Feline Hearts

— Имя? — Хан Джисон. — Возраст? — Двадцать три. — Цель? — Проникновение. Сбор данных. Выход на объект «Ли Минхо». Голос начальника звучал глухо в наушнике. Джисон смотрел на себя в зеркало: чёрная майка, мешковатые штаны, кольцо в ухе. Обычный парень. Ни за что не скажешь, что это агент, обученный вскрывать замки и читать мимику. — Улыбайся шире, — раздалось в ухе. — Я не аниматор на детском утреннике. — Ты соблазнитель. Делай свою работу. Джисон скривился. Плевать, что говорили в отделе. Он просто должен пройти кастинг — обычный танцевальный коллектив, очередная подземка с амбициями. Один из них — Ли Минхо. Бывший хореограф элитной студии, исчез с радаров два года назад после подозрительных событий. Деньги, наркотики, связи — всё мимо, но пахло плохо. И теперь его задача — раскопать. — Ты опоздал, — голос был холодным и чётким, как щелчок хлыста. Минхо стоял у стены, в тени. Чёрная футболка, руки скрещены, взгляд тяжёлый. Джисон встал на середину зала и с усилием подавил нервный смешок. Вот и он. Объект. — Пробки, — сказал Джисон, облизнув губы и чуть наклонив голову, — или ты всегда встречаешь новичков с таким лицом? — Только тех, кто думает, что сможет пройти через мою команду с этим выражением. — С каким? — С выражением охотника. Джисон моргнул. Он не ожидал этого. Обычно его поведение цепляло. Обезоруживало. Люди либо влюблялись, либо смущались. Минхо не дрогнул. Ни капли. Ни в теле, ни во взгляде. — Я просто хорошо танцую, — мягко сказал Джисон. — Это не преступление, да? Минхо шагнул ближе. Он двигался плавно, как кот, сдержанно. В упор посмотрел. — Покажи. Музыка ударила резко — резкий бит. Джисон знал, как двигаться. Он всегда знал. Но на этот раз тело не слушалось. Под кожей — пульс, внутри — дрожь, едва заметная, раздражающая. Не из-за страха. Из-за этого взгляда. Из-за того, что он не мог его читать. Минхо не улыбался. Не хмурился. Он просто смотрел, как будто видел не танец, а раскладывал человека по слоям. Когда музыка стихла, Джисон остановился, выпрямился, переводя дыхание. Пот по спине. Сердце — в груди, как барабан. — Сойдёт, — только и сказал Минхо. — Это всё? Ни «молодец», ни «ты принят»? — У тебя всё на лице написано, — Минхо отвернулся. — Ты будешь пытаться понравиться. Будешь делать вид, что всё легко. И в какой-то момент потеряешь равновесие. Джисон прикусил язык. Это был не просто танцор. Это был хищник. Такой же, как он сам. Но с другим оружием. — Ты в порядке? — раздался голос в наушнике. — Он видит меня, — прошептал Джисон, стоя в раздевалке перед зеркалом, вытирая шею. — В каком смысле? — Не глазами. Хуже. Он чувствует. И он… мне это нравится. — Хан, ты только начал. Не забывай: он может быть опасен. Это не свидание. Это операция. Джисон отключил связь. Посмотрел на себя в зеркало. Глаза блестели. Щёки чуть красные. Пульс — за сотню. Он ещё не знал, что ему понравилось больше: то, как Минхо его смотрит… или то, что не боится. Зал после тренировки пах потом, пылью и музыкой. Команда расходилась: кто-то уже натягивал худи, кто-то спорил о битах, кто-то хохотал. Джисон с интересом наблюдал — в коллективе было ощущение уюта, почти семьи. Но в центре всего стоял он. Минхо сидел на полу, спиной к зеркалу, лениво растягивая мышцы. Ноги — в шпагате, спина прямая, волосы прилипли к виску. Безупречен и будто бы в своей параллельной реальности. — Ты всегда такой… серьезный? — Джисон подошёл и присел рядом, сохраняя безопасную дистанцию. Минхо не обернулся. — Я просто не трахаюсь с каждым, кто улыбается при входе. Джисон замер. Мгновение — а потом хмыкнул. — Хорошо, что я пока только улыбаюсь. — Дай мне повод, и я начну нервничать. Он повернулся, наконец. Взгляд скользнул мимо — по руке, по шее, по глазам. На секунду — почти будто бы оценил. Или проверил. — Я просто хочу лучше влиться в команду. Познакомиться. Сблизиться. — Так быстро? — Ага. — Значит, ты или очень общительный, или очень нуждающийся. — А ты — параноик. Минхо усмехнулся. Мелко, коротко. — Нет. Просто я знаю, как выглядит парень, который слишком старается. Он встал, легко, словно не сидел на полу вообще. Подошёл к бутылке с водой, сделал глоток, кинул через плечо: — Хочешь сблизиться? Начни с Кёнсу. Он любит новых. Иногда даже слишком. Джисон фыркнул и поднялся. Сблизиться — ага, конечно. Пока что всё, что сближалось — это раздражение и некий зуд под кожей, слишком похожий на азарт. — Ты новенький? — парень с крашеными в серебро волосами, пониже ростом, но с громким голосом, скинул сумку на лавку рядом. — Я Кёнсу. Ли Минхо — наш мастер и бог, так что не переживай, если он пока что игнорирует твою душу. — Не игнорирует. Он скорее выжигает взглядом. — Это он тебя ещё не трогал. Поверь, если захочет — заденет словами так, что ты потом три ночи не уснёшь. Особенно если ты тип, который думает, что может его приручить. — Я просто пытаюсь быть нормальным. — Ха. Здесь таких не держат. Чуть позже, в раздевалке, когда большая часть ребят уже разошлась, Минхо задержался у шкафчика. Джисон подошёл. Его интуиция подсказывала — сейчас момент. Не слишком личный. Не слишком пустой. — У тебя всегда такой взгляд, как будто ты... насквозь людей видишь. — Я не вижу людей. Я вижу баги в системе. — А я? Я — сбой? — Ты — обновление. — Это плохо? Минхо резко захлопнул дверцу шкафчика, чуть ближе подошёл. — Это значит, что от тебя ждёшь одно, а получаешь... что-то совсем другое. Джисон почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Стало тесно в груди. — Ты всегда такой... — он хотел сказать «дерзкий», но вышло тише, — острый? — Нет, — Минхо усмехнулся. — Иногда я вообще молчу. Но только если рот занят. Он сказал это легко. Почти буднично. И ушёл, будто ничего не произошло. А Джисон остался стоять, немного охуевший. И немного — заинтригованный до дрожи. На следующее утро Джисон сидел с ноутбуком в кафетерии студии. В наушниках — плейлист из эмбиента, открыта — папка с копиями служебных досье. Он не был идиотом. И не новичком. У него был дар: запоминать лица, связывать события, видеть детали, которые ускользали от других. Почти интуиция. Минхо. 1998 года рождения. Родился в Тэгу, переехал в Сеул в 14 лет. До этого — никаких упоминаний. «Учился в обычной средней школе». Джисон нашёл эту школу. Проверил выпускников. Нашёл классное фото — и не нашёл Минхо. — Странно, — пробормотал он себе под нос. Он искал дальше. Какие-то фотографии в соцсетях с его именем — почти всё удалено. Остались лишь комментарии от давно неактивных пользователей. Один особенно зацепил: «Ты исчез как призрак, Ли Ноу. Даже не попрощался». Подпись: @nxx_jh, аккаунт уже недоступен. — Кто ты, Минхо… — тихо, почти с оттенком восхищения. — Ты всегда так щуришься, когда думаешь, или это я тебя смущаю? — голос Минхо раздался неожиданно. Он стоял за спиной, с бутылкой в руке и той своей ленивой, плотоядной ухмылкой. — Я просто... — Джисон закрыл ноутбук. — ...пытаюсь понять, почему человек, родившийся в Тэгу, нигде не оставил следов до 2013 года. — А ты пытаешься следить за мной, Джисон? — Может, просто интересуюсь. — Есть разница между интересом и навязчивостью. — Он приблизился. Сел рядом. — Хочешь что-то узнать — спроси. — Хорошо. Где ты был до того, как пришёл в эту студию? — А тебе что, нужен список бывших или история побегов? — Не знаю. Может, и то и другое. Минхо молчал. Потом усмехнулся: — Тогда сначала расскажи, почему ты задаёшь вопросы, как коп. — Может, потому что я немного… опасный. — А может, ты просто боишься, что я тебе не понравлюсь, если узнаешь всё. Секунда тишины. — Или наоборот. Позже, в комнате отдыха, Джисон листал статью о старом инциденте. 2012 год. Несчастный случай в пансионе на окраине Тэгу. Один выживший. Имя не указано. Лишь короткое описание: > «…мальчик с раной на шее, позже отказался говорить с полицией. Через три дня — исчез». Он прищурился. Там была прикреплённая чёрно-белая фотография — размытая, старая, но... Те же скулы. Тот же взгляд. Он не был уверен. Но был слишком близко, чтобы не копать дальше. Он не знал, зачем остался. Глупо было бы оправдываться кофе, который Минхо мимоходом предложил после поздней репетиции. Глупо — но это казалось естественным. Как будто кто-то внутри него тихо подтолкнул: побудь. Посмотри. Квартира Минхо была не такой, какой Джисон её представлял. Ни намёка на хаос. Ни намёка на живущего в ней парня, который кидает фразы вроде: — Не подглядывай, если я решу выйти из душа голым. Мне потом придётся брать на тебя ответственность. Там были... растения. Пара увядших, пара выживших. Книги без обложек. Несколько кошачьих мисок. И в углу — комок шерсти. Серый, ленивый, с перекошенным взглядом. — Это Суни, — сказал Минхо, заметив, как Джисон приглядывается. — Он не даёт себя гладить, только мне. — Как и ты? — Хм. Я, по крайней мере, не шиплю. Позже, когда чай стынет, а кошка всё ещё не даёт себя тронуть, тишина опустится на них, как плед. Джисон скажет тихо: — Ты одинокий? Минхо вскинет бровь, с ухмылкой: — Что, пытаешься вытащить из меня душевную исповедь, агент Хан? — Нет, — выдохнет Джисон, не глядя. — Просто… ты кажешься одиноким. Даже в толпе. И Минхо не пошутит. Не скажет ничего. Просто молча встанет и пойдёт на кухню. Займётся посудой. Слишком долго. Слишком тщательно. И только спустя минут пять произнесёт: — Я думал, что меня уже никто не видит. А ты, оказывается, смотришь. Это пугает. Джисон будет думать об этом всю дорогу домой. Он пугается, когда на него смотрят? Или пугается, что кто-то увидит, как он на самом деле чувствует? И в ту ночь он не сможет нормально спать. В течение следующих дней всё станет хуже. Люди сверху напомнят о сроках. Появятся странные сообщения. Фото с камер слежения. Приказ: ускорить процесс. А Минхо… Минхо начнёт меняться. Он будет смеяться чуть тише. Говорить чуть откровеннее. Однажды подойдёт и просто протянет: — У тебя шнурок развязался, гений. Знаешь, если ты умрёшь под автобусом — я