Молочная дочь

      Лес стал другим – тёмным, хвойным, сырым и кончился, будто его обрубили топором.       Начались пустоши, заросшие жёсткой травой, потом пошли камни, облепленные лишайниками. Под ногами захлюпало, появились лужи, бочажки, мелкие озерца.                   Бесконечные холмы под чудовищно огромным равнодушным небом, забранным облаками, редкие кусты, вода, камни – всё стало холодным, словно сквозь грязное серо-голубое стекло. Облака не двигались, трава не колыхалась, весь мир застыл в безветрии как муха в прозрачной смоле. Даже мошкара не жужжала.       Она шла, еле волоча ноги от усталости, то и дело спотыкаясь об какие-то коряги, оступаясь в норы, обрызгивая себя грязью из луж. Седло со стременами пришлось бросить уже через два часа, мешок давил на плечи, сумки путались в ногах.       Упершись в берег озера, она поняла, что дальше не пойдёт. Вообще.       Сбросила сумки на землю, бухнулась на ближайший валун, подпирающий пару чахлых ёлочек, и устало потёрла лицо дрожащими руками, ещё больше размазывая грязь.       И почувствовала, что не одна.       На соседнем камне, подобрав ноги, сидела женщина. Нарядная как кукла, в надвинутой на глаза шапке с бахромой, вышитой куртке с пушистым мехом и длинном платье – всё вышитое цветными нитками, украшенном очёсами, бусинами, косточками и перьями. Лицо её в обрамлении множества длинных красно-белых косичек было неестественно бледным, а губы чёрными - то ли в краске, то ли сами по себе. В худых руках она держала длинную как же богато украшенную трубку.       Женщина медленно повернула голову и ухмыльнулась, показывая чёрные, явно крашеные зубы.             - Ого, живой человек! – Грубым хриплым голосом проговорила она. – Как тебя звать?             - Рута, - язык тоже еле ворочался от усталости.             - Куда идёшь, Рута? – Женщина затянулась так, что из трубки посыпались искры.             - Уже никуда, - Рута закашлялась. – Никуда не иду. Незачем.             - Ой-ёй, - засмеялась женщина, обдавая обеих дымом. – Плохие у тебя мысли, здесь так нельзя.             - Да наплевать уже. Я устала.             Женщин выбила трубку, сунула её в рукав, встала, отряхнулась, загремев украшениями, и протянула Руте руку:             - Я Модгуд. Идём.             Рука оказалась невероятно холодной и твёрдой, а силы у Модгуд было столько, что она сдёрнула Руту с камня как котёнка.             - Какой мешок тебе нужнее? Этот? – Новая знакомая легко закинула выбранный груз на спину и не выпуская руки Руты повела её вдоль воды.             Куда они идут, Рута не просила. Отупение навалилось на неё – такое тяжёлое, что задавило даже много дней грызущую тоску.             Модгуд привела её к врытому холм дому на берегу озера, завела вовнутрь, задавала какие-то вопросы, что-то рассказывала. Половины Рута не слышала и очнулась только тогда, когда ей в руки сунули ложку и миску с чем-то горячим:             - Ешь давай, пока не остыло.             Варево было настолько жирным, что в любое другое время Рута отказалась бы его есть. Сейчас же, чуть отхлебнув обжигающей мутной жижи с ошмётками мяса и какими-то корешками, она поняла, насколько проголодалась и замёрзла. В доме клубилась почти осязаемая темнота, только очаг освещал скорчившуюся у котла увешанную украшениями женщину и грязную измученную девушку с миской в руках.             - Сколько ты не ела? – Поинтересовалась Модгуд.             Шапку она так и не сняла и покосившись на неё краем глаза, Рута была готова поклясться, что видит два тлеющих сквозь бахрому уголька там, где должны быть глаза.             - Не помнишь, стало быть. А откуда идёшь?             - Извини, - тихо ответила Рута. – Не скажу.             - Хорошо, - Модгуд ухмыльнулась и снова закурила. – Не затем тебя спрашиваю, чтобы в душу тебе залезть. Главное, чтобы ты всё помнила. Если что-то начинаешь забывать, говори сразу. Это важно. Вот там, у тебя за спиной, куча шкур. Выбирай любые да ложись.             