Память незабудки

А ты исчез — ни в пустоте, ни в темноте не отыскать. Ты слился с воздухом, ты превратился в дым. Остались буквы в документах, на счетах, И эти буквы были именем твоим.

      Летний зной испепеляет некогда зелёную траву и помимо уличного шума есть ещё один: тягучий и звонкий. — Как же жарко, — капризно констатирует Чэн Сяоши, вытирающий со лба проступивший солёный пот. — Нужно сходить в магазин, но я не могу даже пошевелиться…       Небрежные тёмные локоны чёлки страдальца слиплись в тонкие дуги, и весь вид его подтверждал сказанное. Брови, приподнятые в излишнем драматизме, губы, сжатые в тонкую полосу и искривлённые в улыбке необычной — вверх тормашками, даже слегка поджатый кончик острого носа… Всё это часть хитроумного плана. Его полуприкрытые глаза, что обычно вбирали в себя каждый световой лучик, сейчас хитро наблюдали из-за тёмного занавеса век: сработала ли его жалоба? — Ты сказал, что собираешься в магазин? — не менее изморённый девчачий голос внезапно становится бодрее и чётче: Цяо Лин приближалась к дивану в гостиной. — Захвати мне колу, — выдержав краткую паузу, она добавила. — Без сахара. А лучше две.       Чэн Сяоши возмущён, но эта волна пока что зародилась лишь внутри, где-то в области желудка. До выхода магмы недовольства из берегов терпения парня оставались всего лишь считанные секунды, но и за это время можно было отметить несколько характерных и в какой-то степени каноничных событий. Например, резкое замирание тела, точно в помещении в миг стало холодно и суставы примёрзли к костям. После вздрагивают ресницы, уже готовые поднять занавес из век и объявить миру о новом акте пылающего выступления радужки озорных глаз. Наконец, на третьей секунде подскакивает кадык. Это финал. Возмущение переливается за край мизерной чаши, в которой не помещается и грамма выдержки. — Чего? Я же сказал: не могу даже пошевелиться!       Цяо Лин хмурится, но такое выражение лица ей совершенно не идёт. Возможно, это ноша любой старшей сестры: из ласковой кошечки оборачиваться саблезубым тигром, лишь бы научить котёнка-сиблинга охоте. Чэн Сяоши, разумеется, обучаем, вот только проблема не в охоте, а в подходе. Щенков следует дрессировать с первых месяцев жизни. — Но ведь ты шевелился прямо сейчас, а значит, сможешь и подняться с дивана. Лу Гуан, скажи ему!       Наблюдения из-под прикрытия теперь официально окончены. Досадно, но ничего не поделаешь. Единственная хорошая новость в этом обнаружении: это не впервые. Поэтому уже рефлекторно Лу Гуан захлопывает книжку с тихим шлепком бумажных страниц друг о друга. Сегодня он успел до взрыва. Превосходно. — Да, Лу Гуан! Скажи ей, что я только что чуть не умер от теплового удара, — за этой фразой следует не менее драматичный жест, в коем широкая ладонь Чэн Сяоши прикрывает лицо. — Разве это не жестоко? — Жестоко? — Цяо Лин легко перенимает это возмущение и довольно умело его копирует. — А заставлять любимую сестричку умирать от жары, по-твоему, нормально?       Однозначно в любой схватке есть негласное деление: один проигравший, второй победитель. Так вот проигрывать Чэн Сяоши не любил, но и аргументов в собственную защиту найти не мог. Он хотел было уже сдаться, но внезапно появилось нейтральное решение, которого не ожидал никто. Лу Гуан поднялся с места совершенно спокойно, словно и не находился до этого в центре разбирательского хаоса двух эмоциональных людей. — Тогда схожу я, — его взгляд быстро метнулся за плечо в желании охладить пыл друга хотя бы собственной арктической синевой. — Что взять для тебя? Чэн Сяоши хлопает глазами, как и всегда в святейшем непонимании происходящего и твёрдой верой в то, что сейчас происходит как минимум сон наяву. А в таких снах он всегда улыбался, как и сейчас. Искренне, точно ребёнок, получивший желаемое лакомство. — Я всегда знал, что не зря нанимал тебя на работу! Ты так добр, Лу Гуан!       