не смогу найти второго такого же красивого козла, чтобы с ним спорить. И Джисон, неожиданно для себя, захочет остаться. — Не знал, что ты умеешь быть полезным, — Минхо кивнул на чисто помытую чашку, которую Джисон вернул на полку. — А ты не знал, что я вообще умею, — фыркнул тот, но в голосе не было привычной бравады. Он привык уже к этим обменам — лёгким, колючим, но беззлобным. У них даже ритм появился. Как будто старый, почти выученный танец. Укол, откат. Улыбка. Взгляд в сторону. Они говорили каждый день. То о погоде, то о музыке, то о людях, которых Минхо не любит. Джисон слушал. И, к своему удивлению, ловил себя на том, что хочет — именно хочет — услышать, что будет дальше. Услышать голос Минхо. Эти чуть хрипловатые интонации, в которых сарказм часто прятал уязвимость. Как-то вечером они залипли в старый фильм. — Ты всегда так молчишь на кино? — спросил Минхо, перекинув ногу на ногу. — Я просто... не хочу спугнуть момент, — ответил Джисон тихо. Минхо хмыкнул. — Романтик. — А ты? — спросил он в ответ. — Я? Я просто люблю, когда кто-то рядом и не лезет в душу. — А если уже залез? — Тогда... пусть не торопится рушить всё. Джисон понял, что сжал ладонь на пледе. Разжал. Но взгляд не отвёл. Минхо не заметил. Или сделал вид, что не заметил. На следующее утро Минхо снова колко бросил: — Слушай, если ты так и будешь приходить сюда "случайно", можешь начать платить за аренду. — У меня с собой только тело. — Хм. Оно выглядит дорого. Но я не уверен, что с ним можно жить на одной площади. — Сначала жалуешься, а потом пододвигаешь мне одеяло, — пробормотал Джисон, снимая куртку. — Это я кошке. Ты в комплекте. Он засмеялся. И впервые — не из-за маски. А по-настоящему. Потому что почувствовал: его здесь действительно ждут. Сближение случилось в мелочах. Минхо начал кидать ему записки. Глупые, на бумажках из блокнота. "Не забудь купить корм." "Ты забыл свои наушники. Или специально?" "Ты чешешь кота не так. Я научу." Хан читал их по ночам, как чужие письма, которые ему доверили. Он замечал больше. Как Минхо отворачивается, когда смущён. Как по-особенному гладит шерсть Суни, будто извиняется. Как носит толстовку с выцветшим принтом, потому что в ней удобно. Как его голос меняется, когда он говорит не для кого-то, а просто так — спокойно. Он стал привыкать. И это пугало его больше всего. Сначала было странное молчание. Минхо не отвечал в мессенджере уже больше суток. — Ты жив? — написал Джисон. Ноль реакции. Может, спит. Может, отключил телефон. Может... — Но он чувствовал. Что-то не так. Он пришёл без предупреждения. Дверь была не заперта. — Минхо? — голос прозвучал слишком тревожно. Из спальни — тишина. Кухня — пуста. Он нашёл его в комнате, сидящим на полу, спиной к стене. Рядом — фотография. Смятая. И письмо. — Минхо?.. — тише. — Ты не должен был приходить, — хрипло, без интонации. Джисон сел рядом. Не тронул. Просто — рядом. — Кто это? — взгляд скользнул к снимку. Женщина. Лет на десять старше. С глазами, в которых что-то от Минхо. — Моя мать. — Он выдохнул с горечью. — Которую я не видел девять лет. И которая сегодня решила напомнить, что я "неудачник, скрывающийся от семьи и реальности". Он хмыкнул. — Забавно. Даже письмо пахнет её духами. — Я... не знал, — осторожно сказал Джисон. — И не должен был. Ты же не ради этого здесь, да? Он обернулся. Взгляд резкий, будто лезвие. — Ты же просто хочешь знать, как я связан с теми людьми. Что я знаю. Что могу выдать. Ты агент, Джисон. Не друг. Хан замер. Минуту. Две. Потом тихо произнёс: — Возможно, когда-то — да. — А теперь? — выдох. Джисон впервые не соврал: — А теперь я волнуюсь. Он не стал тянуться, не стал прикасаться. Просто наклонился чуть ближе, чтобы быть на одной высоте. — Я волнуюсь, потому что ты не отвечал. Потому что ты сидишь в темноте и молчишь. Потому что мне плевать на твоё досье, Минхо. Тот не ответил. Только отвёл взгляд. На секунду — на вдох — он стал кем-то другим. Тем, кто когда-то остался ребёнком, которого предали. — Ты правда волнуешься? — почти шёпот. — Честно. И тогда Минхо, резко, будто боясь себя, сказал: — Останься. Не уходи. Не сейчас. Я не хочу быть один. — эти слова не прозвучали, но Хан услышал их. Он остался. Джисон сидел в старой квартире, которую использовал как личную базу. Экран ноутбука светился тускло — он вошёл в систему, к которой допуск имели немногие. Имя: Ли Минхо. Позывной: исчез. Статус: отсутствует в базе активных агентов. Досье: засекречено. Только фрагменты. Слишком мало. Почему? Он начал откапывать более глубокие уровни. Вскрылись странности: Фотография шестилетней давности — Минхо с другим агентом, обозначенным как «недоступен». Исчезновение этого агента спустя месяц. Документы, в которых Минхо значится не как цель, а как… инструмент. «Оружие класса B. Программа И-62». Он был одной из наших разработок? Какого черта?.. Хан не успел закрыть ноутбук, как пришло сообщение: "Новая задача. Немедленно. Координаты прилагаются." Почему так срочно? Он едет. Сквозь город, сквозь шум. На месте — старый госпиталь, законсервированный. Цель: проверить сообщения о необычных активностях. Джисон входит внутрь. Пыль. Разбитое стекло. И... табличка на двери: "Пациент М. Ли. Перевод невозможен. Потенциально нестабильный." Он замер. Нет. Этого не может быть. Это — снова он? Он находит записи. Минхо. Здесь проходили опыты. Он был подростком. Он не выбирал этого. Он возвращается. В голове шум. Сердце сжимается. Он смотрит на Минхо — тот спит на диване, прижав к себе одеяло, как будто оно могло защитить от того, что вне. Это он. Это тот, кого они использовали. Кого они бросили. И я... не позволю. Я не позволю им снова до него добраться. Он принимает решение. Твердое. Без шанса вернуться. Он знал, что не имеет права. Никакого вмешательства. Никакой фальсификации данных. Но пальцы Джисона не дрогнули, когда он вошёл в систему отчётов и подчистил следы. В папке с названием "Минхо / категория B / нестабильность" он удалил весь последний блок данных. Зачистил. Формулировка: "Отчёт не подтверждён. Нарушений нет." Он смотрел на экран — и в его горле застревал ком. Ты даже не знаешь, как сильно я уже выбрал тебя. Я не понимаю, почему. Я не должен. Но если они тронут тебя — я уничтожу их систему изнутри. Минхо сидел у себя в комнате, босыми ступнями на холодном полу. На кухне гремела вода — Хан мыл посуду, как будто они были нормальной парой, нормальными людьми. Как будто в их жизнях не было крови, лжи, чужих приказов. Минхо прижался лбом к коленям. Почему я стал мягче рядом с ним? Он усмехнулся про себя — саркастично, с той своей кривой полуулыбкой: Он красивый, чёрт возьми. Даже сквозь футболку — рельефное, подтянутое тело. Хан чертовски знает, как двигаться. И когда он ухмыляется — я будто хочу… Он замолчал. Сам перед собой. …прижаться к нему. Уснуть рядом. Это уже не просто желание трахнуть кого-то. Это что-то иное. Минхо провёл рукой по затылку. Что со мной? И глубже — более пугающий вопрос: Что случилось в моём прошлом? Почему я не помню? Кто эти люди из уродливых снов? Почему я так боюсь тишины? Он зажмурился. Я так устал... Я не хочу снова быть чьим-то оружием. Минхо проснулся раньше, чем обычно. В комнате было ещё полутемно — рассвет только начинал подсвечивать окна. На кухне кто-то двигался. Он вышел босиком, волосы растрёпаны, глаза сонные. Джисон стоял у плиты. Готовил омлет. — Это угроза? — хрипло пробормотал Минхо. — Или ты реально пытаешься меня накормить? — Заткнись и садись, пока я добрый, — отозвался Джисон, даже не поворачиваясь. Минхо сел. И тишина — впервые за долгое время — не была неприятной. Тарелка перед ним. Пар. Джисон сел напротив, лениво помешивая кофе. Он выглядел спокойно, будто это обычное утро. Минхо наблюдал. За движениями. За тем, как у него чуть дрожит палец, когда он касается ручки чашки. Как взгляд его сегодня мягче. И как будто он прячет что-то. — Ты... — Минхо не закончил. — Что? — ...ничего. — Он взял вилку. — Просто. Спасибо. Джисон кивнул. Легко, не глядя. Минхо не понимал, почему вдруг захотел дотронуться до его руки. Просто положить ладонь сверху. Он не понимал, зачем теперь следит за тем, как прядь волос падает на глаза Джисона, и как тот лениво её откидывает. Или почему сердце сжалось, когда Джисон встал и прошёл мимо него, пахнущий чем-то домашним и... безопасным. Позже в тот же день. Хан вернулся на базу. Только для отчёта. Только для виду. Но его сразу вызвали наверх. — Агент Хан, — женщина за столом не улыбалась. — Мы зафиксировали активность в системе. Кто-то получил доступ к заархивированным делам шестилетней давности. И странным образом — только к тем, что касаются Ли Минхо. Пауза. Молчание. — Вы были назначены к этой цели. Вы рядом. Вы контролируете данные. — Вы намекаете на что? — Мы не намекаем. Мы интересуемся, не слишком ли вы… увлеклись объектом наблюдения. Джисон сжал кулаки. — У меня нет привычки увлекаться, — спокойно ответил он. — Это не в правилах. Женщина взглянула прямо в глаза. — Тогда убедите нас в этом. Мы назначаем вам внутреннюю проверку. Он понял, что начинается настоящая охота. Не только на Минхо. Теперь — и на него самого. — Садитесь, агент Хан. Он молча опустился на стул. Позади — двое. Перед ним — двое. Один с планшетом, другой с холодной, почти клинической усмешкой. — Ваша последняя активность в закрытом архиве вызывает вопросы. Вопрос первый: с какой целью вы запросили дела, касающиеся объекта Ли Минхо? — Обработка поведения, установление потенциальных связей. Ничего, выходящего за рамки задач. — Но вы выбирали исключительно дела, связанные с жертвами, к которым у объекта были... личные привязанности. Или, точнее, с теми, кто считался жертвой, но потом исчезал из списка. — Работаю по нестандартной логике. Это было эффективно. Вам нужны результаты? — Нам нужно повиновение. Без импровизаций. Без проявлений привязанности. Агент Хан... — женский голос чуть понизился, стал ядовитым. — Вы давно