Хорошенько разозлись, если умру на руках

Дождь хлестал по панорамным окнам особняка, будто озеро Леман, раскинувшееся неподалёку, решило напомнить о себе. Хрустальные подвески люстр, не тревожимые порывами ветра, мерцали в отражении бокалов с шампанским. Зал дышал претензией: страны, закутанные в шелка и самоуверенность, перешёптывались о мире, который сами же разрывали на части. Томная джазовая мелодия — что-то о несбывшемся — тонула в гуле приглушённых разговоров. Слова вроде «союз», «прогресс» и «стабильность» падали на паркет, застревая в щелях меж мраморных плит, лишённые всякого веса. За окнами темнел сад, окутанный пеленой грозы, а внутри особняка на окраине Женевы ночь обещала быть бесконечной. Россия стояла у барной стойки, прижав ладонь к тёмному граниту. Ледяной холод камня пробирался даже сквозь кружевную перчатку. В другой руке она сжимала бокал от шампанского, — наполненный, впрочем, киршем — будто это была рукоять оружия, а не тонкая хрустальная ножка. Чёрное бархатное платье с глубоким декольте и высоким разрезом облегало её фигуру, а белоснежные волны волос, подобные снежной буре, рассыпались по плечам, касаясь обнажённой кожи, когда она небрежно откидывала их назад. Длинным ноготком она провела по краю бокала, наблюдая, как капли конденсата сливаются в одну и падают на стойку. Четвёртый за вечер. Или пятый? Она специально сбивала счёт — так было проще терпеть этот маскарад. В это время к ней наклонился дипломат из крошечного государства, чьё имя она даже не запомнила. Секунду назад он залпом осушил бокал, — видимо, для смелости — крякнул и вытер губы тыльной стороной ладони. Затем схватил со стойки канапе с икрой и запихнул его в рот целиком. Отвратное зрелище. Теперь же, наконец прожевав, он заговорил: — Ваша позиция по санкциям, мягко говоря, негибкая. В углу один из атташе закашлялся, подавившись оливкой, но дипломат не обратил внимания. Он разглядывал Россию с видом знатока, нахмурившись так, что залысина на лбу собралась в складки, напоминающие карту Балкан. Федерация в притворном интересе наклонила голову, позволив белой пряди скользнуть по плечу. Её глаза, холодные, как зимнее небо, сверкнули насмешкой. — А ваша дипломатия, мягко говоря — дерьмо, — ответила она с лёгкой хрипотцой, пропитанной алкоголем. Брови дипломата взметнулись вверх. Лицо его сначала побледнело, а потом и вовсе налилось краснотой. Пухлый палец дёрнул ворот рубашки, застёгнутой под самое горло, но внятного ответа мужчина так и не нашёл. РФ, позабавленная его реакцией, продолжила: — Вы так красноречиво молчите, словно боитесь, что ваши слова заменят десерт. Не стесняйтесь — я уже сыта. Дипломат окончательно впал в ступор, явно не ожидая от государства такой откровенной грубости. Но его атташе среагировал быстрее: потянул шефа за плечо, и тому пришлось поспешно ретироваться, бормоча о срочной необходимости поздороваться с кем-то ещё. Россия проводила их взглядом, в котором скука смешалась с презрением, и поднесла бокал к губам, скрывая уж совсем злую усмешку. Вытерпеть такого собеседника больше пятнадцати минут для неё уже являлось замечательным достижением, так что муки совести не обременяли её ни капли. Глаза, искрящиеся от выпитого кирша, скользнули по залу, отражающему фальшь и лицемерие этого сборища. И зацепились за фигуру в ослепительно белом. Америка. Она стояла в самом центре своих верных союзников и сверкала доброжелательностью не хуже каратов на собственных пальцах. Брючный костюм, отутюженный до стерильности — из-за чего он казался скорее хирургическим, чем светским, — облегал её фигуру с вызывающей простотой. Чёрное каре, обычно смягчающее строгие черты, сегодня выглядело оружием, обрамлявшим лицо, преисполненное решимостью. Она держала бокал шампанского, но даже не пригубила его: лишь нервно крутила ножку, словно боялась обжечься о ледяное содержимое. Когда её взгляд всё же встретился со взглядом Федерации, воздух между ними чуть ли не заискрил. Россия едва заметно прищурилась, тут же определяясь с развлечением на весь оставшийся вечер. Но для начала она решила сыграть со своей знакомой в старые-добрые гляделки: в конце концов, они часто так делали. В уголках алых губ промелькнула тень превосходства. РФ их маленькие игры нравились до исступления, ведь ничто так не раздражало Штаты, как её собственное отражение — непокорное, неуправляемое, бросающее вызов каждому её слову. Особенно когда это отражение улыбалось ей слишком лично и торжествующе, будто знало все её карты ещё до раздачи. А Федерация их, конечно же, знала. Именно поэтому она позволила себе расслабиться — откинуться на стойку, прогибаясь так, что тень от её силуэта удлинилась, фантомно касаясь Америки через весь зал. Вздохнуть с тоской, с преувеличенной скукой, хотя глаза, полуприкрытые густыми ресницами, горели предвкушением, и как бы невзначай поправить разрез на бедре. Россия получала от этого почти физическое удовольствие: настолько рьяно чужой взгляд обжигал её кожу, настолько очаровательно США задерживала дыхание где-то под рёбрами, там, где пульс бился чаще, чем нужно для дипломатического приёма. Разве не прелесть? Пальцы РФ слегка повернули хрусталь, и бледный свет люстр преломился в гранях, бросив на её запястье блики, схожие с отметинами чьих-то зубов. Язык прошёлся по нижней губе, смакуя невидимую нить напряжения, натянутую между ними. Она прекрасно осознавала, что Америка её за все эти игры ненавидела — за игры, в которых правила писались не ею. Но ненавидела именно потому, что не могла отказаться. Бокал в руке Федерации накренился, когда она сделала ещё глоток, и капля кирша, сорвавшаяся с края, скатилась в декольте, исчезая между грудями. Чересчур откровенно? Возможно. И всё же России это чертовски нравилось. Ответ пришёл без слов. Штаты сжала пальцы на ножке бокала так, что казалось, вот-вот раздастся звон треснувшего стекла. Но нет — только безупречный маникюр, лишённый даже намёка на скол, впился в гладкую поверхность. Губы, подкрашенные в тот оттенок красного, который почему-то всегда называли «нейтральным», слегка приоткрылись, будто она собиралась что-то сказать, и тут же сжались в линию. Вместо этого её взгляд — холодный, как сталь скальпеля, — на мгновение задержался там, где бархат расходился, обнажая бледную кожу, и взметнулся к лицу РФ. Они целую вечность сверлили друг друга глазами, пока уголок рта США не дёрнулся — то ли в раздражении, то ли в попытке сдержать ответную усмешку. Сдалась. Секунда, и она резко развернулась к своему окружению, заслонившись от чужих игр стеной плеч в идеально скроенных пиджаках. Что-то сказала — вероятно, остроумное, потому что её свита засмеялась синхронно, точно хор хорошо обученных марионеток. Но плечи Америки оставались неестественно прямыми, а позвоночник превратился в стальной прут. Её собеседники, говорящие головы, продолжали что-то щебетать о политике и экономике, хотя Штаты уже давно их не слушала. Только чувствовала, как Федерация раздевает её глазами.

