нечисть, а повзрослевшие, с обугленными лицами от долгой жизни, молились, что б ничего не загорелось. На утро их родители уже были мертвы. Но не в грозе было дело. Он закрывает ладонью глаза Льюиса. От тоски. Погибли от тоски. Даже свобода в оковах тоски. Когда он умывал лицо матери, пусть и грязной, но хоть как - то профильтрованной им же водой, она имя его вспомнила. Давно забытое, казалось, уж всеми. Дёргается, щемит, скрипит и укрывает на полу каким то обрывком ткани, уже и отец идёт спать, плюнув на работу. Тоска... Холодным воздухом сжимает его худющую голую грудь, когда он ложится рядом с женой, сердце громко не стучит, лишь тихо отбивает, нехотя выполняя свою основную работу — качать кровь. Но там и крови нет, серая кожа словно вьюгой окутывает кости, обнажая в уродстве каждый позвонок. Он стыдится, так сильно, что на голодных втянутых щеках выступает бледный румянец, он вспоминает своё имя только тогда, когда мать в предсмертной муке, погибшим лебедем, постанывает по буквам. Слёзы отчаянно брызгают из глаз, руки от невыносимого страха закрывают её глаза. Теперь уж его сердце дрожит от страха. Липко по спине, оставляя влажные и холодные следы, ползёт оторопь будущего, обёрнутого в материнскую фату. Даже на утро следы не высохли. Льюис испуганно жмётся к брату, его худощавые формы паучьих пальцев цепляются за спину. В такую паутину дрожащих рук и всхлипов попадёшься сразу же, поэтому они снова идут в злосчастный угол, сидят на подбитых коленках и жмутся, гладятся друг к другу, лаской пеленают глаза, стирают память лёгкими поцелуями в лоб. Он тихо говорит "Молись" и Льюис молится. А сам не может. В сухой глотке ком. Далеко не святые мысли посещают его светлые локоны. Он то краснеет, то бледнеет, бросается в лихорадку. Так они и засыпают: Льюис, захлебнувшийся в слезах, и брат, горящий в лихорадке. В опухшим сознании зарождаются планы, туманной пеленой вьётся продуманное будущее. Строятся шаткими карточными домами психологические портреты, уродливые в своём грехе лица, грязью обливается порочный круг Великобритании. От шага в чан безумия его спасает лишь брат. С такой искренней преданностью, его путеводная звезда, его якорь, его глоток воздуха в бесчисленных карточках разнобуквенных ситуациях, что он держит в голове. Как же больно, как же по-детски страшно осознавать, что план движется вперёд. И эти чувства лицемерны в самой уродской красе, ведь так хочется изменить мир, ведь так не хочется кого то оставлять. И с каждым шагом, с каждым новым грехом, (который оттягивал бы крест, если бы совесть позволила его носить), он всё ближе к неминуемому концу. Он так не хочет повторять судьбу, он так не хочет потерять блеск в глазах, но держать их широко открытыми. Лучше ринется вниз, оставив тело, позволив жечь душу. Льюис улыбается ему, всегда рядом, всегда жмётся поближе, всегда с боку, заботится закрывая рот одной, второй хватаясь за сердце. Его грудь ещё потребуют вспороть, сердце переделают, перешьют, сожмут, — вылечат, а всё благодаря... Альберт не только их шанс, но и новый человек в их жизни. Девиантный, не похожий на других, трещина в этой грязи, капелька девственного ручейка. Он станет их новым союзником, но что ещё важнее — братом. Изумруд глаз записан кровью, позже — выжжет на коже. Он подарил шанс исполнить каждый грех, он подарил имя, он подарил жизнь. Теперь, новоиспечённому Уильяму, уже не так страшно оставлять младшего брата, оттого красные глаза часто горят благодарностью. Но всё хорошее в его жизни заканчивается, без продолжений и пояснений, аксиома. В конце, в самом последнем абзаце, он погибнет. И, натягивая, вшивая в свои плечи начало грехов, чтобы бесовщина царапала ему горло, Уильям с ненавистью смотрит на свои слёзы, с бешеной дрожью царапает грудь. Тоска. Тоска губит, сразу нескольких. Это правило жизни, первое, что они познали. Уильям оглядывается, в одной кровати, солдатом, чуть ли не скрещивая руки как в могилу, лежит Альберт, на другой, смявшись котенком на боку, сопит Льюис. Да, его младшего брата, до боли милого, до совести красивого, тёплого, ангельского. Уильям желает взвыть волком, биться канарейкой, но не дать Льюису омрачиться в грехе.