в этом деле. Вы не могли забыть, как в первый год стажировки чуть не провалили всё из-за своей эмпатии. Мы из вас вытравливали чувства. И вы были послушным солдатом. А теперь... что это? Хан молчал. Он не собирался оправдываться. Не собирался — но всё внутри будто сжималось. — Это всё, — сказал наконец другой. — Свободны. Но мы за вами наблюдаем. Даже не сомневайтесь. Он вышел, сжав зубы. Сон был мутным. Он будто снова оказался в том же коридоре, в котором когда-то впервые направил оружие на подростка. Тот дрожал. Был с растрёпанными волосами, грязным лицом. Хан смотрел на него, будто сквозь. Его учили так. — Огонь, — сказал голос в наушнике. — Он же… ему лет 14… — Огонь, агент Хан. Он нажал. В темноте всё разлетелось вспышкой. Он проснулся. Резко. Грудь сжата. Он дышал тяжело, как будто снова был в том подвале, где прятался три года назад, прижавшись к бетонной стене, рыдая в тишину, которую прерывал только его собственный хрип. Он вспоминал, как тогда не мог смотреть в зеркало. Как каждый раз, когда стрелял — мыл руки. А потом — когда его выучили не чувствовать — ему стало… пусто. Слишком пусто. Он научился быть машиной. Холодной. Осторожной. Расчётливой. До одного момента. — Хан, может, ты перестанешь глазеть, а? — голос Минхо в его голове звучал раздражённо, но взгляд... взгляд, тогда, был странно мягким. — Я не глазел. Просто ты носишь штаны, которые больше говорят, чем ты сам. — Это комплимент? Или ты хочешь вызвать меня на бой подушками? — Я хочу, чтобы ты хотя бы раз перестал щуриться, когда улыбаешься, Ли Минхо. Слишком уж ты, мать его, симпатичный в такие моменты. Где-то глубоко под тревогой и кошмарами — впервые за долгие месяцы — возникло щемящее ощущение. Не опасности. А желания. Убрать прядь волос с его лба. Сказать, что тот может не прятаться за сарказмом. Что ему — можно быть мягким. С ним. — Ты выглядишь так, будто неделю не спал, — лениво бросает Минхо, опершись плечом о дверной косяк. В руках — чашка чая. Без сахара. Он пьёт его только так. Горьким. Как будто это отражение его натуры. Хан не отвечает сразу. Он сидит на подоконнике, вполоборота к нему, глядя в окно, где мокрые улицы бликуют от фар. — Не твоё дело. — Всё, что происходит в моём доме, — моё дело, — Минхо делает глоток. — Тем более когда человек, который, как бы это сказать... слишком профессионален для простого журналиста, ведёт себя как солдат на передовой. Хан резко поворачивает голову. — Не начинай. Минхо ухмыляется. Почти ласково. Почти… грустно? — Я не начинаю. Я заканчиваю. Просто хочу знать — кто ты, Хан Джисон? Тишина. Громкая. Плотная. Хан чувствует, как всё внутри начинает звенеть от напряжения. Он хочет уйти. Он не может. Он слишком долго тренировался скрывать чувства — но не рядом с этим чертовым Минхо. — А ты? — шепчет он. — Кто ты, Минхо? Минхо усмехается и ставит чашку на подоконник. — Я — ошибка. Нежелательный сын. Побег из детдома, которого приютила улица. Убийца по случаю. Манипулятор по необходимости. Кот, который слишком часто падал, чтобы не шипеть на людей. Тебе достаточно? Хан зажмуривается. Он читал часть этого в досье. Остальное — между строк. Но услышать от него… — Почему ты говоришь мне это? — Потому что ты знаешь, Хан. — Минхо приближается. Его голос ниже. Мягче. — Я вижу, как ты смотришь. Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, что я делал. А всё ещё приходишь сюда. Зачем? — Потому что… — Хан запинается. Его голос хрипнет. — Потому что кто-то должен. Потому что я не позволю тебе умереть так, как ты жил. Один. Минхо замер. И на секунду... он перестаёт быть тем колким, бесстрашным существом, каким привык быть. Его лицо дрожит. Пальцы чуть сжимаются на подоконнике. Взгляд прячет что-то… почти беззащитное. — Ты... опасен, Хан. — Я знаю. — Ты... красивый. Хан опускает глаза, усмехаясь. — Ты тоже. Особенно когда не изображаешь демона. Молчание. Напряжение между ними, как тугая струна. Но поцелуя не будет. Только взгляд. Долгий. Проникающий. И дыхание, которое чуть сбивается у обоих. Минхо вдруг резко разворачивается и уходит на кухню. — Хочешь лапши? У меня осталась. — Лапши — да. Мысли о тебе — нет. — Лжец, — раздаётся оттуда насмешка, уже с привычным оттенком пошлости. — А то я не видел, как ты на мою жопу сегодня глазел. Хан улыбается впервые за день. И впервые — искренне. На кухне пахнет кунжутным маслом и чесноком. Минхо ловко крошит зелёный лук, изредка бросая взгляды на Хана, сидящего на табурете. На нём — чужая футболка, выданная Минхо после душа. Слишком широкая. Слишком интимная деталь, чтобы быть случайной. — Я удивлён, что ты умеешь готовить, — бросает Джисон, подперев голову рукой. — А я удивлён, что ты умеешь сидеть молча больше пяти минут, — отвечает Минхо, не поднимая глаз. — Удивительный вечер, правда? — Сарказм — твоё второе имя? — Нет. Моё второе имя — «Боже, почему он такой сексуальный?» — Минхо бросает на него взгляд и широко ухмыляется. — Говорят все, кто ест мою лапшу. Хан тихо фыркает, но прячет улыбку. Чёрт, он чувствует себя… расслабленно. Опасно расслабленно. Он знает: нельзя терять бдительность. Нельзя привыкать. Но когда Минхо ставит перед ним миску и садится рядом, прижавшись плечом… — Джисон вдруг хочет, чтобы это продлилось. Просто чуть дольше. — Тебе когда-нибудь хотелось исчезнуть? — вдруг тихо спрашивает Минхо. — Каждый день. — Мне — каждую ночь, — он отводит глаза. — Но потом ты вваливаешься в мою жизнь, в квартиру, в душ, в мозги… И вдруг исчезать не хочется. Хотя надо бы. Хан замер. Его сердце бьётся слишком громко. Слишком опасно. — Ты говоришь это всем, кого кормишь лапшой? — Нет. Только тем, кто знает, что в десять лет я видел, как отец сгорел заживо. Тем, кто знает, что я не плакал тогда. А вот вчера… плакал. В подушку. Из-за тебя, между прочим. Джисон отворачивается. Грудь болит. Не физически — глубже. Он тянется к столу за бутылкой воды, чтобы не говорить то, что всплыло на языке. Минхо это чувствует. Слишком хорошо чувствует. — Эй, Хан, — его голос почти шёпот. — Ты боишься влюбиться в меня? Джисон замирает. Он поворачивается. Смотрит. Долго. Прямо. Глубоко. — Я боюсь, что уже. Минхо отворачивается. Тихо. Мягко. Он закрывает глаза на секунду — и улыбается. Почти с грустью. Но в этот момент, совсем рядом, за стеклом одного из зданий напротив, камера медленно приближает изображение. На экране — два силуэта. Близко. Слишком близко. И голос по гарнитуре сухо говорит: — Объект Ли Минхо активно сближается с агентом под прикрытием. Готовим зачистку. Ожидайте сигнала. Хан проснулся с криком. Грудь словно сдавила бетонной плитой. Рука метнулась к горлу — он не мог дышать. Сон. Это был только сон. Нет… это было слишком реально. Он сел на постели, взмокший, рубашка прилипла к спине. Комната Минхо — темна. Только из-под двери просачивается слабый тёплый свет. Тишина. Слишком громкая тишина. И в голове звучит: "Целься в голову. Без колебаний." "Люди слабее тебя не заслуживают пощады, если приказ пришёл сверху." Он вспомнил, как дрожали руки в первый день стажировки. Как он не мог нажать спуск — тогда, три года назад. Как потом приходил домой и рвало в ванной, пока не становилось пусто. Пусто — лучше, чем больно. Он с трудом поднялся, пошёл на кухню — босиком, будто это могло стереть остатки кошмара. Минхо сидел за столом, в наушниках, что-то щёлкал на ноутбуке. Увидев его — снял наушники. Взгляд стал мягким, но слова — привычно колкими: — Не знал, что ты любишь бродить по ночам. Я бы кофе сварил. Хан не ответил. Просто сел напротив. Смотрел. Внимательно. Слишком. — Ты как будто из преисподней только что вернулся, — пробормотал Минхо, сдвинув брови. — Джисон? — Минхо… — тихо, почти хрипло. — Кто ты? Минхо замер. — Что? — Не как ты зовёшь кошек. Не как ты шутишь. Кто ты? — голос Хана сорвался. — Почему в тебе столько боли? Минхо откинулся на спинку стула, сцепив пальцы. — Потому что я был… частью чего-то. Чего не выбирал. И кто-то там наверху хотел, чтобы я забыл. — Но я чувствую, Джисон. Всё чувствую. Страх. Вину. Пустоту. — А теперь — тебя. Тишина снова растянулась. Джисон хотел сказать что-то резкое, отстранённое, вернуться в режим “работа”, но слова увязли в горле. — Я получил файл, — сказал он наконец. — Только что. На почту. Без подписи. Он протянул телефон. Минхо взглянул на экран. Зрачки сузились. Там были фото. Старые. Подпольные клиники. Записи о каком-то эксперименте. Среди них — его лицо. Мальчик лет шестнадцати. И другие. Много других. Подпись: "Проект ‘Клетка’. Этап второй. Объект LM-02." — Это... — Минхо медленно выдохнул. — Я правда там был? Хан молчал. Но его глаза — говорили всё. Он знал. Он узнал давно. Но сейчас он впервые почувствовал. Что бы там ни было — этот парень, с острым языком и ранами под кожей, был жив. И это уже чудо. Минхо отвернулся, упёрся лбом в ладони. И вдруг — еле слышно: — Я не хочу больше быть объектом. — Хочу быть человеком. — С тобой. Пока ты не исчезнешь. Хан медленно встал, подошёл за спину, положил руку ему на плечо. Не ради поддержки — ради связи. Контакт, который в агентской школе учили избегать. Но ему было плевать. — Я не исчезну, — сказал он тихо. — Я ведь пообещал себе: если появится хоть один человек, ради которого стоит сломать правила — я это сделаю. Он проснулся от шума металла. Не от солнца, не от тепла. Здесь не было окон. Только свет холодных ламп, режущий глаза. Его руки были привязаны. Как всегда. Кресло из ремней и стали — он даже знал, сколько на нём винтов. Шестнадцать. Мальчик — пятнадцать лет, тело слишком хрупкое для того, чтобы называться «оружием». Но для них — он был субъектом. LM-02. Он пытался вспомнить — как сюда попал. Кто его привёл. Лицо матери? Отца? Только обрывки: кровь, белый коридор, голоса за стеклом. Потом — обнуление. Так они называли это. — Подопытный проснулся, — донёсся чей-то голос. Женский. Чужой. Безэмоциональный. — Введение фазы 3. Тест на эмоциональный отклик. Нет. Не опять… Минхо