Сколько ни старайся, краешек губ всё равно подрагивает в желании явить миру скромную полуулыбку, которую считает только лишь тот, кому она адресована. Невозможно не зажечься в ответ этой безумной энергии, что исходила от хозяина фотостудии. Хотя, думалось Лу Гуану, это работает лишь с ним. Он силён, но не против Чэн Сяоши. Вернее, он и не рассматривал варианта сражения, но определённо точно был готов стоять с ним бок о бок. — Так дело не пойдёт!       Цяо Лин вновь вступает в диалог, на сей раз угрожающе серьёзно складывая руки на груди и присаживаясь рядом с братом. Она игриво пихает его в плечо и предупреждает: — Ты не можешь вновь скинуть всю свою работу на Лу Гуана! Хватит пользоваться его добротой! — Пользоваться?! Да за кого ты меня принимаешь? Подумаешь, он помогает мне с делами в студии… Я ведь не заставляю, это его инициатива. Прямо, как и сейчас. Наверное, он устал слушать твои недовольства и хочет проветриться. — Вот уж не правда! — С энергичным фырком защищается от словесной нападки девушка.       Лу Гуан вздыхает, чтобы привлечь к себе внимание. Вообще-то, эти двое в курсе, что ему не нравится, как они фантазируют о его мыслях и желаниях в его же присутствии. — Всё в порядке, я просто схожу, чтобы закончить ваш спор.       И всё-таки эти двое забавные. Теперь их лица внезапно обрели синхронность и выражали сожаление в содеянном. Впрочем, это тоже часть большого сюжета, сценарий которого Лу Гуан знает как никто другой. По расписанию — мука совести Чэн Сяоши, что подскочил со своего места слишком бодро для того, кто строил из себя умирающего от жары всего несколько минут назад. В чём же финал этой занимательной картины? В последнем слове, разумеется. — Я сам схожу, ясно вам двоим? Принесу в два раза больше, чем вы оба хотели!       Никто и не думал ему возражать, но сам Сяоши думал иначе и поэтому как можно скорее поспешил к выходу из фотостудии. За собой он оставил лишь шлейф лёгких полуулыбок и облегчённые вздохи.       Лу Гуан не вздыхал. Улыбнулся и плюхнулся обратно на своё доселе пригретое место, тут же обращая взор на Цяо Лин, весь вид которой передавал её личное ликование. Однако стоило старшей сестрице заметить на себе взгляд, как она вдруг вернулась с победных небес на опалённую землю. — Всё же так легко на него повлиять… Ты уж позаботься о нём, ладно? — Мгм, — Лу Гуан кивнул, одновременно и соглашаясь с высказыванием девушки и убеждая её в том, что он выполнит просьбу. — Знаешь, что меня всегда поражало? Вы с ним такие разные, но на удивление прекрасно ладите. Что ты вообще в нём нашёл?       Этот вопрос моментально остановил все мыслительные процессы в голове юноши. Он пару раз моргнул в надежде, что так получится очнуться и понять истинный смысл сказанного Цяо Лин. Кажется, это Сяоши нашёл его. Он же и завёл разговор, предложил поиграть вместе и попросту не дал возможности опомниться, как вдруг выделил ему часть сердечного пространства с табличкой «друг». А Лу Гуан… Он ведь и впрямь ничего не искал, лишь доверился и не ошибся. — Что ты имеешь в виду? — Ведь есть же в Чэн Сяоши что-то, что привлекло именно тебя. Он харизматичен и добр, но ведь наверняка ты разглядел в нём что-то более глубинное и не менее интересное. — О, так ты об этом, — он откинулся на спинку дивана, прикрывая ладонью глаза, но всё ещё смотря на потолок сквозь щёлочки меж пальцев. — Думаю, мне будет сложно объяснить тебе простыми словами.       