***

И всё идёт не по плану, не по мыслям, желания Уильяма, его мольба, не дойдёт до бога, он в грехе. Льюис остаётся один, остальные тенью ушли по делам, которые Уильям качественно подбирает, укладывая фундамент нового мира на костях. Смотреть на ангела, расстроенного, в темноте комнаты, лишь с нежно падающим светом на черты лица, — больно и красиво. Пытаясь не опорочить его, Уильям лишь оттолкнул. А теперь он вымаливает разрешение, не у бога, но у брата. Разрешение встать в лужу крови, в такую лужу, что не отмоешь никогда, разрешение приткнуться боком, разделить грех, быть рядом, даже ценой, которую Уильям никогда бы не позволил заплатить. Он прячется, закрывает глаза, встречая прожорливый эгоизм, требующий оставить Льюиса, не трогать всем своим грязным челом. Отдать чистому, остро выточенному ему, как будто в дьяволе, может быть хоть какая-то святость. Не потому, а касается вопреки тонкой рукой худощавого плеча, тушит единственный огонь, предоставляя Льюису путь из света в мрак. Разрешает, принимает, метит в плане, делит плоть, кровь, кости. Целует, нежно, лишь сминая губы, задыхаясь от чувств, ощущая тепло нежного касания, коснувшиеся сердца сквозь замок ребёр. Любовь, чувствует любовь, погрязая в грехе, молча умирая изнутри. Он чувствует любовь. Даже поверить в это не может. Но Льюис рядом слишком тёплый, слишком реальный, поднимающий с тяжестью от чувств глаза, сквозь приоткрытые глаза. В тьме они светят ярче огня. Его парадиз, который он оставит, стоит часам пробить нужные цифры, а календарю перевернуться к нужному числу.

***

Лёд трескается, вот уже и бесы танцуют сзади твоей спины. Ты идёшь на смерть, видя не своё отражение в каждом блеске. Ты медленно шел к этому. Любое движение заканчивается остановкой, каждая остановка — сотни причин. Твоя остановка даже не гроб, не могильная яма, бездна. На этой остановке ты оставишь тело, а дальше останешься только с чёрной душой. Она болит посередине груди. Ты заботливо взвешивал на неё грехи, обвешивая пёстрыми проступками, лелеял горячими, в самом ужасном смысле, языками. Луна над тобой, заботливо светом прослеживая твой шаг, не затмит его, но о нём ты думать даже не смеешь. Попытка спасти — смех, отчего-то ты чувствуешь себя легче, отчего-то мороз по коже приятное дополнение. Отчего-то, падая вниз, пока тебя сжимают в объятиях, в воде переливающимися волнами, ты видишь лицо матери. Уильям вышел из могилы, лишившись глаза, он стал видеть больше. То о чем даже и думать не смел. Возвращение в Лондон, в Великобританию, ступая ногами не просто по земле, а по земле, которую он изменил, ощущается новой главой, первой чёрточкой, среди каракулей. План, если так подумать, все таки закончился смертью Тёмного лорда. А на его могиле расцвели мимозы, ирисы, шеффлера, ежеголовники, сирени, таволги... Они тянутся вверх, к искуплению того, что изначально взял на себя усопший. Уильям льнёт к самому красивому цветку, к нарциссу, ласково целует его щёки, прижимается к шрамам — носом, рукой... Сердцем.

«Just trust me, you be fine»

***

Отражение матери меркнет в сознании, её лицо забывается. Вместо холодного пола, они на кровати, Уильям смотрит на спящего благоверного брата с колющим чувством на языке, улыбка мнёт его губы. Внутри доносится громкий оркестр победы. И как бы не было страшно, и каким бы ребром не повернулась эта жизнь. Они рядом. Роза наклоняется к нарциссу.

«Тем кто ложится спать, спокойного сна.

Спокойная ночь»