Не успев отдать гостеприимной хозяйке миску, Рута уже начала засыпать. То ли сытость и тепло вкупе с усталостью разморили, то ли что-то в еду подсыпано – ей стало всё равно. Кто-то ворча стащил в неё сапоги, опрокинул на спину и закидал чем-то тяжёлым.             Утро выдалось холодным. Очаг давно погас, мутный серый свет пробивался под дверь и сквозь подслеповатые оконца, затянутые пузырями.             В животе до сих пор тяжело бродила вчерашняя похлёбка – видимо, Рута объелась. Лёжа под шкурами, она с вялым интересом осмотрелась.             Дом Модгуд был обставлен более чем скромно. Грубо сколоченные стол и пара табуреток, низкий топчан для сна, очаг и пара сундуков. Всё остальное пространство единственной комнаты занимали здоровенный котёл, пяток бочек и развешанное по стенам и потолку невообразимое множество завязанных в пучки трав, кореньев и перьев, тушек мелких животных и птиц, рогов, черепов, коряг и каких-то совсем непонятных вещей. Пахло травой, костром и немного тревожно-сладковатым. Все вещи Руты, включая седло и сбрую, которые она сняла с павшей лошади, но так и не смогла утащить, лежали кучей у входа.             Сама хозяйка нашлась на улице – сидела на здоровенном камне и курила.             - Как спалось? – Прохрипела она, двигаясь и хлопая рукой рядом с собой. – Что видела?             - Ничего, - пробормотала Рута, пристраиваясь рядом.             Модгуд довольно долго молчала, шумно затягиваясь и выдыхая густой пахнущий можжевельником дым.             - Слушай, что говорить буду, - наконец выдала она. – Ты зашла слишком далеко на север. Это, - белая рука с чёрными ногтями махнула в сторону холмов и озера, - место, где живых нет. Дальше только мёртвые. Потому и спрашиваю тебя, куда и откуда идёшь, помнишь ли своё имя. Отдохнёшь денёк и возвращайся. Скотину какую-нибудь приманю, чтоб вывезла к людям. Тебе тут не место.            И снова замолкла, усиленно насасывая трубку. Профиль у ней был тонкий, острый, словно выточенный из кости.             - Да мне нигде не место! – Закричала Рута в её наполовину завешенное чёлкой из бахромы лицо. – Живым до меня дела нет, мёртвые выгоняют! Куда я идти должна? А если сейчас в озеро с камнем на шее прыгну, оно назад выплюнет, да?             Из трубки посыпались искры, из тонких ноздрей повалил дым, чёрные губы скривились.             - Да тут даже повеситься не на чем! – Рявкнула Рута, уткнулась в коленки и бурно разрыдалась.             В сумерках над неподвижной водой все звуки разносились далеко – рыдания, треск трубки, плеск камня, который Модгуд метнула по поверхности озера.             Плесь-плесь-плесь-плесь… девять раз шлёпнул по серой глади камешек, прежде чем утонуть.             Рута рыдала долго. Она не ждала от странной женщины без глаз никакой реакции и немного взяв себя руки даже не удивилась, что та не сдвинулась с места.             - Короче, некуда тебе идти.             - Некуда…             Модгуд сползла с валуна. Набрала в пригоршни воду, заглянула в неё как зеркало и выплеснула перед собой.             - Как в мире живых зима сменяется весной, так я колдую, когда приходит время. Так надо. Так должно быть. Отсюда мне пути нет и что творится на земле и вокруг неё, говорят духи. Один раз перебьюсь без новостей, покамлаю для тебя. Твоя лошадь давно пала, но ты пришла пешком и в своём уме, для такого случая можно пойти против правил. Хочешь ли знать, что делать со своей жизнью?             Ответить было сложно. Рута вспомнила, сколько раз она придумывала себе цель и сколько раз не знала, что делать, когда её старания шли прахом, и снова чуть не разревелась.             - Подумай, время ещё есть, - бросила через плечо Модгуд, уходя в дом. – Можешь пока помогать мне готовиться.             