***

Вечер тянулся сродни патоке. Россия методично, с ленивой грацией, опустошала бокал за бокалом. Движения её становились всё более вальяжными. С едва различимой заинтересованностью она наблюдала за США: за тем, как та, словно неприкаянный призрак, кружила по залу, порхая от одной группы к другой, а её улыбка то вспыхивала фальшивыми искрами, то гасла, как огонь, задуваемый штормовым ветром. И каждый раз, когда их взгляды мимолётно пересекались, РФ ощущала, как внутри что-то болезненно сжимается. Презрение? Скука? Страсть? Или что-то гораздо более опасное, имя чему она предпочитала даже не давать? Америка, в свою очередь, держала дистанцию — ровно ту, что считала безопасной. И ненавидела каждую секунду этой ночи. В особенности то, как Россия смотрела на неё: этим взглядом, в котором сквозь лёд насмешки проглядывало что-то до одури непозволительное и голодное. Что-то, от чего под кожей пробегали мурашки, а в груди, там, где пряталась гордость, трепетало глупое-глупое наслаждение, заставляющее из раза в раз прикусывать губу. Ведь тело предательски отзывалось на неё. На эту женщину в бархате и хрустальных оскалах, которая стояла у бара, как чёрная королева на шахматной доске, и, кажется, уже поставила им всем мат. Невыносимо. Штаты пыталась утопиться в пустых беседах, в одобрении знакомых, в блеске собственного безупречного имиджа — но всё это рассыпалось в прах, стоило лишь краем глаза заметить, как та, проклятая страна, медленно проводит языком по краю бокала. Имя России обжигало губы, и произносить его вслух было равносильно капитуляции. А Америка не сдавалась. Никогда. К полуночи зал начал редеть. Гости, утомлённые собственным притворством, потихоньку расходились, оставляя за собой шлейф пустых бокалов и недосказанных обещаний. США наконец оказалась на террасе одна. Дождь за стеклом бил по саду, превращая его в чернильную тьму. Хотелось обнять себя руками, лишь бы унять дрожь, которая не имела ничего общего с холодом, но вместо этого она вытянула из кармана электронную сигарету. Приторно персиковый пар смешался с облаком от её дыхания, когда она глубже втянула воздух, будто пыталась успокоиться. На плечах покоилось белоснежное шерстяное пальто с еле видимыми катышками. И даже в этой неаккуратности в сочетании с идеальным костюмом было что-то от её характера — дерзкое, вызывающее. Россия оттолкнулась от стойки, каблуки цокнули по мрамору. Она пересекла весь зал незамеченной и остановилась в двух шагах от США, опершись о дверной косяк. Голос её, густой, точно ночь за окном, разорвал тишину. — Курение убивает, — хмыкнула она, — или ты решила сэкономить на моих ракетах? Америка не повернулась, но плечи её напряглись, готовые к удару. Она выпустила облачко пара, которое растворилось в холодном воздухе. — Предпочитаю умирать медленно. В отличие от некоторых. Россия рассмеялась — низко, хрипло, словко кто-то скрипнул заржавевшими петлями. Шагнула ближе, и её аромат — жасмин, пропитанный пороховой гарью, — накрыл цитрусовую стужу, исходившую от США. — О, я бессмертна, дорогая. Как и твои долги, — бросила она, и зрачки её сузились, когда Америка обернулась. Взгляды скрестились, и в глазах Штатов вспыхнуло что-то дикое — два клочка грозового неба, затянутые в узду самоконтроля. — Ты пьяна, — процедила США. — А ты, как всегда, прячешься за правилами, — РФ наклонила голову, и тень от ресниц скользнула по щеке. — Я уж подумала, ты удрала под шумок, как в прошлый раз в Осло. Америка стиснула зубы до хруста в челюсти. Пластиковый корпус сигареты затрещал в её пальцах, грозя рассыпаться. Она ненавидела это — как Россия находила щель в броне, как её голос, пропитанный киршем и ядом, просачивался под кожу, забивал все мысли собой под чистую. Но сегодня было что-то новое: хрип в мурлыкающих нотах, тень неуверенности в покачивании на каблуках, когда та опиралась о косяк. — Зачем ты топишь в этом свою совесть? — Штаты ткнула указательным пальцем в хрустальный бокал, но Федерация поймала её запястье одним движением, пришпилив к стене. Лёд в бокале звякнул, а США ахнула слишком громко, когда бетонный холод просочился сквозь шёлковую подкладку пиджака. — Совесть? — голос РФ рассыпался на смешки, и в нём внезапно мелькнуло что-то обнажённое. Губы, подкрашенные в цвет гранатового вина, искривились. — Это ты носишь белое, милая. Не я. Не устала ещё от своей роли спасительницы мира? — А ты — от роли мученицы? — Америка оскалилась, демонстрируя идеальные зубы. — Чёрный бархат, вишнёвый бренди… Клише, не находишь? — Клише — это твои речи о свободе. — Россия сделала шаг вперёд, и её грудь, обтянутая платьем, едва коснулась безупречного белого пиджака. — Капитализм, демократия… И всё это ради того, чтобы быть первой? — Ты никогда не изменишься, — прошипела Штаты, её дыхание участилось. — Вечно в прошлом. — А ты вечно убегаешь, — РФ наклонилась так близко, что их губы разделял лишь слой воздуха, нагретого алкоголем и злостью. — От себя. Америка дёрнулась, но не вырвалась. Её пульс бешено стучал под пальцами России, и она ненавидела себя за этот предательский ритм, за то, как тело отзывалось на прикосновение врага — врага, чей запах сводил с ума. — Ты вообще помнишь, где мы? — её голос дрогнул, хотя глаза метали молнии. — Это Женева, а не твой чёртов бункер. — Помню, — Россия придвинулась ещё ближе, её свободная рука скользнула по лацкану пиджака, невесомо касаясь, точно она была палачом, проверяющим остроту лезвия. — Но ты… выглядишь так, будто мечтаешь сжечь это место дотла. Расстояние между ними сократилось до опасного. Америка чувствовала, как горячее дыхание с нотками вишнёвого бренди обжигает её губы. Сердце колотилось, как пулемётная очередь, и она уже открыла рот для язвительного ответа — когда мир взорвался.