Чэн Сяоши… Для него находилось бессчётное множество описаний. Например, чаще всего он являлся тем приятным покалыванием в желудке от невероятно вкусных запахов еды. Если ты голоден — будь уверен, что рядом с ним насыщение настанет быстрее. Может быть, Чэн Сяоши и не любил делить свою порцию лапши с кем бы то ни было, но собой он делился всегда. Безвозмездно, бескорыстно и достаточно. Порой он готов был отдать всего себя, лишь бы быть уверенным в том, что его друг не будет голоден. Речь вовсе не про еду.       Чэн Сяоши был тёплым шарфом в непогоду, хоть и всегда предпочитал одеваться слишком легко, будто бы прогнозы были придуманы для кого угодно, но не для него самого. Иногда, впрочем, он и сам был дождём, но Лу Гуан отмечал: не тем, что застаёт в самый неподходящий момент и неприятно смачивает кроссовки, заставляя шмыгать носом. Его ждали засушливые поля, как некой благодати, о нём тосковал разгорячённый асфальт, заботливо приготовивший выемки, чтобы сохранить эти слёзы небес в лужах.       Ещё сложнее было выразить природное очарование. Чэн Сяоши смеялся с некоторых нелепиц, но даже будь ты тысячу раз убеждён в том, что шутка несмешная — улыбнёшься только глядя на него. Лу Гуан решительно не считал его солнцем, ведь был убеждён, что это совершенно неполное описание данной личности. Сяоши никогда не был солнцем, ведь природные ультрафиолетовые излучения порой могут сжечь дотла, не хуже открытого пламени. А он не сжигал. Согревал. Присутствием, прищуром, жестом, смехом и заинтересованностью.       Чэн Сяоши мог показаться игриво-глупеньким, но Лу Гуан положил бы голову на плаху, чтобы поручиться: тот не глуп. Пусть и до известных мудрецов ему было слишком далеко и оценками он отличался разве что по физической культуре, но зато определённо точно знал о «науке эмпатии и доброты». Пожалуй, если бы ему вздумалось поднять мятеж лишь во имя того, чтобы все были счастливы, сердце Лу Гуана бы не противилось. Пошёл бы за ним, имея чёткое понимание того, что мир не изменить и бок о бок от счастья всегда идёт горе.       Чэн Сяоши являлся воплощением радости, однако всегда старательно скрывал то, что трагедия когда-то нежно обняла его душу. Он сталкивался с человеческой жестокостью и несправедливым стечением жизненных обстоятельств, но вот, что было удивительным — в его сердце не появилось червоточины. Этот человек не таил обиды на весь мир и не перенимал негативных черт от тех, кто осмеливался его обижать. Эта черта всегда удивляла Лу Гуана, заставляя его испытывать почти родительскую гордость.       К слову об удивлениях: находясь рядом с Сяоши, вдруг начинаешь осознавать, что даже самые простые вещи могут оказаться необычными. Нет, дело вовсе не в том, что у них появляется совершенно немыслимый функционал, а в том, как меняется пространство. Если Чэн Сяоши потянулся и довольно проговорил: «воздух сегодня на редкость свежий», будто бы по волшебству это становится более ощутимо. Эта магия распространялась на всё, что имело неосторожность попасть в его обозримый круг. Освещение, температура воздуха, запах вкусной еды, вспышка от камеры…       Очень часто Лу Гуан ловил себя на мыслях о том, что Чэн Сяоши можно сравнить с хорошей привычкой, которая выработалась когда-то давно совершенно неосознанно и теперь уже будучи взрослым человеком ты удивляешься, когда узнаёшь, что не каждый человек подвержен этому же алгоритму. Вот только отказываться от привычек слишком сложно и порой невыносимо. Если человек привыкает к чему-то, то при резкой потери будет искать все возможные пути к возвращению пропажи.       Как только Чэн Сяоши был потерян Лу Гуаном впервые, тот решил, что вернёт его во что бы то ни стало. Вопреки проигрышам, преградам и времени. Супротив правилам и законам, он знал, что цветок маргаритки должен цвести круглогодично. А если лепестки опадают, значит, было приложено недостаточно усилий.       