стиснул зубы. Но этого хватило, чтобы один из датчиков на виске зажужжал. — Фиксация реакции. Стимулируем воспоминания. Запускаем. На экран перед ним вывели видео. Тот день. Он. Маленький. Смеётся. Его щёки розовые, он держит в руках белого котёнка. Рядом — женщина. Мама? Наверное. Он не помнил её лица. Они стерли это. — Прекратить, — прошептал он. Громче: — Прекратите. Электрод на шее включился. Вспышка боли пронеслась по позвоночнику. Он закричал — коротко. Это не дало им повода остановиться. Им нужна была реакция. — Субъект демонстрирует остаточную эмпатию. Инъекция — через 30 секунд. Минхо задыхался. Он ненавидел эти слова. Эмпатия. Они ломали её. Раз за разом. Сначала — воспоминания. Потом — кота. Потом — ребёнка, которого он не спас. Он не успел. Ему дали задание. Он провалил его. И потом — наказание. Не за смерть. За чувства. Боль — это ошибка, — твердили они. Слабость — это ненужное. Ты должен быть пустым. Но он не мог. Он был просто мальчиком. Он хотел спать, есть и обнимать кого-то — просто так. Он хотел жить. Но они делали из него нечто другое. Ночь. Минхо лежал в камере — четыре стены, металлическая койка. Руки дрожали. Он не знал, откуда у него осталась эта слабость. Может быть, он недостаточно «переписан». Может быть — слишком жив. Он встал. Пошёл к зеркалу — если это вообще можно было назвать зеркалом. В отражении — подросток с пустым взглядом. Кожа бледная, на шее след от шприца, под глазами — тени. Но самое страшное — не это. А то, что внутри — зияет пустота. Он прижал ладонь к груди. — Кто я? Шрам на груди — его провал. Шрам на шее — его наказание. Шрам на сердце — его память. И однажды, спустя годы, он скажет себе: "Я забыл." Но он соврёт. Потому что шрамы никогда не уходят. Они только затаиваются, чтобы однажды — заныть ночью, когда рядом кто-то слишком добрый. Слишком живой. Слишком Джисон. Минхо проснулся слишком резко. Пот лился по спине, сжимая позвоночник, будто кто-то пронзил его насквозь. Он сел, прижимая ладонь к шее, будто мог стянуть с себя память, как старую кожу. — Всё в порядке?.. — Хан выглянул из кухни, с кружкой в руках. Его голос был непривычно тихим. Минхо молча кивнул, проводя рукой по лицу. — Снова кошмары? — добавил Джисон, отходя ближе. — А ты что, по ночам подглядываешь? — фыркнул тот, но уже не с обычной холодностью. Скорее — механически, словно привычка защищаться включалась по инерции. — Подглядываю, когда мне не спится, — пожал плечами Хан, с трудом скрывая беспокойство. — Слушай… может, выйдем проветриться? Я сам… не спал. — Ты спишь вообще когда-нибудь? — Минхо устало усмехнулся. — Когда ты не храпишь, — бросил Джисон через плечо и, не дожидаясь согласия, кинул: — Одевайся. Нам нужен кофе. И я хочу лапши. Через двадцать минут они были в круглосуточном минимаркете. Джисон шёл немного впереди, разглядывая витрины, толкая тележку. Минхо — медленно сзади, кутаясь в чёрную худи. У него была привычка в магазине смотреть не на продукты, а на людей. На продавца, на женщину у кассы, на ребёнка с чипсами. В каждом лице он искал угрозу. И в каждом — находил её. — Ты как пенсионер, — заметил Джисон, наклоняясь к полке с раменом. — Можешь идти не как будто ты готов кинуть нож в каждого встречного? — У меня нет ножа. Сейчас, — отозвался Минхо. — Звучит так, будто ты об этом жалеешь. Хан усмехнулся. — Ну, не могу же я голыми руками, — пробормотал Минхо, опуская взгляд на тележку. Там — газировка, лапша, шоколад, зубная паста. И зубная щётка. Вторая. — Это для меня? — спросил он негромко. Джисон сделал вид, что не расслышал. — А ещё возьми мятные леденцы. Ты после кофе воняешь, как старик. И всё же... Это был жест. Маленький, неуловимый, но с теплом. Минхо не помнил, чтобы кто-то когда-либо заботился о нём таким образом — в обыденных, бессмысленных вещах. Он украдкой смотрел на Джисона. Тот что-то бормотал себе под нос, выбирая соусы. Его волосы были растрёпаны, майка чуть сползла с плеча, обнажая рельеф. И Минхо снова поймал себя на мысли: Он красивый. Он... живой. Он — реальность, которую я не заслуживаю. Почему я стал мягче с ним?.. Почему он заботится?.. Почему, когда он касается моей руки — пусть даже случайно — внутри что-то… отзывается? И в этот момент — где-то среди витрин мелькнула тень. Незаметная для обычного глаза. Но Минхо уловил. Он знал такие взгляды. Кто-то наблюдает. — Выйдем. Быстро. — Что? — Хан удивлённо обернулся, но тут же почувствовал перемену в голосе Минхо. — Ладно. Они оставили корзину. Вышли на улицу. Минхо не обернулся, но шаг убыстрил. — Ты почувствовал?.. — спросил Джисон. — Не знаю, — пробормотал Минхо. — Но... у нас кто-то на хвосте. Кто-то, кто знает, кем ты являешься. Хан сжал кулаки. — Это был не ты? Ты не проверял меня?.. Минхо с трудом встретился с ним взглядом. — Нет. Я давно понял, кто ты. Он замолчал. Потом добавил: — Но почему-то... мне стало плевать. Где-то, в соседнем квартале, человек в чёрном костюме и наушнике, смотрел в экран. — Объект LM-02 ведёт себя нестабильно. Агент 7 отклоняется от плана. Связь с вышестоящим. Запрос на активацию плана "Сброс". Ожидаю подтверждения. Квартира встретила их тишиной, нарушаемой только гулом холодильника. Джисон швырнул ключи на тумбу, прошёл вглубь, скинул куртку. Минхо не шелохнулся. Стоял у двери, будто всё ещё ощущал на затылке взгляд наблюдающего. Он закрыл дверь. На два замка. Потом опустился на корточки и уткнулся лбом в колени. — Минхо?.. Тишина. Лишь тяжёлое дыхание. — Всё в порядке, — раздалось глухо. — Просто… дай минуту. Хан отступил вглубь квартиры. На кухне закипал чайник. Он смотрел в окно, глядя на отражение в стекле. И тут — вибрация. Телефон дрожал в кармане, как будто знал: это не просто звонок. На экране — номер без подписи. Чёрный, как ночь. Он ответил. — Агент 7, — ровный, лишённый эмоций голос. — Мы предупреждали: личная привязанность — роскошь. Вы забыли, кто вы? — Нет, — голос Хана дрогнул, — но вы, похоже, забыли, что я человек. — Он объект. Угроза. Твоя задача — устранить. — Я не могу. — Тогда мы сделаем это за тебя. Смотри в окно, агент. Он резко подбежал к окну. Внизу, через улицу — чёрная машина. Тонировка. Фары мигнули. — У тебя 24 часа, Хан Джисон. — Или?.. — Или завтра вместо кофе ты будешь опознавать обгоревшее тело. Твоё — в зеркале. Его — в морге. Связь оборвалась. Хан стоял, сжимая телефон, как оружие. Руки дрожали. Минхо вышел из коридора, увидев его. — Кто звонил? — Люди, которым плевать на нас. На тебя. На меня. На всё. — Джисон, — его голос был мягким, но за ним ощущалась тревога, — что происходит? — Нам надо уезжать. — Что? — Прямо сейчас. Паспорт есть? Деньги? — Подожди... Ты можешь объяснить?! Бросок в сторону. Спина к стене. Минхо стоит, в глазах пульсирует тревога. — Ты знал, кто я. С самого начала, да? — Да, — выдохнул Хан. — Но не знал, что с этим делать, чёрт возьми. Я думал — ты просто бывший проект. А ты… ты живой. Ты не оружие. Ты… Он замолчал. Минхо подошёл ближе. — Я что? — Ты — причина, по которой я впервые за три года хочу жить не по приказу. Тишина. Оба тяжело дышали. — У нас сутки, — Хан сорвался с места. — Сборы. Летим в Австралию. Там у меня есть старый контакт. Он скроет нас. Минхо, всё ещё растерянный, спросил: — Ты правда... хочешь сбежать со мной? — Я не хочу тебя терять, — прошептал Хан. — Не знаю, что из этого выйдет, но… если они хоть пальцем тебя тронут... — Я сам могу за себя постоять, — пробормотал Минхо. — Я знаю. Но это не значит, что я позволю тебе остаться один. Они замерли в нескольких сантиметрах друг от друга. — Джисон... зачем ты всё это делаешь?.. — Потому что впервые за 23 года… я чувствую, как сердце стучит не из-за страха. Он отвернулся, собирая вещи в рюкзак. Минхо стоял, сжимая край футболки, будто не знал, можно ли к нему подойти. Но перед выездом — он подошёл. Тихо. Медленно. И аккуратно взял руку Хана. — Тогда поехали. Через тридцать минут квартира была пуста. А чёрная машина всё ещё стояла у подъезда. Слишком поздно. Толпа гудела вокруг, но они будто были в капсуле тишины. Хан проверял документы. Минхо держался рядом, не задавая лишних вопросов. Только однажды — сжал рукав его куртки, когда тащили чемодан на досмотр. Не сказал ни слова. Просто — не уходи далеко. Прошли регистрацию. Прошли паспортный. Осталось только сесть. В этот момент — далеко, в закрытом зале наблюдений… — Агент ушёл с объекта? — Подтверждено. — Кто активировал экстренный протокол укрытия? — Контакт на юге. Бывший сотрудник, ныне вне системы. Бан Чан. Пальцы начальника скользнули по голографической карте. Всплыло досье. БАН ЧАН. Стаж: 7 лет. Снятие полномочий: добровольно. Причина: отказ подчиниться приказу об уничтожении живого объекта. — Ну что ж… Очередной романтик. Следить. Не вмешиваться. Пока. Салон самолёта. Место 13A и 13B. Молчание между ними было не гнетущим — скорее, напряжённо-бережным. Минхо сидел у окна, склонившись к стеклу. За ним — чёрная карта мира, где огни городов казались рассыпанными надеждами. Джисон рядом, с пальцами, застывшими на колене. Минхо тихо сказал: — Никогда не думал, что однажды сбегу. — Никогда не думал, что заставлю кого-то это сделать, — Хан усмехнулся, устало, — особенно такого, как ты. Минхо повернулся. Их глаза встретились. — Почему ты? — спросил он почти шёпотом. — Потому что ты был первый, кто не смотрел на меня как на машину. — А ты был первый… кто заставил меня снова чувствовать себя живым, — Минхо выдохнул. Молчание. — Мне страшно, — признался Минхо, — но когда ты рядом… мне кажется, я могу дышать. Джисон протянул руку. Осторожно, будто боялся спугнуть. Пальцы Минхо встретились с его. Замок. Переплетение. — Я не прошу отношений, — Хан почти не дышал. — Просто… разреши мне быть рядом. Когда тебе больно. Когда страшно. Когда ты просто хочешь молока с печеньем посреди ночи. Минхо рассмеялся тихо. И сразу после этого — медленно наклонился. Поцелуй. Нежный. Несмелый. Как вспышка света в кабине пилота. Как крик в