***

Грохот разорвал ночь. Стёкла панорамных окон обрушились внутрь, осколки хрусталя и мрамора разлетелись шрапнелью. Люстры мигнули и погасли, погружая зал в чернильный хаос. Крики, визг, топот ног. Дым заполнил лёгкие, едкий, горький. Вспышки выстрелов ослепляли, выхватывая из тьмы перекошенные лица. Россия двинулась прежде, чем осознала опасность. Осколок впился в щёку — кровь тут же залила подбородок. Но она не остановилась. Голоса, хриплые и яростные, выкрикивали лозунги против миропорядка, только вот слова тонули в панике. — Двигайся! — рявкнула Федерация, сбрасывая каблуки. Босые ступни шлёпнули по холодному полу, когда она рванула с террасы в зал, таща Америку за собой. Её рука, всё ещё сжимавшая запястье Штатов, казалась железными тисками, несмотря на кирш, бурлящий в венах. Но США всё равно умудрилась споткнуться и замедлиться. Она выскользнула из чужой хватки неожиданно легко, и только через три шага РФ заметила свою пропажу. Обернувшись, она с ужасом осознала: Штаты больше не двигалась. Лишь стояла с широко раскрытыми глазами посреди зала, и белый её костюм светился в полумраке, как маяк. Один из нападающих уже целился в неё. — Вниз! Америка почти ощутила, как языки пламени за чужим плечом встречают её. Милые и приветливые, обещающие свои объятия среди творящегося ада. А она никогда не была той, кто бил или бежал — так что приросла к мраморной плите под сапожками намертво, не в силах отвести взгляда. Ужас ли это был? Покой? То, что она, похоже, уже никогда не увидит. Секунда, и прозвучал выстрел. Толчок. Падение, перед глазами — украшенный лепниной потолок. Золотые завитки, застывшие в неестественном ракурсе. «Что?» Россия налетела на неё, сбивая с ног. Бархат, холодный от дождя за окнами, прилип к коже Америки. Они рухнули на пол вместе — осколки впились в ладони, порвали колготки и оставили на бёдрах алые царапины. Пуля просвистела в сантиметре над головами, сорвав прядь с макушки США. Вторая — вонзилась в плечо Федерации с глухим чавкающим звуком. Кровь. Густая, как сироп, хлынула по предплечью и залила ключицу. И как же ужасно это выглядело. Боль от выстрела безжалостно въедалась в тело, но Федерация лишь стиснула зубы, прогоняя слабость. — Не благодари, — прохрипела она. Голос её был грубым, хоть в нём и проступила тень той нежности, которая звучала между ними на постели в Осло пять лет назад. Америка застыла, наблюдая, как багряные всполохи стекают на её безупречный пиджак, расползаясь уродливыми пятнами. Каждая капля оставляла после себя кричащий след — будто РФ высекала свои отметины на ней даже сейчас. Мир кренился, трещал по швам, но в этот момент США показалось, что они остались в зале резиденции совершенно одни — две женщины, враги, связанные чем-то, что жгло сильнее прочего. — За стол. Федерация толкнула Штаты к перевёрнутому столу, проползая по стеклянному крошеву. Дым ел глаза, в носу стоял запах гари и… чего-то ещё. Духов России. Жасмин, порох и та самая медовая горечь кирша. Даже в происходящем мракобесии они забивали Америке все лёгкие. Забывшись в этом сладком аромате, она едва заметила, что РФ ослабевает. Кровь сочилась сквозь кружевную перчатку, оставляя на прижатой к ране ладони тёмные следы. Как только они скрылись за мебелью, Штаты перехватила её плечо — слишком резко, слишком отчаянно. — Ты идиотка! — Её пальцы дрогнули так, как не дрожали даже под бомбёжками Багдада. Руки впервые за много лет не слушались: цеплялись за чёрный бархат, точно он являлся единственным якорем. Россия усмехнулась. Бледная, с перекошенным от боли лицом, с губами, чёрными от крови, но — усмехнулась. — Убить тебя — моё право, — прошептала она, и очередная капля скатилась с щеки на подбородок. — Но им? — Кашлянула. Алый пузырь лопнул на её зубах. — Никогда. США цокнула, подавив язвительное замечание о том, что их «бессмертие» — всего лишь условность, висящая на волоске экономических кризисов и политических игр. В конце концов, её регенерация работала, как швейцарские часы, пока доллар правил миром. Но сейчас было не время напоминать РФ, как близко та подошла к роковой черте, где даже пуля обычного мятежника могла стать последней. Нет, обсуждать, кто из них должен был прикрыть другую, значило играть в русскую рулетку с заряженным барабаном. Вместо этого она дёрнула плечом, сбрасывая капли чужой крови с лацкана. — Здесь должен быть чёрный ход, — бросила Федерация, кажется, готовая к новым передвижениям. — Шевелись, звезда. Они поползли. Осколки стекла впивались в колени, превращая каждый метр в пытку. Дым обжигал горло, смешиваясь со вкусом железа на языке. Вот так, обагрённые и спутанные, они наконец-то были равны. Когда им удалось выбраться из зала, Россия пошла первой — босые ступни оставляли на мраморе алые отпечатки, но спина её держалась прямо, словно сквозь боль пробивался стержень вековой гордыни. Коридоры особняка сужались, поглощая их. Звуки и дым позади сливались в удушливый кокон: давно, ужасно давно Америка не испытывала столь гнетущего чувства. Им повезло. Двое охранников вынырнули из бокового прохода. Чёрные костюмы, бледные лица, пальцы на спусковых крючках. Один из них махнул к железной двери, где тускло мигал аварийный свет: — Сюда! Страны, как прилежные девочки, рванули к выходу. Россия, правда, успела споткнуться — Штаты поймала её за талию, на миг ощутив, как тело под бархатом лихорадит то ли от боли, то ли от ярости. Сколько РФ сможет протянуть в таком состоянии? Оставалось надеяться, что как минимум до безопасного места. Дверь распахнулась, впуская ночь. Женевский ветер ударил в лицо, неся с собой запах дождя, бензина и… опасности. К