Остаток дня Рута провела всё на том же камне, глядя на воду. Думать не хотелось, слезы кончились, усталость и голод опять перестали её донимать. Когда начали сгущаться сумерки, пришла Модгуд, бесцеремонно растолкала её и увела ужинать. Без аппетита ополовинив котёл всё такой же жирной горячей бурды, она упала спать и снова спала без сновидений.             Оставшееся время они бродили по округе. В небольшой долине дальше по берегу озера, среди покрытых полустёртыми письменами кромлехов готовили место для камлания – таскали туда ветки для костра, ставили котёл. Вечерами Модгуд потрошила связки трав, смешивала их и связывала заново, рылась в сундуках в дальнем углу дома, раскладывала по полу все свои косточки, корешки, веточки странной формы, сортировала их, напряжённо курила, сгребала всё в одну большую кучу и рассыпала снова. К своим пожиткам она Руту не подпускала, но велела ей разобрать сумки, достать самые важные вещи и увязать их в один узелок.       Сны Руте по-прежнему не снились и это заставляло Модгуд неодобрительно качать головой.       Солнце здесь так и не появлялось, смена дня и ночи угадывалась только по сумеркам – они становились то темнее, то светлее. Так Рута насчитала девять дней.       На девятый день Модгуд велела Руте идти на место, сесть у самого высокого столба и ждать.       Когда сумерки начали сгущаться, хозяйка дома у озера вернулась. Совсем другая. Вся в белом и сером, с огромными оленьими рогами на шапке, все также завешивающей половину лица, с опутывающими руки длинными лохмотьями, похожими на выбеленную водой и ветром спутанную пряжу. Она шла неторопливо, стуча двумя длинными костями как трещоткой. Стук этот, сухой и звонкий, казался пугающе громким и гробовой тишине, висевшей над болотами. Дойдя до сваленных в кучу веток, Модгуд подожгла их кресалом, бросила обе кости во взметнувшееся пламя и начала неторопливо ссыпать туда заготовленные заранее травки. Пела, хрипела, подражала птицам и животным, орала на разные голоса, неторопливо плыла вокруг костра, изгибаясь так, словно в её теле не было ни единой кости. Поставила на огонь котелок, лила туда странную жижу из корявых мутных бутылочек, мешала её оленьим рогом. Ходила, била, била, била в бубен всё сильнее, выла и вскрикивала всё громче, а потом страшным голосом цыкнула:                         «Раздевайся!».       Рута вздрогнула, но послушно начала стаскивать с себя одежду.       Модгуд же отбросила бубен, сорвала с себя рогатую шапку и склонилась над котелком, переливая его содержимое в деревянный кубок. Между косами на её затылке поблёскивало что-то гладкое, желтоватое. Хотя костёр горел жарко, голая Рута начала ёжиться, а когда       Модгуд обернулась, то и вовсе застыла.       Сползала сухая кожа со лба, скользили косы по полированным исписанным рунами костям, а в пустых глазницах горели два настоящих угля. Как чиста и спокойна была нижняя половина лица, так и суха и мертва верхняя.       Недрогнувшей рукой Модгуд вынула оба свои «глаза», бросила в кубок и протянула Руте: «Пей!». Та приняла кубок из ледяных рук не живой и не мёртвой колдуньи и опрокинула его в себя весь.       Страха не было. Пожалуй, больше удивления. Куда Модгуд её повела, Рута уже не понимала. Наконец, под босыми ногами появился мох, а всё тот же грубый голос приказал:       «Иди!».       И она шла вперёд, пока непрочный ковёр из корней не провалился под нею и вода не накрыла её с головой.       Сквозь зелёную пелену навстречу вышла лошадь. Та самая, которая пала в болотах. Без одного уха и с уже оголившимися костями затылка. Рута взобралась на неё и поехала в темноту.       Сначала она увидела людей, которых не знала. Безликие фигуры, похожие на обтёсанных до неузнаваемости временем каменных болванов, стояли поодиночке и группами поодаль, утопая в иле. Лошадь поднимала копытами муть, захлёстывающую их по пояс, а то и по голову, но они не шевелились.       