тишине — не громкий, но настолько настоящий, что дрожат кости. Хан закрыл глаза, чуть сжал его руку. — Мы справимся, — прошептал он. — У нас есть шанс. Если ты рядом — я больше не боюсь. Самолёт летел сквозь ночь. Под ним — города. Над ним — начало чего-то нового. Сидней. Район Литтл-Бей. Бан Чан стоял у низкого забора частного дома — рубашка расстёгнута до груди, волосы чуть растрёпаны. С тех пор как он ушёл из Системы, в его взгляде поселилось спокойствие, напоминающее море — внешне ровное, но полное подводных течений. Он заметил их, ещё когда такси сворачивало к дому. Сначала Минхо — напряжённый, как струна, и сразу следом Хан. Выхватил взгляд. Узнал. Вздохнул. — Джисон, мать твою. — Голос Бан Чана прозвучал беззлобно, почти с теплотой. — Ты даже в бегах умудряешься выглядеть так, будто идёшь на свидание. — Не начинай. — Хан фыркнул, сжимая ремень сумки. — Нас пытались убить, если ты вдруг забыл. — Ну, значит, вы всё делаете правильно, — пожал плечами Чан, впуская их внутрь. — Минхо? Минхо молча кивнул. Его взгляд скользнул по фотографиям на стене: Бан Чан с кем-то из местных, с собакой, с девочкой — видимо, дочерью друзей. На секунду в груди кольнуло. Вот как выглядит нормальная жизнь. Вот как пахнет свобода — солью, деревом и джасминовым чаем. — Тебя не тронут, пока ты под моей крышей, — негромко сказал Чан. — Но если ты его любишь, Джисон… тебе придётся выбирать. Между правдой и этим парнем. Пауза. — Потому что правда в этой истории — страшнее, чем ты думаешь. Позже. Ночь. Спальня для гостей. Минхо сидел у окна, глядя на свет далёких домов. Он не мог заснуть. Словно что-то осталось в воздухе — неразрушенное, незавершённое. — Минхо… — Хан опустился рядом. — Ты дрожишь. — Я не дрожу. Просто… холодно. Пауза. — Спасибо, что… выбрал меня. Хан не ответил сразу. Он просто протянул руку и переплёл их пальцы. Минхо вздрогнул, но не отстранился. — Я не знаю, как быть. — прошептал Минхо. — Я… не умею быть спасённым. — А я не умею быть влюблённым. — Хан улыбнулся криво. — Но, видимо, пора учиться. Минхо медленно повернул голову. В темноте лица едва различимы, но дыхание — общее. Одно на двоих. И тогда… случился поцелуй. Не страстный. Не отчаянный. А тёплый, как вечерний воздух. Скромный, как шёпот. Крик в тишине. На кухне пахнет кофе и тревогой. Хан спускается в рубашке Минхо, волосы растрёпаны. В комнате — тишина. Только Бан Чан за ноутбуком, с потухшим взглядом. Он поднимает голову, встречаясь глазами с Ханом. Там, в этих глазах, нет ни удивления, ни укора. Только усталость. — Ты не спал? — спрашивает Джисон, подходя ближе. — Лучше бы не начинал. — Чан переворачивает ноут. — Смотри. На экране — досье. Фрагменты. Фото. Подтверждения, что за Минхо следили до того, как он попал в ту самую систему. Секретные медкарты. Закрытые отчёты. Странные фразы: “Объект 27. Повышенная устойчивость к стрессу.” “Психологическая адаптация к контролируемому насилию — аномально быстрая.” “Изымался на 2 года в закрытую программу.” — Минхо — это не просто выживший. — тихо произносит Чан. — Его… готовили. Возможно, как оружие. Возможно, как эксперимент. — Господи, — выдыхает Джисон, сжимая руками край стола. — Ты хочешь сказать… что всё это не случайно? — Я хочу сказать, что он не просто человек с травмами. Он — чей-то проект. Пауза. — И кто-то из тех, кто это начал… судя по всему, снова активен. Хан медленно опускается на стул. Он вспоминает, как Минхо кричал во сне, как прятал дрожащие руки, как говорил, что не помнит куски своего прошлого — потому что так легче. — Значит, его снова хотят забрать. — говорит Джисон. Голос глухой. — Но я не позволю. Он смотрит на Чана. — Поможешь? — Я бы не впустил вас сюда, если бы не собирался. — отвечает Бан Чан. — Но теперь тебе придётся выбирать, Хан Джисон. Ты либо агент. Либо… он. Хан не отвечает сразу. Он смотрит на свои руки, на шрамы от старых заданий, на кожу, которую учился делать холодной. И только спустя долгую, тягучую паузу он тихо произносит: — Я выбираю его. Поздний вечер. Комната для гостей. Темно. Лишь уличный свет скользит по краю занавесок, рассекая комнату на полосы света и тени. Минхо сидит на краю кровати, босиком, в тонкой футболке. Его плечи напряжены, как струна, и взгляд — в пол. Джисон молча входит, поворачивает замок. Медленно. Как будто запирает не дверь, а целый мир. Их — вдвоём. Он подходит ближе. Не садится рядом. Просто стоит, смотрит. — Ты знаешь, что я не должен это делать. — голос тихий, будто скребётся по стенкам собственной клетки. — Не должен чувствовать. Не должен… хотеть. Минхо поднимает глаза. Там страх. Привычный. Прожитый. Прячущий всё, что тоньше стали. — Но ты хочешь. — произносит Хан. Не вопрос. Констатация. Он опускается на колени перед ним. Берёт руку Минхо — горячую, дрожащую. — Ты не обязан говорить да. — его голос понижается, становится почти шёпотом. — Я просто задам один вопрос. Пауза. Их глаза на одной линии. Сердце стучит где-то в глотке. — Готов ли ты быть со мной? — он делает вдох. — Даже если это ненадолго? Даже если я — риск. Если всё закончится болью. Или пулей. Или… ещё хуже — чувствами. Минхо не отвечает. Он смотрит на их сплетённые пальцы. И говорит тихо, надломленно: — Я устал быть один. Хан улыбается. Почти незаметно. Его пальцы поднимаются, касаются линии челюсти Минхо, а затем… он склоняется ближе. Не целует. Просто касается лбом его лба. — Я люблю тебя. — выдыхает он. — Не “втянулся”. Не “проиграл”. Не “сломался”. Я просто… люблю тебя, Ли Минхо. И только тогда Минхо шевелится. Осторожно. Как будто шаг за край. Его пальцы зарываются в ткань на груди Джисона. — Ты думаешь, я тебя не люблю? — хрипло. — Ты думаешь, я не заметил, как я стал другим рядом с тобой? Как будто мне разрешили дышать? Он накрывает ладонь Хана своей. — Я боялся. Боюсь до сих пор. Но если это всё — что у нас есть… чёрт с ним. Я твой. Тишина. Только дыхание. Только тени на стенах. И тогда Джисон поднимается, садится рядом, не отпуская руки. Они сидят, уткнувшись лбами, переплетённые, согретые ощущением того, что теперь — уже не одни. Хан просыпается раньше Минхо. Тот лежит, свернувшись рядом, уткнувшись носом в подушку. Выглядит… мирно. Настолько, что у Джисона сжимается горло. Он встаёт, накидывает худи и выходит на кухню. Бан Чан уже там. Сидит, пьёт кофе, просматривая новости на планшете. Поднимает взгляд. — Не спится? — Уже выспался. Чан смотрит внимательнее. Взгляд цепляется за выражение на лице Хана. — Ты решил? Джисон кивает. — Нам нельзя оставаться. Ни для твоей безопасности, ни для нашей. Мы… начнём заново. Чан откладывает планшет. — Куда? — Южное побережье. Есть один город, не слишком большой. Связи, которые остались. Новые документы — ты знаешь, кто может помочь. Я разберусь. Он делает паузу. — Но не хочу просто прятаться. Я хочу жить. Он… заслуживает этого. Бан Чан впервые за утро улыбается. Тепло. — Ты впервые говоришь мы, Джисон. Это тебе идёт. Позже. В комнате. Минхо сидит у окна, обняв колени. Хан присаживается рядом. — Мы не можем остаться. — Знаю. — Будет трудно. Прятаться, начинать с нуля. Возможно, бедно. Опасно. Глупо. — Но не одиноко. Хан смотрит на него. Минхо оборачивается. Его глаза мягкие. Уязвимые. Но в них — стержень. — Я готов. Если ты рядом. Хан молча кивает. Его пальцы ложатся на запястье Минхо. — Мы найдём дом. Настоящий. Не просто крышу над головой. — Работу? — Конечно. Только не проси меня снова носить галстук. Минхо усмехается. — Я подумаю. Если будешь варить кофе по утрам. — А ты — встречать меня у двери, в одном полотенце. Они оба смеются. Впервые — искренне. Они стоят на балконе. Впереди — дорога. Карты на столе. План. Чистый лист. Но главное — это рядом. Переплетённые пальцы. И в голове мысль: Мы выживем. Потому что теперь — мы не одни. Месяц спустя. Южное побережье Австралии. Дом — скромный. Старая веранда, обшарпанная лестница, по утрам прохладный ветер с океана. Но внутри — тепло. Мебель — частично с барахолки, частично собрана своими руками. На стенах фотографии. Книги, пледы, посуда разная — как будто из разных домов. Но всё встаёт на свои места. Как и они. Минхо на кухне. В его старой футболке с надписью "Trust issues since birth". Варит кофе. Напевает себе под нос что-то. Джисон сидит на полу, собирая книжную полку, но больше смотрит на него, чем на инструкцию. — Ты хоть понимаешь, как нелепо выглядишь, когда напеваешь песни о любви, будучи в футболке с таким посланием? — Это называется контраст. Я — как пирог с чили. Или кофе с мёдом. — Ты как кофе без сахара. Горький. Но с привкусом чего-то... настоящего. Минхо оборачивается. Их взгляды встречаются. — Скажи это ещё раз. Только не о кофе. — Ты — настоящий, Минхо. Минхо на секунду теряется, потом усмехается. — И ты наконец научился говорить без подколов. Что дальше? Обнимашки? Джисон подходит, садится рядом. — Нет. Просто... буду здесь. Он кладёт голову ему на плечо. Молчание. Комфортное, как плед, как тихое дыхание за окном, как щёлкающий чайник на плите. Минхо шепчет: — Я боялся, что не смогу жить так. Без оглядки. Просто… с кем-то рядом. — А теперь? — Теперь боюсь только одного. Потерять тебя. Хан не отвечает. Только крепче сжимает его пальцы. Тихо, медленно, как будто каждое движение имеет значение. Позже. Вечером. Минхо выходит на веранду. В руках чашка чая. Джисон уже там — сидит, закутавшись в одеяло. Смотрит на океан. — Знаешь… — говорит он, не оборачиваясь. — Раньше я думал, что любовь — это пыльная сказка из старых фильмов. Красивая, но нереальная. — А теперь? — Теперь ты здесь. И это лучше любого фильма. Минхо садится рядом. Укутывает его в своё одеяло. — Прости, но теперь тебе придётся смотреть все мои любимые фильмы. Даже плохие. — Если ты рядом — пусть хоть каждый вечер идут титры. Минхо с мокрыми волосами стоит у плиты. На нём — пижама в котиках, найденная Джисоном «по приколу», но тот теперь отказывается в ней спать. Джисон входит, сонный, но уже с телефоном — читает