сожалению, улица не была спасением. Где-то слева вспыхнул дульный огонь. Первый охранник рухнул, сражённый в грудь — только зелёный галстук взметнулся змеёй. Тёплая струя хлестнула в воздух, и Россия отчётливо осознала, что эта кровь, чужая кровь, капнула ей на губы. Солёная. Металлическая. Напоминающая поцелуй врага. «Экспансивная», — с лёгкой отстранённостью заметила она. Второй успел выпустить очередь, сразив нападающего, прежде чем выстрел разорвал ему горло. США, даже не уследившая за перестрелкой — настолько всё быстро произошло, — машинально поймала его пистолет. Металл оказался ещё горячим. Федерация, прислонившись к стене, выхватила другой. Её пальцы скользнули по затвору, оставляя кровавый след. — Не отставай. — Она бросила взгляд через плечо, и в её глазах, мутных от боли, тлел тот самый огонь: тот, что когда-то спалил все её отношения с братьями и сёстрами, лишь бы позволить ей поучаствовать в «многополярном мире». Они сорвались вперёд, в пасть женевской ночи. Узкие улочки, как шрамы на теле города, петляли, сжимая их в своих объятиях. Фонари бросали жёлтые пятна на мокрый асфальт, превращая их бег в игру светотени — вот они есть, вот их уже нет. Сирены выли где-то за спиной, но звук тонул в гулком эхе шагов. Америка чувствовала, как РФ, прижимающаяся к ней своим шатким плечом, всё чаще оступается, как каждый вдох даётся ей всё сложней — алая кровь падала на тротуар, оставляя за ними след, который не спрятать. Белое пальто, теперь испачканное копотью и следами перестрелки, развевалось на ветру подобно флагу. Улицы пустовали: видимо, полиция оповестила об опасности после первых же выстрелов, да и комендантский час для педантичных швейцарцев был непустым звуком. А где-то впереди, в переулке между двумя домами эпохи Реформации, их ждала тьма — ласковая и густая, пропитанная запахом мокрого камня и горького шоколада из ближайшей кондитерской. Она готова была принять их, сплести эти две неприкаянные души в один клубок, после которого уже не разберёшь, где заканчивается ненависть и начинается нечто иное. — Держись, чёрт возьми, или я оставлю тебя на растерзание прямо здесь, — США впилась пальцами в бархатный бок, и в противовес словам потянула Федерацию с такой яростью, будто спасала украденный шедевр. Россия слабо усмехнулась. Её дыхание стало тяжёлым и прерывистым, точно внутри работал кузнечный мех с дырой. — Лжёшь, — голос прозвучал, как скрип разбитого рояля в здании Лиги Наций. — Ты обожаешь хаос. Шаги за углом заставили смолкнуть. Штаты толкнула РФ за ряд мусорных баков с гербами кантона Женева — их эмаль сверкала под дождём, но они были достаточно большими, чтобы скрыть двух женщин. Металл холодил спину даже через верхнюю одежду, и США не могла представить, насколько холодно должно быть Федерации в одном вечернем платье, которое толком ничего не прикрывало. Двое мятежников, в чёрных масках и униформе без опознавательных знаков, прошли мимо. Их голоса, переговаривающиеся на ломаном французском, были приглушены из-за шума дождя, стекающего с кованых балконов. Америка стиснула пистолет, её нюдовый маникюр теперь был одного цвета с побелевшими костяшками пальцев. — На счёт три, — Россия прикусила окровавленную губу, но оружие в руках не дрогнуло. — Раз… два… Первая пуля прошибла горло нападавшего, вырвав клок плоти — он рухнул в лужу, окрашивая воду в розовый. Второй успел развернуться — только вот пуля США тут же вошла точно между рёбер, оставив на его куртке аккуратную дырочку. После оглушительных выстрелов, раздавшихся в темноте, их настигла тишина. Лишь дождь шуршал по старинной брусчатке Рю-де-Рон, и где-то вдали кричала чайка, будто насмехаясь над человеческой бойней. РФ пошатнулась: пистолет выпал из ослабевших пальцев, звякнув о мокрый камень с таким звуком, точно упал кусок её последних сил. — Держись! — Штаты подхватила её под руку почти в отчаянном жесте. Контакт с обнаженной, окровавленной кожей был интимнее любого секса — их тела соединялись через рану, через боль, через то, что она десятилетиями отрицала. На углу, чудом, оказалось жёлтое такси с потухшим «libre» на крыше. Водитель — пожилой мужчина с седыми усами — замер, увидев двух женщин в разорванной одежде. Его глаза, округлившиеся за стёклами очков, отражали весь ужас обывателя, столкнувшегося с чем-то недопустимым. «Обычный вторник», — пошутила бы Федерация, но ей удалось лишь прохрипеть что-то неразборчивое. Америка же, игнорируя чужое удивление, распахнула дверь с такой силой, что та заскрипела на петлях XVII века. — Grouille-toi! En avant, droit devant! — гаркнула США на агрессивном французском, после того как буквально затолкала Россию на заднее сиденье. Грудь заполнила ярость от того, что она вообще позволила всему этому случиться. Машина рванула, шины завизжали по мокрым камням. Женева проносилась за стёклами — фасады банков с золотыми табличками, тёмные воды Роны, подсвеченные витрины часовых магазинов, где циферблаты «Патек Филипп» отсчитывали секунды их бегства. РФ запрокинула голову, обнажая шею с каплями пота над яремной впадиной. США заметила, как её собственные пальцы впиваются в подлокотник — не от страха, а от бешеного желания прижать ладонь к этой пульсирующей точке. Её взгляд метался между мутным задним стеклом и водителем, чьи скрученные пальцы дрожали от страха. Пистолет, всё ещё тёплый от выстрелов, лежал на коленях Америки, а другая рука, утопающая в крови, зажимала рану на плече России. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из клетки рёбер, но в этом хаосе, в этом безумии, она чувствовала себя по-настоящему живой. Между бёдер, казалось, пульсировал не только адреналин. И она ненавидела себя за это предательство — за то, что пальцы сами тянулись вытереть кровь с лица РФ, и за то, что даже сейчас, в смертельной опасности, она думала о разрезе платья на чужом бедре. — Plus vite, — Америка метнула в старика угрожающий взгляд. — Vers le lac, au nord. À Versoix. Ne te permets pas de dévier. Водитель лишь кивнул, вцепившись в руль так, будто тот оставался последним его якорем. Видимо, наконец-то узнал их. Главное, что не расспрашивал. Глаза Штатов вернулись к Федерации, чья кожа под слоем крови и дождя казалась почти прозрачной, как фарфор, треснувший под ударом. Пульс страны был заполошенным и упрямым, в точности как и сама РФ, цепляющаяся за жизнь с той же дерзостью, с какой она бросала вызов всему миру. Всё это было слишком близко, слишком неправильно — держать эту полумёртвую женщину на руках, чувствовать, как её тепло смешивается с твоим, как её дыхание касается твоей кожи. Америка стиснула челюсть, подавляя жалость, которая ядовитым плющом обвивала сердце. Она не должна была жалеть. Не её. Никогда. Но Россия шевельнулась и соскользнула со спинки сиденья. Её щека, испачканная кровью, прижалась к белому шерстяному пальто Америки. Глаза Федерации, подёрнутые дымкой боли и кирша, приоткрылись, и она хрипло выдохнула: — Твои духи… — в голосе сквозила странная, почти болезненная нежность. — Они тебе идут. Слишком идут. Как тогда. Я так их люблю, знаешь? США замерла, её пальцы, зажимавшие чужую рану, дрогнули, и пистолет едва не упал с колен. Она хотела огрызнуться, сказать, что это глупости, что Россия просто теряет рассудок быстрее, чем кровь, но слова застряли в горле. Уязвимость привольного врага резонировала глубоко внутри с тем, в чём Штаты ещё ни разу себе не призналась. Именно поэтому она нахмурилась, пытаясь проигнорировать подтекст сказанного, но быстро одёрнула себя. — Ты бредишь, — наконец выдавила она, — Сохраняй силы. Не трать их на… это. Россия слабо усмехнулась, и этот звук — горький, надломленный — резанул Америку острее, чем осколки стекла в зале. РФ повернула голову, её белоснежные волосы, слипшиеся от дождя и крови, упали к вискам, а глаза, полуприкрытые, уставились куда-то в пустоту, точно видели не потолок такси, а страницы какого-то другого мира. — Это не бред, — послышалось от неё в тоне былой насмешки, смешанной с чем-то пугающе искренним. — Всё это… как в чёртовом графическом романе. Знаешь, я думала… весь этот вымысел, о котором я грезила — события, союзы, предательства — чушь. Но что с охраной? Сегодняшний день — живое доказательство того, что Швейцария держится на деньгах, а не на компетентности. Ёбанная госпожа «Нейтральность». Так что я права, понимаешь? Всё это сбывается. Часто. Реально. Как будто кто-то написал нас. Написал это. — Она кашлянула. — Ты же знаешь… все мои слова. Все жизни, что я прожила. Все формы моей души… Знаешь, где я врала, да? Америка сжала губы, её взгляд вернулся к окну, где дождь размазывал огни Женевы в жёлтые кляксы, пока слова Федерации эхом отдавались в черепной коробке. Она и вправду пыталась вникнуть, разобрать этот поток сознания на составляющие, точно они были картой, с помощью которой можно найти ответы. Только вот чужие слова звучали так, будто Россия видела их обеих не просто врагами или любовницами, а скорее персонажами какой-то жестокой истории, где каждая их встреча, каждый взгляд, каждый выстрел прописан заранее. И это пугало — не меньше, чем кровь, которая продолжала сочиться сквозь пальцы. — Ты пьяна, — отрезала Америка, но голос дрогнул, выдавая смятение. — Или с ума сходишь. Выбирать тебе. РФ подняла руку — медленно, словно сквозь воду. Ладонь, расписанная алыми каплями, коснулась лацкана пальто, оставляя на нём ещё один след. — Ни один из вариантов, ты просто не понимаешь. Мои демоны… они сбежали, — прошептала Россия едва слышно за шумом ливня. — Я их откормила. Слишком хорошо. Теперь они… сносят всё, как в мультике. Том и Джерри, только… я не успеваю за ними. Они сильнее. И я… я больше не знаю, где я, а где они. США зажмурилась. Произнесённое Федерацией звучало до боли знакомым. Может, это и было правдой — их обеих разрывали демоны, которых они сами создали: амбиции, ненависть, жажда власти. И всё же, слушая этот шёпот, Америка чувствовала, как что-то внутри неё трескается. Имела ли она право на ложь? — Это звучит уже куда осмысленнее, — неожиданно для себя призналась Штаты. — Но если это роман, то он чертовски паршивый. И я не собираюсь быть твоей главной героиней. В ответ на подобное заявление Россия слабо улыбнулась, её губы, чёрные от крови, искривились в почти нежной гримасе. Носом она ткнулась в белое пальто, размазала алые следы на нём ещё сильнее, и дыхание, тяжёлое и рваное, обожгло кожу Америки, казалось, даже через ткань. — Может быть, ты и была рождена для того, чтобы я умерла на твоих руках? Её глаза — голубые, как лёд Байкала, — на миг закрылись. — Нет-нет, не сегодня. — Штаты впилась пальцами в белоснежные волосы, сжала их в кулаке и хорошенько дёрнула на себя, заставив Федерацию захрипеть от неожиданности. Со второй попытки это привело РФ в чувства окончательно: рука в перчатке неуверенно перехватила запястье США, а взгляд России наконец сфокусировался на склонившемся над ней лице. — В сознании держись, блядь, я не для этого тебя до такси тащила. Потом помирать будешь. Ещё несколько мучительно долгих минут они провели в молчании, пока Америка судорожно вглядывалась в состояние абсолютно безразличной к происходящему России, точно пыталась удержать её в реальности одной силой ненависти. Только когда такси съехало с автомагистрали