Чэн Сяоши упёртый. Будет стоять на своём до последнего, станет течь, как вода, сквозь щели в скалах, лишь бы найти обходной путь к цели, которую он преследует. Этому, пожалуй, он сумел научить Лу Гуана неосознанно, но слишком хорошо. Именно поэтому доселе правильный и сдержанный человек вновь и вновь нарушал собственные правила. Спотыкался столько, что сосчитать будет невообразимо сложно, но никогда не жаловался на разбитые колени — Чэн Сяоши лечил улыбкой. Паниковал, видя, как погибает на руках тот, кто несёт в себе смысла больше, чем собственное дыхание, но стискивал зубы — в следующий раз он не допустит подобного исхода. Ругался на самого себя, но никогда не делал этого чрезмерно — маргаритка бы повяла, узнай о подобном. Иногда Лу Гуан думал, что сходит с ума. Ведь ощущать прикосновение от человека, которого ты хоронил уже десяток раз можно было смело прировнять к безумному кошмару, проснувшись после которого ещё несколько минут осознаёшь произошедшее. Но ради Сяоши пришлось стать тем, кто владеет ситуацией и собственными эмоциями. Он об этом никогда не просил, но и реальность без него Лу Гуану решительно была не нужна.       В общем-то, Чэн Сяоши был тем, ради кого можно было предаться размышлению: а точно ли невозможно невозможное? Тем, для кого можно было перешагнуть грани дозволенного и вступить в схватку с судьбой, коль та изволила написать трагичный сценарий, не входящий в собственные планы. Тем, рядом с кем заживали раны прошлого, а новые затягивались на глазах. Тем, кого невозможно было забыть даже если сильно постараться. Как же уместить это отношение в односложный ответ? — Прости, — покачала головой Цяо Лин, понимая, что поставила своим вопросом друга в неловкое положение. — Наверное, это очень личное. Можешь не отвечать.       Лу Гуан вдруг очнулся от собственного потока мыслей и только хотел было сказать, что придумал ответ, как вдруг их перебил неизменно звонкий голос, доносящийся из дверей фотостудии. — Тц, деньги забыл! Хорошо, что тётушка в супермаркете знает меня в лицо и позволила оставить всё на кассе! — он пулей пролетает на второй этаж, чтобы, вероятно, достать последние гроши из копилки и всё продолжает энергично болтать. — Надо будет предложить ей сделать свежих фотографий и проявить их!       Когда же тот спустился вниз и хотел поскорее убежать обратно, его позвал Лу Гуан, заставляя остановиться. — Что такое? Хочешь пойти со мной? — Нет, но… Ты пришёл за наличкой? — Ну да… Никак не могу найти свою карту с самого утра, — неловко почесал затылок тот.       Лу Гуан ели сдержал в себе подступающий смех и кивком указал на грудь Сяоши. — Ещё утром ты гордился тем, что она отлично помещается в нагрудном кармане.              Секундная пауза позволяет услышать шелест занавесок на окнах второго этажа, после чего раздаётся звонкий шлепок ладони о лоб — Сяоши театрально драматизирует. — Вот где же ты был всё это время? — Прямо здесь.       Цяо Лин не выдерживает и первая взрывается заразным смехом, на этот раз поднимаясь с места в желании составить компанию брату, чтобы тому было не так обидно за случившееся. И это работает.       Голоса сиблингов становились всё тише и тише, а вот мысли в голове Лу Гуана наоборот зазвучали громче и ясней. Что он нашёл в Чэн Сяоши? На этот вопрос не существовало правильного ответа. Хотя… Один всё-таки близился к краткой истине: в Чэн Сяоши нечего было искать, ведь самое важное — не потерять его вновь.       В конце концов, Чэн Сяоши всегда являлся сном. Тягучим и долгим, возвращаться к которому хотелось всякий раз, когда глаза смыкались от подступающей дрёмы.