Дальше появились те, кого она с трудом могла вспомнить. У этих людей тоже не было лиц, но память что-то неуверенно шептала. Две фигуры тронулись с места и пошли следом, почти полностью скрытые клубящимся шлейфом. Рута почувствовала их неприятные острые взгляды. Люди стали оборачиваться, взглядов стало больше, двое продолжали следовать за нею.       Чем дальше она ехала, тем больше узнавала кого-то в этих безликих фигурах. Люди, что били её за то, что она воровала еду, била их детей, говорила им гадости. Неважно, что воровство было от голода, драки от обиды, а гадости от бессилия, ведь Рута, маленькая и чахлая, не могла дать сдачи. Все смотрели. Молча. С неприязнью.       Вот те, кого она уже могла знать по именам. Эти не просто смотрели - указывали пальцами.       Двое, что шли следом, не отставали. Источали раздражение. Мать спуталась неизвестно с кем. Испортила кровь. Как теперь доказать, что остались наследники, если кожа как свиная шкура, а волосы как плохо белёная пакля? Красить волосы, белить лицо, пить уксус, иначе никто не поверит. Учить покорности – словом и розгой. Стыд, стыд, нагуляла, куда девать это червивое яблоко, куда, куда, кому сбыть, кто возьмёт? Всё больше указующих рук, всё больше безжалостных взглядов и слов.       Рута оглянулась и узнала тех двоих. Люди, которые хотели её воспитать – нужной, важной, удобной, полезной. Больше она и не нужна никому. Не затыкает клубящийся ил их, они говорят и смотрят – без глаз и ртов.       За их спинами, двигалась ещё фигура. Почти бесформенная, похожая на утопленника, за которого уже принялись рыбы и раки.       Уже трое.       Страх противными липкими пальцами трогал спину и плечи. И чем дальше, тем чаще.       Злые обидные слова всё громче, прикосновения всё настойчивее.       Зелёная пустота стремительно наполнялась людьми и шумом, лошадь шла по узкой тропинке между колышущимися толпами.       Стали появляться и другие. Такие же – от совсем чужих до смутно узнаваемых. Люди, которые давали кусок хлеба, рубашки, из которых выросли их дети, безделушки, грош-другой из кошелька. Эти не показывали на Руту, они показывали дорогу.       Больше и больше слов сожаления и ободрения, больше смотрящих в сторону.       Страх никуда не девался и липкие ладони шлёпали по вздрагивающей голой спине.             Трое не отставали.       Один из безликих хлопнул лошадь по морде и повёл за собой. Шум притих, трое померкли.       А потом то ли голос, то ли яркая вспышка – оглушило, ослепило, разметало троицу в пыль, сделало воду непроглядной, продёрнуло острой болью через всё тело: она в чём провинилась, её за что?       Тогда Рута не выдержала, начала кричать и захлебнулась.       Криком раздирало лёгкие, рыдания выворачивали, изо рта лилась вода с тиной.       Женщина, что обтирала её дрожащее скрюченное тело, дала ей грудь.       Молоко было горьким как полынь, запахи вокруг резкими, а темнота чистой.       Рута села. Резко, словно и не спала.       Травы над головой шуршали и сыпали шелуху. Пахло полынью и мертвечиной.       Мертвечиной.       Прямо на шкуре, заменявшей одеяло, лежала чистая рубаха – её, привезённая в одной из сумок. На вороте изнутри еле заметной бледно-серой нитью была вышита незнакомая руна. Рута кое-как оделась и поплелась наружу. На губах стоял горький прикус. Всё вокруг было пугающе чётким, однообразная прежде пустошь словно взорвалась всеми оттенками серого, голубого, зелёного и синего. Даже чёрные стены дома сделались пёстрыми от чёрного, рыжего и коричневого. На голых прежде камнях зеленела трава, сияли мелкие цветочки, робко алели неизвестные Руте ягоды, что-то пушилось, колосилось, тянулось из неприветливой каменистой почвы.       Со стороны холмов доносился ритмичный стук.       