местные новости, как будто стал частью этого города. — Ты опять спал без рубашки? — Минхо бросает взгляд через плечо. — Я просыпаюсь и думаю, что на мне кто-то лежит. Это ты. Как кошка. Но горячая и тяжёлая. — Романтично, конечно. Я теперь — «горячая и тяжёлая кошка». Запишу себе в био. Минхо усмехается, подсовывает ему чашку кофе. — Как спал? — Слишком хорошо. Подозрительно. Думаешь, мы наконец в безопасности? Минхо чуть сжимает ручку кастрюли. — Ага. Прямо как в триллере перед финальной сценой. Параллельно. Где-то в Сеуле. Экран. Чёрно-белое фото: Минхо в пижаме с котиками, у окна, с чашкой. Размытый, но узнаваемый. — Они расслабились, — говорит мужчина в пиджаке, глядя на фото. — Но мы — нет. Рядом — тот самый человек «свыше». Его голос — холодный: — У Хана был выбор. Он его сделал. Теперь последствия. — Когда прикажете? — Пока — только наблюдать. Они думают, что сбежали. Но мы уже здесь. Вернёмся. Австралия. Вечер. Джисон с новыми документами в руке. Минхо на диване, листает интернет — ищет работу. — Что скажешь? Хочешь быть бариста? Или, может, тренером по пилатесу? — Я выгляжу, как человек, который может кому-то показать «глубокий вдох и мягкую растяжку»? — Ну, ты точно умеешь показывать, как тянется нервная система, когда ты рядом. — Спасибо. Я назову своё упражнение "Минхо-стресс-флекс". — Я серьёзно, — Джисон садится рядом. — Нам нужно обустроить жизнь. Начать новую. — Мы уже начали. С котиков на пижаме всё и пошло. — А ещё? — Ты, кофе, кровать. Местная лавка с хреновыми пирожками. Это и есть жизнь. Позже. Ванная. Минхо у зеркала. Смотрит в глаза своему отражению. Рубашка расстёгнута. Шрамы — тонкие, почти исчезнувшие. Но взгляд... всё тот же, уставший. Входит Джисон, останавливается. — Думаешь о них? — Всегда. — Тебе не обязательно говорить. — Но ты всё равно поймёшь? — Да. Он подходит, обнимает его со спины. Минхо чуть подаётся назад, отдыхая в его тепле. — Обещай только одно, — шепчет Джисон. — Что? — Что если они нас найдут… ты не закроешься. Не спрячешься от меня. — Если они нас найдут… я буду рядом. Только ближе. А за окнами — наблюдение продолжается. Через спутники. Через чью-то машину, припаркованную вдалеке. Они думают, что их нашли. Но пока — лишь смотрят. Ждут. Потому что любовь — уязвимость. А уязвимость — входная дверь. На кухне — запах кофе, тостов и... расслабленности. Джисон перелистывает газету, Минхо кормит Суни, их маленькую дымчатую кошку, которая тянется к его ладони и мурчит так, будто не знает, что мир может быть жестоким. Минхо зевает. — Думаешь, мы можем здесь остаться? — Думаю, мы заслужили хотя бы месяц спокойствия, — Джисон пьёт кофе, прищуривается. — Или хотя бы неделю. ЗВОНОК. Экран телефона мигает: Бан Чан. Хан резко выпрямляется. Ответ мгновенный, как выстрел. — Да? На другом конце голос низкий, хрипловатый. Срочный. — Вас нашли. Пауза. Тишина в комнате давит. Суни перестаёт жевать корм, будто что-то чувствует. — Кто? — Хан сжимает телефон. — Они. И не только они. У тебя было три следа. Один ты закрыл, второй — завёл в тупик. Третий — повёл прямо к вам. Через старые базы. Через... твою учёбу. — Сколько времени? — Час. Максимум два. Джисон, ты должен слушать. В этот раз — Калифорния. Санта-Крус. Новый адрес. Новая история. Дата рождения — на пять лет младше. Но имена... остаются. Я знаю, ты не захочешь их менять. Джисон поворачивается к Минхо. Тот — уже всё понял. По глазам. — Сколько раз ещё? — Пока жив. Пока с ним, — Хан отключает звонок, уже встаёт. — Минхо, собирай Суни. — Снова? — Снова. — Только скажи... — Да. Вместе. Минхо бросает в сумку всё, что важно: паспорт, зарядки, старую фотографию в чехле. И Суни — в переноску. Та недовольно шипит, но Минхо гладит её между ушей. — Мы снова бежим, Суни. Но ты с нами. Мы трое. Против всего мира. По дороге. — Ты уверен? — Минхо шепчет, когда машина мчится по трассе, уводя их в неизвестность. — Не уверен. Но я знаю, чего не хочу — потерять тебя. — А остальное? — Остальное я перепишу. Под тебя. Под нас. В самолёте. Они сидят рядом. Рядом переноска Суни. Минхо держит руку Хана. — Всё будет иначе, — говорит Джисон. — Мы будем другими. Не жертвами. Не беглецами. А свободными. — С новой жизнью? — С новой жизнью. Только с тобой. Он подаётся ближе. Поцелуй — тихий. Почти робкий. Но с болью, с любовью, с тем, что не скажешь словами. Это не просто бег. Это выбор. За иллюминатором — тёмные города. Огоньки. Как звёзды под ногами. И где-то в тех тенях уже исчезают их следы. Потому что любовь — это тоже побег. Но если бежать вдвоём — это не страх. Это свобода. Дом — маленький, белый, с облупившейся лестницей и качелями на крыльце. Внутри пахнет деревом и новой краской. Хан стоит у окна, наблюдает, как Минхо раскладывает вещи по шкафу. Суни уже освоила подоконник, откуда виден океан. — Думаешь, нас здесь не найдут? — Думаю, у Бан Чана есть связи посерьёзнее тех, кто нас ищет, — Джисон пожимает плечами. — Он сказал: «если кто и может стать тенью в большом городе, так это вы, ребята». Не знаю, комплимент это или предупреждение. Минхо слабо улыбается. Подходит ближе. — А если завтра снова найдут? — Тогда мы снова сбежим, — Хан отвечает просто. — Но в этот раз мы сделаем всё, чтобы никто даже не понял, что мы были. Параллельно. В гараже. Старый ноутбук, чёрный экран. — Всё готово? — спрашивает Минхо. — Почти, — Хан печатает быстро. Стирает. Удаляет. Стирает снова. Каждую фотографию, каждый файл, каждую почту, логин, цепочку, трек, запись... — Прощай, старая жизнь, — бормочет он. Минхо приносит кофе. Ставит чашку на стол. — Тебе идёт быть криминальным гением. Правда. — А тебе — быть моим чёртовым разрушением, — усмехается Джисон. — Ну вот кто просил тебя быть таким красивым в первый день операции? — Кто просил тебя быть таким мудаком в ответ? Они оба смеются. Нервно. Чуть слишком громко. Суни мяукает — будто говорит потише вы там, люди. На следующее утро. Джисон разрезает сим-карты пополам. Рвёт паспорта. Сжигает бумажные досье. Телефон разлетается об асфальт. Последнее сообщение от Чана — «Теперь вы только друг у друга. Не забудь это». Хан выдыхает. Минхо выходит из дома. На нём — футболка, что висела в шкафу Джисона. Он держит в руках новую миску для Суни. — Знаешь, что мне больше всего нравится в этой новой жизни? — Что? — Что в ней, чёрт возьми, есть кот. И ты. Хан усмехается. — В таком порядке? — Кот — менее проблемный. Ты — с красивой попой. Суни в этот момент запрыгивает на плечо Минхо, как будто подтверждает: мяу. он прав. Хан достаёт новую карту. Новый адрес. Новый документ. Их теперь зовут так же. Но они другие. Никому не нужные. Зато нужные друг другу. Калифорния. Спустя две недели. Джисон стоял перед зеркалом с зажатым в зубах галстуком, пытаясь одной рукой уложить волосы, другой — погладить рубашку. Минхо из кухни крикнул: — Тебе помочь или ты собираешься обвиться этим галстуком как боа-констриктор и умереть на месте? — Я был агентом, Минхо! Агентом! Я мог нейтрализовать преступника одним взглядом! — Ну а сейчас ты не можешь победить тканевую полоску. Потрясающе. Минхо заходит в комнату, отбирает галстук, ловко завязывает. — Всё. Красавчик. Только не слишком красивый — а то там, на собеседовании, в тебя кто-нибудь влюбится. Я приеду и всех поубиваю. — Ты уже ведёшь себя как ревнивый муж. Что дальше — общий счёт в банке и одинаковые тапочки? — Я уже заказал тапочки. С кошками. Для тебя — с рожицей Суни. Суни, кстати, в этот момент развалилась на подоконнике и презрительно зевнула. Эти люди такие предсказуемые. Позже. Магазин. Минхо работает в лавке с антикварными вещами. Идеальная маскировка — никто не заподозрит, что милый корейский парень, вечно натирающий старинную посуду, раньше мог ломать кости за полминуты. — Извините, у вас есть фонарь начала XX века? — У нас есть Минхо, он знает всё. Минхо, к тебе. — Конечно, мадам. Следуйте за мной, — и улыбается, слегка кивнув. Почти актёр, почти святой. На витрине фото: Суни в шляпе. Подпись: наш директор по безопасности. Параллельно: Джисон. Офис. Новое имя в базе — консультант по безопасности. Он подрабатывает анализом уязвимостей систем в крупных компаниях. Ходит с ноутбуком, очками и видом «я слишком умен, чтобы объяснять вам элементарные вещи». — Простите, вы Хан... то есть Джисон? — Зовите меня просто мистер Котик. — Э-э… — Шучу. Просто Джисон. Пожалуйста, не называйте меня Ханом. Это... имя из прошлой жизни. Он улыбается. Но глаза — чуть-чуть усталые. Чуть-чуть грустные. Вечер. Дом. Минхо варит лапшу. Хан сидит на кухонном столе, читает местную газету. — И что, будем жить вот так? — А что в этом плохого? — Минхо ставит миску перед ним. — Мы дышим. Мы смеёмся. У нас есть кошка и лапша. Что ещё нужно? — Ну... возможно, немного больше сна. Ты храпишь. — Это не я храплю, это ты разговариваешь во сне. — Я не разговариваю! — Позавчера ты сказал: "не трогай мои пончики, ублюдок, они заминированы". Джисон вздыхает. Потом смеётся. — Спасибо тебе. За это. За дом. За Суни. За то, что... мы не забыли, как шутить. Минхо подходит ближе. Обнимает сзади. Кладёт подбородок ему на плечо. — А как забыть, если ты — моя самая громкая причина помнить? Но. Пока они смеются и едят, в тени у дома останавливается чёрная машина. Окно опускается. Человек в тени делает снимок на телефон. Отправить. Передано. Найдены. Вечер. Их дом в Калифорнии. Тишина была редкой гостьей в их доме. Но сегодня она пришла мягко, почти незаметно — с чашками тёплого молока, с мурчанием Суни у ног, с полуоткрытым окном, откуда влетал запах ночного океана. — Если бы ты мог выбрать что угодно в будущем... — Минхо повернул голову к Джисону. — Что бы это было? — Утро. Такое, как это. Только... своё. С домом. С садом. — А работа? — Ну... чтобы не нужно было убивать. — Хорошо. Тогда я буду тем, кто готовит. — А я — тем, кто по утрам говорит тебе, что ты красивый, даже с растрёпанными волосами. Минхо улыбнулся, опустив глаза. — Ты уже так