и нырнуло на въезд в Версуа, атмосфера внезапно изменился — запах озера, смешанный с ароматом мокрой сирени, просочился сквозь щель опущенного стекла. Шофёр боязливо покосился на США в зеркало: — Là? Узкие улочки виляли между каменными оградами, за которыми угадывались силуэты вилл, утопающих в зелени. Она же не сводила взгляда с домов перед собой. Тринадцатый, четырнадцатый… — Ici, oui! Arrêtez-vous ici. Машина с тихим неодобрением затормозила у чёрно-белого особняка, огороженного трёхметровым забором с позолоченными наконечниками. Штаты только этого и ждала: одним движением она заставила Федерацию принять вертикальное положение, а сама выскочила под дождь, ощущая, как капли скатываются за воротник, ледяной стужею пробегая по позвоночнику. — Ne partez pas. Mes gens vont vous régler ça. — бросила она водителю, чьи глаза в зеркале заднего вида напоминали две монеты на поминальном блюде, после чего протянула руку РФ. — А ты выходи. Если можешь. Россия, неосмысленно разглядывающая чужой силуэт, лишь медленно моргнула, словно возвращаясь из далёкого путешествия по собственным демонам, и попыталась приподняться. Пальцы её вцепились в подголовник, оставляя на светлой коже красные полосы. — Ох, звезда… — хриплый смешок превратился в кашель, — ты же знаешь, я никогда не отказываюсь от приглашений. Ждать сил не было. Америка схватила её под локти и буквально выдернула на себя из салона. Федерация в ответ ахнула, но не от боли — скорее, от возмущения. Её тело, раскалённое даже сквозь промокший бархат, обвисло на плече США, а дыхание, пахнущее вишнёвым бренди и медью, коснулось шеи. — Заткнись. Или я сама заткну тебе рот. Автоматические ворота разъехались с характерным звуком, открывая вид на аллею, освещённую газовыми фонарями в стиле ретро. Система распознавания лиц сработала идеально — камеры с тепловизорами, спрятанные в нишах, идентифицировали Штаты даже посреди ночи. Шесть охранников в тёмных костюмах уже бросились к ним, но остановились по взмаху её руки. — Назад. Я разберусь сама. Они замерли, точно наткнувшись на электрический барьер. Только старший, высокий блондин с квадратной челюстью, осмелился шагнуть вперёд: — Мэм, протокол требует… — Нет. Протокол требует смолкнуть, когда перед тобой стоят две ядерные державы. Так что убирайтесь. И такси оплатить не забудьте. Она протащила РФ мимо них, чувствуя, как та пытается выпрямиться, лишь бы не показаться слабой — гордая, истекающая кровью птица, пойманная в сети бархата и кружев. Глупый подстреленный лебедь. Кто-то из мужчин не смог смириться с приказом: — Но кровь… к тому же, русское воплощение… Америка ощерилась, не оборачиваясь: — Ещё одно слово — и вы проведёте остаток своей карьеры, охраняя коралловые рифы в Джибути. Без аквалангов. Дверь за ними захлопнулась, отрезая последнюю связь с внешним миром. Холл встретил ледяным сиянием. Бельгийский мрамор с прожилками серого отразил два искажённых силуэта, стоило им переступить порог. Всё здесь, от расположения комнат до системы климат-контроля, дублировало резиденции США по всему миру — будь то Женева, Токио или Найроби — в точности, граничащей с одержимостью, чтобы даже в полузабытьи их владелица могла найти путь к сейфу или шкафу с кольтами, пристрелянными лично ею. Как оказалось, дублировало не зря. С раздражённым вздохом Штаты толкнула Россию в ближайшее кресло — антикварное, с гобеленовой обивкой, изображающей сцены Войны за независимость, — и та с лёгкостью поддалась. Только белоснежные волосы шлёпнулись на тёмно-бордовую ткань, создавая жутковатый контраст. — Тебе повезло, что пуля прошла навылет, — процедила Америка, стаскивая с себя испачканное кровью и копотью пальто. Оно рухнуло за её спиной на пол, но она не удосужилась его поднять. — О, значит, ты уже раздеваешься? — Федерация ухмыльнулась, хотя это мимолётное выражение тут же сменилось судорогой боли. Штаты молча двинулась к шкафу, где за панелью хранился её личный арсенал — не оружие, а аптечка, собранная с той же педантичностью, с которой она заключала альянсы. Стальной кейс щёлкнул, открывая набор бинтов, шприцев и ампул, пахнущих спиртом и металлом. Её пальцы, всё ещё дрожащие от адреналина, выхватили флакон перекиси и марлевый тампон, в то время как взгляд невольно скользнул к РФ. Бархатное платье, промокшее от дождя, облегало тело той, как вторая кожа, обнажая контур бедра через высокий разрез. Грудь тяжело вздымалась, заставляя свет от хрустальной люстры играть на влажной ткани. — Не смотри так, — прошептала Россия, поймав её взгляд. Глаза вновь заискрили насмешкой. — Или ты уже жалеешь, что не добила меня там, на улице? — Ну что ты, просто разочарована, что не пристрелила тебя сама, когда был шанс, — огрызнулась США, только вот голос дрогнул, выдавая ложь. Она опустилась рядом, так близко, что жар чужого тела обжёг даже через воздух. — Не двигайся, или я прикую тебя к ближайшей батарее. — О, звезда, — Федерация попыталась кокетничать, запрокидывая голову и обнажая лебединую шею в мнимой демонстрации доверия, — ты всегда так… избирательна в средствах ограничения моей свободы. Америка клацнула челюстью, игнорируя издёвку. Вместо ответа она схватила РФ за подбородок и прижала к спинке кресла с такой силой, что дерево слегка заскрипело. А потом щедро вылила перекись водорода на зияющую рану в плече. Россия взвыла: её тело дёрнулось в агонии, пальцы впились в подлокотники. Но, к удивлению, она не оттолкнула Штаты — наоборот, ноги, босые и исцарапанные, рефлекторно сомкнулись вокруг её талии, притягивая вплотную, не давая уйти. — Сука… — прошипела Федерация сквозь стиснутые зубы, и в этом слове было столько знакомой, почти домашней ненависти, что аж на душе стало легче. — Тише, — США пригвоздила её ладонью ещё сильнее, чувствуя, как под кожей пульсирует ярёмная вена. — Или хочешь, чтобы вся Женева услышала, как ты скулишь? Одними ногтями она вытащила единственный застрявший осколок стекла из щеки, после чего по чужому лицу опять хлынула струйка крови. РФ закусила губу до побеления, оставляя на помаде следы зубов, но в этот раз не закричала. Вместо этого её грудь содрогнулась от беззвучного смеха. — Что? — Америка даже остановилась. — Ты… ты правда пытаешься меня спасти. — И что же в этом забавного? — Штаты замерла, её рука, всё ещё сжимавшая марлевый тампон, зависла над окровавленной щекой. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как дым после всепоглощающего пожара. Россия смотрела на неё, и в глазах, подёрнутых поволокой кровопотери, светилось что-то до ужаса искреннее — словно занавес, скрывавший её настоящую суть, сейчас постепенно приоткрывался. Но прежде чем Федерация успела ответить, тишину разорвал вибрирующий звук. Внутренний карман пиджака США затрясся от настойчивого звонка. Она же выругалась себе под нос, выдергивая заляпанный кровью телефон. Экран поприветствовал именем помощника и тремя пропущенными вызовами. Естественно, её люди уже знали о бойне в особняке, ведь новости всегда разлетались быстрее пуль. Америка на миг смежила веки, предчувствуя поток вопросов, на которые у неё не было ни времени, ни желания отвечать. Она последний раз бросила взгляд на РФ, чьи глаза, несмотря на боль, следили за ней с хищным любопытством. Секунда колебания — и аппарат был прижат к уху. — Я в безопасности, — тотчас отрезала она, не дав собеседнику и слова вставить. — Ранений нет, максимум усталость. Я уже в Версуа. Нет, никаких отчётов сейчас. Известите российское посольство, что воплощение их государства со мной. Выполняйте протокол и держите периметр. Без лишних вопросов. Отбой. Она в нескрываемом недовольстве швырнула телефон на столик, и тот жалобно звякнул о дуб. Федерация, наблюдавшая за ней, приподняла бровь, вопреки физической утомлённости, которая, казалось, разрывала её изнутри. — Как мило, — заметила она, — твои псы уже паникуют, боясь, что их звезда потухнет? — Заткнись, — Штаты вернулась к аптечке, выхватывая бинт с такой яростью, будто он был виновен во всех её бедах. — Ты вообще понимаешь, что я рискую всем, притащив тебя сюда? Моей репутацией, моими связями, моим… — она осеклась, не желая произносить слово «будущее». Только прижала марлю к ране на плече РФ, заставляя ту зашипеть. — Осторожнее с формулировками, — голос сочился ядом, — а то ещё подумают, что ты в меня влюбилась, раз уж приютила у себя. — Влюбилась? — США рассмеялась, но звук вышел резким, почти истеричным. — Ты — это всё, что я презираю. Ложь, хаос, твои чёртовы игры, которые ты затеваешь, чтобы все вокруг плясали под твою дудку. Ты хоть раз в жизни была честной, а? Хоть с кем-то? — Честной? — переспросила Федерация, и интонация сорвалась, демонстрируя то, насколько же Америка попала в цель. — А ты? Ты, которая строит союзы, чтобы держать всех на поводке? Которая носит белое, чтобы все думали, что ты святая, пока твои руки по локоть в грязи? Мы обе лжём. Только я хотя бы не притворяюсь, что мне это не нравится. Захотелось ударить, закричать, вышвырнуть эту женщину обратно под дождь, но вместо этого рука Штатов скользнула по щеке России, стирая засохшую кровь. Кожа под подушечками оказалась почти лихорадочно горячей, из-за чего прикосновение ошпарило сильнее любой ненависти. — Стерва, — выплюнула США. — Не пробовала не переводить стрелки? Ты сама ломаешь всё, к чему прикасаешься. Стран, людей, меня… И знаешь что? Мне осточертело. Осточертело, что ты припоминаешь мне Осло при любом удобном случае, что взываешь к какому-то надуманному чувству ответственности за ту ночь, что заставляешь меня чувствовать себя… — она запнулась, задохнувшись от нахлынувшей обиды, — как будто я должна тебя спасать, даже когда хочу уничтожить! — Тогда уничтожь, — РФ наклонилась ближе, и её дыхание, пахнущее вишнёвым бренди и кровью, коснулось чужих губ. — Давай, Америка. Сделай это. Прямо здесь. Закончи эту историю. Или боишься, что без меня ты — ничто? Штаты вскочила на ноги. Эмоции перехлестнули через край, заставив её шагнуть от шкафа к двери и обратно, снова и снова, будто непрекращающееся движение способно было унять стук в висках. Она больше не могла терпеть эту порочную петлю: каждый раз, когда они сближались, Федерация умудрялась превратить её в кого-то слабого, уязвимого, абсолютно человечного. И это было хуже всего — потому что если Россия не монстр и не воплощение всего, что США должна была ненавидеть, то что тогда вообще держало их порознь? — А может, ты и вправду была рождена для того, чтобы сдохнуть на моих руках? — бросила Америка, и её голос дрожал от злости, от чёрной непроглядной ярости, повторяющей вид за окном. РФ не ответила сразу: она сидела, обмякнув в кресле, с перебинтованным плечом, с волосами, слипшимися от дождя и пота, с глазами, в которых не осталось ни насмешки, ни злости — только смирение. Глубокое и всепоглощающее смирение, которого Штаты, вглядывающаяся в капли на оконном стекле, просто-напросто не заметила. — Может быть и так, — наконец сказала она. Четыре слова. Такие простые, как выдох. США замерла. — Что? — Я сказала — да. Может, так и есть. Может, это и есть наш сценарий. Встречаться, стрелять друг в друга, спасать, ненавидеть, снова встречаться. Бесконечно. Пока одна из нас не станет очередным параграфом в учебнике по истории. — Какой сценарий!? — обернулась к ней