говоришь. Молчание. Мягкое. Насыщенное чем-то больше, чем просто словами. — Мне с тобой спокойно, — сказал он тихо. — Даже если мир горит. Джисон медленно взял его за руку, переплёл пальцы. — А я... я бы выбрал тебя. Даже если всё остальное разрушится. Когда они оказались в спальне, всё было не запланировано. Никакой игры. Только глаза, полные чувств, и руки, что тянулись не за телом, а за близостью. Минхо сидел на кровати, чуть склонённый вперёд. Джисон сел рядом, провёл пальцем по линии его ключицы. — Если я сделаю шаг, ты не отступишь? Минхо покачал головой. — Только к тебе. Джисон склонился ближе. Их лбы соприкоснулись, дыхание стало общим. Поцелуй вышел осторожным — будто они учились друг другу. Медленно. Не сгорая, а проникая. Руки Джисона легли на талию Минхо, мягко, но уверенно. Минхо дрожал, но не от страха. От того, как долго он этого ждал. Как много раз он представлял это — не как страсть, а как прикосновение, за которым следует: «я здесь. я с тобой. я не уйду». Минуты растягивались. Одежда сползала медленно — не как барьер, а как лишнее. Каждое касание было признанием. Каждый вдох — согласием. Минхо лежал под ним, закинув руки Джисону за шею. — Я... не думал, что смогу когда-нибудь так... открыться. — Ты не обязан быть сильным. Ты можешь просто быть. Со мной. Когда они слились, не было боли. Не было грубости. Только ритм двух сердец, догоняющих друг друга. Только поцелуи в плечо. Шепот. — Минхо. Я люблю тебя. — Я знаю. Я тоже. Так сильно... что почти больно. После — тишина. Не глухая, а наполненная. Минхо дышал в его груди. Джисон гладил его волосы. Суни спала в коридоре, будто тоже знала — больше нельзя мешать. Эта ночь была только их. Утро. Минхо проснулся первым. Джисон спал, уткнувшись лбом в его плечо, дышал спокойно, ровно. Суни забралась под бок, согревала лапами, будто чувствовала — здесь, в этой постели, что-то наконец стало на свои места. Минхо осторожно поцеловал макушку Джисона, прошептал почти шутя: — Ты такой тёплый. Как чёртов обогреватель. — Ммм... ты просто мёрзнешь по утрам, — донеслось в ответ, хрипловато, но с улыбкой. Они лежали, притягиваясь заново, будто за ночь не надышались друг другом. Не было неловкости. Был уют, как после долгой дороги, в которой, наконец, обрелся дом. — Я думал, что всё это сказка, — сказал Минхо, перебирая пальцами пряди Джисона. — Но ты настоящий. — Я здесь, Минхо. Всегда буду. Но в глубине глаз Хана что-то изменилось. Он стал чуть тише. В движениях — больше напряжения. В взгляде — то самое, агентское, хищное, что давно спало. Позже. Минхо ушёл в магазин. Джисон остался один. И сразу же взял в руки старый, почти сгоревший коммуникатор. Скрытый канал. Один единственный сигнал. Сухой голос в наушнике: — Ты всё ещё жив? — Не долго, если вы не отстанете. — Не ты для нас цель. Ты знаешь, кто. — Я знаю. Поэтому я всё решу. Он сам назначил встречу. Тайное место, незаписанное в системе. Скорость. Точность. Два выстрела. Один удар в горло. Больше никто не выйдет на них. Поздний вечер. Он вернулся в дом, где уже пахло лапшой и жареным луком. Минхо сидел на кухне в футболке на два размера больше и кормил Суни с руки. — Где ты был? — спросил он, прищурившись. — Думал, о будущем, — ответил Джисон. Он обнял его сзади, прижался лбом к затылку. — Теперь нас не найдут? — Никогда. Минхо не спрашивал. Он просто почувствовал — всё изменилось. А Хан, впервые за долгое время, позволил себе выдохнуть. Их ждала новая глава. Без кодов. Без крови. С запахом кофе по утрам. С Суни, спящей у окна. С пальцами, которые больше не дрожат, когда держат руку любимого. — Минхо, куда ты положил рис? — голос Джисона раздаётся из кухни. — В холодильник. — Ты положил рис в холодильник?! — Там жарко, он, может, испортился... — неуверенно бурчит Минхо из-за ноутбука, где ищет вакансии. — Мы теперь американцы, у нас свои методы. Суни в это время с глухим "мрр" сбрасывает со стола ручку. Минхо фыркает. — Она тоже адаптируется. В стиле «анархия и разрушения». Джисон смеётся, ставит две чашки кофе на стол и кидает на диван плед. — Всё, перерыв. Пять минут спокойствия. — Пять минут с тобой — это никогда не заканчивается перерывом, — Минхо тянется к нему, всё ещё не веря, что может вот так дотронуться, не боясь, что его оторвут, увезут, убьют. И правда: теперь у них есть дом. Старый, скрипучий, но уютный. Работу пока не нашли, но в холодильнике есть еда, а в глазах — то, ради чего всё это было. Параллельно. Вечер. Несколько дней назад. Джисон стоит в чёрной рубашке, застёгнутой до горла. Взгляд острый, как нож. Сзади — закат Лос-Анджелеса, в ушах — ровный гул голоса главы. — Ты знал, что если уйдёшь, будет расплата. — Я плачу. Один раз. Чтобы потом не платить вечно. Он не берёт с собой оружие. Только себя. И свой страх. И свою решимость. Контакт устранён. Осталась лишь пыль в пустом ангаре. Последний удар. С этого момента — они с Минхо свободны. Ночь. Возвращение. Он заходит в дом, как призрак. Минхо уже спит на диване, обняв Суни. Свет из окна падает на его лицо. Так спокойно. Так по-настоящему. Джисон садится рядом. Смотрит. Молчит. И впервые за долгое время не чувствует тревоги в груди. Следующее утро. Минхо: — Мне приснилось, будто ты сражался с драконом. Джисон усмехается: — Победил? — Ты как будто втащил ему стулом. — В жизни всегда работает. Они снова смеются. Завтракают. Подают резюме. На стене — карта города. На полке — миска Суни. Теперь есть они. Их настоящее. Их будущее. «Если мы сбежали от ада, то, видимо, Калифорния — его солнечная противоположность», — думает Минхо, когда Джисон тянет его за руку на какую-то тусовку для "новеньких". Естественно, без всякого желания. Они приходят в местное арт-пространство — и сразу попадают в эпицентр шума, смеха и чьих-то криков на корейском. — Ты опять притащил этот костюм с блёстками?! — орёт один. — Он гламурный! Он шикарный! Это ты — скучный кубик! — отвечает второй, гордо поправляя серьги. — Чанбин и Хёнджин, — шепчет Джисон, как будто это пароль. — Я с ними списывался. Они знают, кто мы. Но свои. — Свои выглядят так, будто сбежали со съёмок модного реалити, — тихо отвечает Минхо. — И всё же — живы, свободны. Нам такие нужны. Позже, за кофе. — Подожди, — Хёнджин прищуривается, указывая на Минхо. — Это он? — Кто он? — Минхо морщит нос. — Ты выглядишь как хмурый охранник у Ватикана. Или как спецагент, который решил стать флористом. Джисон хохочет: — Почти угадал. — А ты, — Чанбин поворачивается к Джисону, — выглядишь как человек, который очень старался быть холодным и неприступным, но потом встретил Минхо и такой: "да пошло оно всё". Минхо в этот момент роняет ложку. Хёнджин хлопает в ладоши: — О, Боже. Я уже их шипперю. Дома. Вечер. Они сидят на полу. Суни мурчит, свернувшись на плече Минхо. — Они немного сумасшедшие, — говорит тот, прижимаясь к Джисону. — Но после всего, что мы прошли, — немного сумасшедших друзей — это именно то, что нужно. Джисон кидает взгляд на старый чемодан в углу — в нём всё прошлое. Заперто. Он решает — завтра выбросит его. Потому что теперь есть новый день. Новые друзья. И он может смеяться. Может любить. И может быть собой. Вечер. Прогулка. Воздух — с запахом соли и цветов. Они шли молча, не спеша. Слева — город, справа — огни побережья. Джисон держал Минхо за руку, их пальцы переплетались, будто делали это всю жизнь. Минхо тихо усмехнулся: — Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Или, наконец-то, правда. Просто хорошая, — ответил Джисон и склонился ближе, почти уткнувшись лбом в висок Минхо. И тут — мяуканье. Тонкое, сорванное. Сначала — одно. Потом ещё. Они замерли. У мусорки, под синим ящиком — грязный, худой кот с разодранным ухом. Глаза — разные по цвету. Оба — полные страха. И голода. — Ты это слышал? — Не только слышал… — Джисон уже шёл вперёд, медленно приседая, протягивая руку. — Эй, малыш… мы не причиним вреда. Обещаю. Кот отпрянул. Но потом, на удивление — сделал шаг навстречу. Минхо подошёл рядом, присел: — Он как я. — Что? — Смотрит так, будто не верит, что его кто-то может взять… но хочет. Очень хочет. — Тогда давай возьмём. Нас уже трое — почему бы не быть четверым? Минуту спустя кот уже лежал у Джисона на руках. Дрожал, но не убегал. Минхо поглаживал его осторожно, будто боялся сломать. — Его зовут… — Дуни, — сказал Минхо. — Суни и Дуни. — А ты — Минхо. А я — твой парень, который слишком быстро стал твоей семьёй. — А ты против? Ответ был в поцелуе. В тепле рук. В том, как маленький новый Дуни уткнулся в Минхо, урча. И в том, как Суни потом ревниво обнюхивала новичка, но всё равно согрелась рядом с ним на подоконнике. Они вернулись домой под светом фонарей. Ветер разносил запах моря и сирени, а в руках Минхо дрожал пушистый комок с глазами будто из другой жизни. Как только открылась дверь, Суни, будто настоящий босс этой квартиры, важно вышел в прихожую. Потянулся, зевнул — и замер. На руках у Минхо был кто-то ещё. Кто-то… с хвостом. — Суни… — начал Джисон осторожно. — Это не то, что ты думаешь. Суни медленно подошёл. Морда строгая, хвост поднят дугой. Он встал напротив Дуни, глядя снизу вверх в его разноцветные глаза… и коротко фыркнул. Так, будто сказал: «Ты, что ли, теперь тут главный? Сейчас проверим». Дуни прижался к Минхо, затаив дыхание. — Вот и познакомились, — усмехнулся Минхо. — Суни в любом случае альфа, — хмыкнул Джисон. — Ты у него на территории. Пока Дуни отмывался в ванной, Суни устроился у двери и строго наблюдал. — Глаз с него не спускает, — шепнул Минхо. — Наверное, думает, что мы притащили шпиона. — Или конкурента за подушку, — добавил Джисон, глядя, как Суни склонил голову, внимательно следя за движениями губкой. Кот Дуни оказался красивым: пушистая шерсть мраморно-серебристого окраса, немного взъерошенные уши, белая мордочка, выразительные глаза — один чуть зеленее, другой с янтарной искрой. Бывший уличный король теперь выглядел как раненый принц. Вечером на диване: Суни уже не притворялся