Америка, и её восклицание под конец сорвалось, наполненное смятением. — Ты правда думаешь, что это всё просто игра? Чей-то, как ты сама выражалась, графический роман? Что я таскаю твою задницу через пол-Женевы, рискуя собственной, а ты всё равно выёживаешься, исключительно потому что нам кто-то предустановил это? Ты что, ёбанный Шопенгауэр? Федерация слабо улыбнулась, и эта улыбка больше походила на сотню осколков — острых, хрупких, красивых. — Я устала. — выдохнула она, глядя куда-то мимо Штатов, в пустоту за её плечом. — Думаешь, мне нравится быть… этим? Страной, машиной для войны? Год за годом, одно и то же. Я стою на этих чёртовых приёмах, пью, чтобы заглушить голоса, которые орут внутри — о предательствах, о границах, о том, как все мои сёстры и братья смотрят на меня, как на чуму. А я… я просто хочу, чтобы это прекратилось. Хотя бы на одну ночь. США почувствовала, как её собственное сердце сжимается. Она влёгкую могла парировать, сказать, что Россия манипулирует, чтобы надавить на жалость и сгладить их ссору, но что-то заставило её остановится. — Ты не можешь просто… взять и устать, — наконец выдавила она, но её слова звучали тише, чем ей хотелось. — Ты — это ты. Ты не можешь просто отказаться от этого, словно не наслаждаешься своим «особенным путём», словно сама не противопоставляешь себя остальным. Ты — Россия, чёрт возьми. Ты живёшь этим. РФ хмыкнула уже без привычной насмешки. Рука взмыла вверх, коснувшись раны на щеке, и Федерация поморщилась, когда пальцы нащупали раскуроченные края. Регенерация запускалась натужно и нехотя. Так на ней сказывалась политика. — Живу? — с деланным весельем уточнила она, и глаза её всё же встретились с глазами Америки. — Я не человек, Америка. Я — страна. И знаешь, я устала быть Россией, устала быть символом. Устала быть то матерью, то богиней, то чудовищем — но никогда просто женщиной. Представляешь хоть, каково это — быть женщиной, которую никто не видит? Ведь все видят в тебе исключительно государство. Только границы, только армию, только нефть и газ. А я… я хочу иногда быть кем-то другим. Не империей зла. Не угрозой. Просто… человеком. Штаты сглотнула: горло предательски сжалось, как будто кто-то затянул на нём петлю. Она знала этот взгляд — знала его по себе, по тем ночам, когда она сидела в своём кабинете в Вашингтоне, глядя на карту, где каждая линия была шрамом, а каждый союз — сделкой с дьяволом. Но слышать это от РФ, от той, кто всегда казалась ей воплощением непробиваемой дерзости, виделось до жути неправильным. — У меня, к твоему сведению, тоже нет выбора, Россия. У нас обеих нет выбора. Мы — это они. Их решения, их войны, их ненависть. Мы просто… носим это на себе точно так же, как и остальные побрякушки. Или ты всерьёз считаешь, что я просыпаюсь каждое утро и думаю: «Ах, как бы испортить ей день сегодня»? — Она шагнула ближе. — Я тоже тону, понимаешь? В ожиданиях, в долгах, в этом проклятом мире, который сама помогала строить. — О, звезда, не надо, — Федерация покачала головой, чуть наклоняясь вперёд. — Ты обожаешь свою роль. Этот твоё белое пальто, речи о свободе… ты же в них веришь. Или, как минимум, притворяешься, что веришь. А я… — Она замолчала, губы глумливо искривились. — Я устала выбирать. Устала быть великой и могучей. Непобедимой. Мученицей, как ты любишь меня называть. Иногда я думаю, что проще было бы сгореть в ядерном огне, чем продолжать тащить всё это. Америка замерла и вдруг присела перед РФ на корточки. Пальцы скользнули по коленке, обтянутой капроном, огладили кожу слишком интимно, слишком неправильно, но никто из них на моральную составляющую даже внимания не обратил. — Ты слишком хороша для этого мира, — призналась зачем-то Россия, не отрывая заворожённого взгляда от чужой ладони. — Слишком хороша для меня. — Тогда зачем ты держишься? — США перешла совсем уж на шёпот. — Если ты так устала, зачем ты всё ещё сидишь здесь? Зачем спасла меня, если знаешь, что завтра мы будем как ни в чём не бывало собачиться? Федерация странно, точно заторможенно, моргнула, и радужка её в эту секунду пугающе ярко заблестела то ли от слёз, то ли от кирша. — Потому что я упрямая, — призналась она, явно подбадриваемая тенью былой дерзости. — Мы обе. Ведь мы могли бы быть кем угодно, если бы не общество. Странами, империями, просто людьми… Но всегда приходим к одному и тому же. Америка молчала, пальцы, всё ещё касавшиеся колена РФ, буквально оцепенели. Она чувствовала, как тепло кожи смешивается с холодом комнаты, как их дыхание сливается в одно — вишнёвый бренди и цитрусовая стужа, ненависть и что-то, чему они обе не могли дать имени. — Я хочу перестать бояться, — голос России стал тише, почти умоляющим. — Перестать бежать. Перестать быть… этим. Я хочу быть просто женщиной, хотя бы на одну ночь. Без демонов. Без войн. Без тебя, ненавидящей меня. Просто… быть. Следовало оттолкнуть РФ, позвонить в Федеральный дворец, чтобы передать её российскому посольству, вернуть всё в рамки их вечной войны. США именно таким образом и поступила бы, только вот, какая досада, в этот раз она решила выбрать себя. Потому и предложила: — Так будь. Россия измождённо улыбнулась, её рука, дрожащая от переживаний, ухватилась за лацкан пиджака, очерчивая уже впитавшийся в ткань алый след. — Тогда держи меня крепче, звезда, — прошептала она. — Потому что я, кажется, падаю. Мгновение — и они столкнулись в поцелуе. Плевать на всё. На войну. На прошлое. На будущее. На то, что завтра они снова будут ненавидеть друг друга. Сейчас — только это. Только губы, только руки, только бёдра. Только боль и ласка. И белое пальто, навсегда испачканное кровью.