равнодушным — он лёг рядом, вытянув лапу и осторожно ткнув Дуни в бок. Дуни дёрнулся. Потом прикрыл глаза. И начал урчать. — Удивительно. Суни принял его. — Ну… не сразу, — усмехнулся Минхо. — Но да. Он понял, что Дуни теперь с нами. — Семья, — сказал Джисон тихо. Они сидели так — с пледом, котами и мягким светом, отражающимся в окнах. За стеклом шумел город. А в этой квартире было тихо и спокойно. И впервые за долгое время — по-настоящему дома. Когда в дверь позвонили, Суни одним движением сиганул на подоконник. Дуни — под диван. Минхо открыл и в коридор ворвался вихрь из аромата сладкого лосьона, громкого "Я ТАК СКУЧАЛ!" и пудрово-розового худи. — ХЁН!!! — закричал Хёнджин, запрыгивая на Джисона. — Господи, спаси, — только и выдохнул тот, едва удержав равновесие. Позади вошёл Чанбин, держа коробку с пирогом и шепча Минхо: — Прости его. Он с утра репетировал сцену воссоединения. На кухне, пока коты с подозрением наблюдали за новой живностью, они расселись: чай, пирог, смех, перебивая друг друга. — Ну и где вы были? Вы ж исчезли как герои шпионского боевика, — драматично произнёс Хёнджин, глядя на Джисона поверх кружки. — А ты откуда знаешь, что мы не шпионы? — усмехнулся Минхо. — Минхо, дорогой, ты умеешь прятаться от папарацци, но не от моей интуиции. — Хёнджин щёлкнул пальцами. — Что-то было. Молчание. И Джисон впервые за вечер стал серьёзным. — Нам правда пришлось уехать. И… начать всё заново. — Были причины, — тихо добавил Минхо. — А теперь? — Чанбин кивнул, изучая их. — Теперь у нас есть новая жизнь. И кое-что ещё, — сказал Джисон. Он взял руку Минхо. Минхо не отдёрнул её. Наоборот — переплёл пальцы. Тишина длилась мгновение. А потом: — Я ТАК И ЗНАЛ!!! — заорал Хёнджин, подпрыгивая на стуле. — Я говорил, что они пара! Я говорил! — Честно говоря, мы ставили с Бини на это деньги, — виновато добавил Джисон, глядя на Чанбина. — Я выиграл, — ухмыльнулся тот. Минхо только закрыл лицо ладонью. — Вы сумасшедшие. — Зато теперь всё логично. Два кота, один плед, пара чашек. Любовь витает в воздухе! — А ещё мы вас любим, — серьёзно сказал Чанбин. — По-настоящему. Спасибо, что доверились. И снова вечер наполнился смехом, едой, уютом и мягкими боками Суни и Дуни, которые наконец решились выйти и проверить, кто эти странные, но весёлые люди. Дом давно стих. Хёнджин и Чанбин улеглись на раскладном диване, перемигиваясь в темноте и шепча что-то о моде, пирогах и подозрительно симметричных щеках Джисона. А в комнате с панорамными окнами, где на полу валялись подушки и где-то между книгами и кружками уместилась целая жизнь, Минхо и Джисон лежали, прижавшись плечами. Перед ними на ковре происходила битва: Суни с недовольным фырканьем отпихивал передней лапой мелкого, а Дуни, напротив, в полнейшем восторге, пытался то укусить хвост старшего, то вцепиться в ухо. — Он как мы, — тихо сказал Джисон. — Не умеет выражать любовь словами, но орёт и кусается. Минхо хмыкнул, положив голову на грудь любимого. — Суни или Дуни? — Суни. Хотя теперь уже оба. — Я всё равно его люблю, — Минхо поднял взгляд на Джисона. — Всех люблю. И тебя. Особенно тебя. Некоторое время они просто молчали. Только мягкое мурлыканье и поцарапанный ковёр. Потом Минхо вдруг сказал: — Я хочу ещё одного котика. Джисон удивлённо посмотрел на него: — Мин, у нас уже два… — Не сейчас. Потом. Когда будет дом. Настоящий. — Это сейчас не настоящий? — Настоящий... но временный. Я говорю про наш дом. С садом. Много книг. Тёплые носки. Утро с тобой. И, может, ещё одним котиком. — Или ребёнком? — мягко подбросил Джисон, склонившись ближе. — Может. Но сначала котик. Потому что он точно не скажет "я тебя ненавижу" в подростковом возрасте. Они засмеялись. — Я хочу, чтобы мы не боялись, — серьёзно добавил Джисон. — Чтобы тебе не пришлось прятать шрамы. Чтобы я не вздрагивал от звонков. — И чтобы Суни не был вечным нянькой Дуни, — вставил Минхо. — Да. И чтобы у нас был сад. Или хотя бы большой балкон. — И чтобы по утрам ты будил меня не кофе, а поцелуем. — Слишком романтично, это на тебя не похоже. — Я тоже меняюсь, Хан Джисон. Он подтянул его ближе, поцеловал в висок. — Я хочу с тобой всю жизнь. Даже если она будет как наша первая ночь — с чемоданами, спешкой и дождём. Джисон усмехнулся, зацепив пальцами его шею. — Скучно с тобой точно не будет. И в этот момент Дуни с разбега залез Суни на спину, и тот с отчаянием в глазах убежал в коридор. — Вот он — символ нашей будущей семейной жизни, — фыркнул Минхо. — С любовью, истерикой и когтями, — кивнул Джисон. И они снова рассмеялись. Потому что им было достаточно этого момента, этой ночи и этих планов. Ведь у них уже было всё главное. Утро начиналось мирно. Чанбин, в футболке с надписью “Not Today, Satan”, жарил яйца на сковороде, напевая под нос песню, которой никто не знал слов. Хёнджин, закутавшись в плед, сидел на табуретке и жаловался на несправедливость мира, в частности — на то, что никто не приготовил ему латте с корицей. Минхо зевнул, заходя на кухню с видом человека, у которого всё ещё в голове сон и воспоминания о слишком живом сне с Дуни, прыгающим по его лицу. И вот в эту мирную идиллию Джисон вошёл с выражением лица, которое обещало только одно — беду. — Доброе утро, любовь моя, — сладко сказал он и шлёпнул Минхо по заднице с таким звуком, что яйца на сковородке вздрогнули. — АААААА! — завопил Хёнджин, уронив плед. — Это было нападение! Прямо с утра! Я не проснулся даже! — Господи, святые бобы! — воскликнул Чанбин. — Кто-нибудь вызовите психолога для Минхо. Его достоинство только что пострадало! Минхо застыл, как будто кто-то нажал «пауза» на пульте. Потом медленно повернулся к Джисону. — Ты. Серьёзно. Это… было твоё утро доброе? — Это было очень доброе утро, — довольно сказал Джисон и прошёл мимо, хихикая. — Я наводить на тебя порчу буду. Сильную. С древним заклинанием. Через чёрную соль и лапу Дуни. — Уже поздно. Я наложил заклинание любви ещё ночью. Хе-хе, — и он обнял Минхо сзади, уткнувшись носом в шею. — Ты мой. Минхо выдохнул через нос. — Ты и вправду бес. Маленький, милый бес, от которого у меня седые волосы. — Ну… зато я делаю твою жизнь интересной. — Делаете жизнь интересной?! — Хёнджин уже стоял с пледом на голове, будто с вуалью. — Это же был акт страсти прямо перед едой! Я теперь не смогу смотреть на яйца спокойно! — Я тоже, — кивнул Чанбин трагично. — Я навсегда запомню звук этого шлепка. Он звучал, как сцена из мелодрамы с рейтингом 19+. — Хотите сцену 19+? — подмигнул Джисон. — НЕТ! — закричали в унисон оба драмы-квина. Минхо просто закрыл лицо рукой. — Можем мы хотя бы один день прожить спокойно? Джисон, всё ещё обнимая его, шепнул: — А смысл, если мы можем прожить его весело? И где-то в прихожей, Суни с видом великомученика наблюдал, как Дуни пытается атаковать швабру. Да, семья у него — сумасшедшая. Но, чёрт побери, самая настоящая. Солнечный день в новом доме Минхо и Джисона. Просторная гостиная залита мягким светом, а на полу — пушистый ковёр, на котором играют три кота: Суни — старший, с белой мордочкой и спокойным взглядом, наблюдает за происходящим с дивана. Дуни — средний, с янтарными глазами, пытается поймать свой хвост. Дори — младший, активный и любопытный, с мраморно-серебристой шерстью, скачет по комнате, преследуя воображаемую добычу. За столом собрались Минхо, Джисон, Хёнджин и Чанбин. — Ты посмотри на них, — улыбается Джисон, глядя на котов. — Настоящая банда. — Особенно Дори, — добавляет Минхо. — Такой энергичный, как будто батарейку проглотил. — А ты уверен, что это не ты ему такую энергию передал? — поддразнивает Хёнджин. Чанбин смеётся, поднимая тост: — За новые дома, старых друзей и пушистых членов семьи! Все чокаются бокалами, а коты, словно почувствовав внимание, устраиваются рядом, каждый на своём месте: Суни — у ног Минхо, Дуни — на коленях Джисона, а Дори — на подлокотнике рядом с Хёнджином. В этот момент в комнате царит гармония — смех, уют и любовь. Поздний вечер. Дом погружается в мягкий полумрак, освещённый только гирляндой у окна и пламенем ароматической свечи на столе. С улицы доносятся тихие звуки сверчков и шелест ветра. В комнате витает аромат мяты и ванили. Хёнджин лежит на диване, закинув одну ногу на Чанбина, как будто так и должно быть. Тот лениво листает что-то в телефоне. — Ты бы хоть немного романтики внёс, а не только мемы искал, — жеманно тянет Хёнджин и делает театральный вздох. — Ах… Никто меня не ценит… — Я тебя ценю, только на голосовом уровне, — парирует Чанбин, не глядя. — Невежа, — фыркает Хёнджин, но всё равно укладывает голову ему на плечо. Минхо и Джисон стоят у окна, наблюдая, как коты спят — Дори свернулся калачиком в кресле, Суни уютно устроился у радиатора, а Дуни растянулся в проходе, будто охраняя покой всей семьи. — Ты когда-нибудь думал, что вот так всё будет? — тихо спрашивает Джисон, глядя на улицу, где тают огни города. Минхо улыбается и делает шаг ближе. — Нет. Я не думал, что можно чувствовать себя в безопасности вот так… — он берёт руку Джисона, переплетает пальцы. — С тобой. — А я мечтал об этом, — шепчет Джисон. — О доме. О тебе. О вечерах, где всё просто. Минхо поворачивается к нему лицом. Их лбы соприкасаются, дыхание становится единым. — Спасибо, что спас меня. Не однажды. А каждый день. Джисон нежно целует его. Долгий, тёплый, как всё, что между ними теперь. А за спиной слышится: — О боже… Они опять это делают! Я сейчас расплачусь, — Хёнджин всхлипывает, прячась в плед. — Замолчи, дай людям любить друг друга, — шепчет Чанбин, закидывая в рот виноградину. Все смеются. Тихо. По-домашнему. Минхо, не отпуская руки Джисона, прижимается к нему щекой и говорит почти беззвучно: — Знаешь… Я думаю, нам нужен ещё один кот. Джисон хохочет, не сразу веря. — Ты с ума сошёл? — С тобой — давно, — отвечает Минхо, глядя в глаза. За окном падает первая весенняя звезда. А в доме всё, как должно быть: любовь, друзья, трое котов и уверенность в завтрашнем дне.