Модгуд ходила вокруг кучи камней, била в бубен и монотонно что-то напевала. Таких куч было много, почти на каждой сидел здоровенный ворон. Под ногами сновали мелкие суслики. К ногам Руты подошла большая лисица. Серая, в белых клочьях, явно линяющая.       Понюхала сапоги, отошла недалеко и села, глядя на Модгуд.       Только сейчас Рута поняла, что до сегодняшнего дня не видела не единой живой твари.       Модгуд опустила бубен, оглянулась и оскалилась, приподняв край надвинутой шапки. На Руту уставился бездонный глаз – сплошь чёрный как у птицы.       Суслики порскнули в траву, вороны снялись со своих насестов и канули в небо, лисица неторопливо удалилась, оставив клок белого пуха.       - Что снилось? – Спросила Модгуд, гладя пальцами потёртую кожу бубна.       - Ничего.       - Беда с тобой – Она ухмыльнулась. – Что?       - Это…, - Рута замялась.       - Глаза, что ли? – Модгуд снова показала чёрные зубы. – Сносилась я, состарилась. Всё равно меняться надо было. – Она махнула колотушкой в сторону.       Одни туры были относительно свежими, другие почти исчезли в траве или вросли в землю. Много, слишком много. Все не сосчитать.       - Давно я тут, - Хмыкнула Модгуд. – Ну, пойдём. Разговор есть.       В котелке кипело что-то новое. Пахло по-другому, корешки из варева торчали незнакомые. Модгуд поручила Руте разделать кусок резко пахнущего тёмного мяса, а сама долго чем-то выразительно звенела в припасах. Шапку она наконец-то сняла, затянула все свои косы серым платком и стала выглядеть живой. Почти. Лицо её оставалось белым, а на уровне глаз его пересекала широкая чёрная полоса.       Накрытый стол выглядел не особенно аппетитно, но живописно. Модгуд торжественно поставила на стол найденную в сундуке бутылку, в содержимом которой смутно виднелись подозрительно знакомые очертания.       - Змея, - гордо сообщила Модгуд. – Самое то к хаукарлю.       Рута с ужасом уставилась на бутылку, потом перевела взгляд на мясо.       - К чему?       - Это рыба такая, вяленая. Акула называется. Живёт сотни лет, плавает из мира живых в мир мёртвых. Самое то нам на стол.       - Её точно можно есть? – Рута подозрительно понюхала свои руки и скривилась.       - Ты тут помереть сто раз должна была, - разворчалась Модгуд. – Чего на еду косишься?       - Верно, - пробормотала Рута.       Модгуд налила в кубки по напёрстку из бутылки, долила обычной воды из кувшина.       - Давай выпьем. Только ничего не нюхай и заранее не пробуй! – Повысила голос она, видя, что Рута осторожно подносит кубок к лицу. – Пей залпом и сразу закусывай!       Хватив весь кубок разом, Рута тут же поняла, почему содержимое маленькой бутылочки разливалось напёрстками, а закусывать велено было быстро.       Модгуд, опорожнившая свой кубок, наблюдала за её корчами, подперев кулаком татуированный подбородок. В неподвижных вороньих глазах отражался огонь расставленных по дому плошек.       - Решила, куда пойдёшь теперь?       - Нет, - сквозь кашель простонала Рута, мотая головой.       - А тут остаться хочешь?       - Ох… не знаю.       - Уже хорошо. Вижу за тобой злую силу. Хорошее было проклятие, крепкое. Мало кто так проклинать умеет. Снято оно тоже мощно. Такой узел разрубить можно только большой силой. Следы на тебе остались как грубой верёвки остаются.       Рута вся обратилась в слух, изредка покашливая в кулак.       - Когда гнилой зуб вырывают, остаётся дыра. Так и с проклятьями. Сорвали его с тебя, а дыра осталась. И в эту дыру стало засасывать всё, что вокруг тебя творилось, и плохое, и хорошее. Душа мечется, места ты найти себе не можешь, все силы, что вокруг были, в кашу смешались. Привыкла жить плохо, а как вообще жить, не знаешь. Потому я камлать стала, чтоб помочь. Слабовато получилось, но тебе явно лучше.       Грубый хриплый голос Модгуд тянулся как смола, лился спокойным медленным потоком.       - А ещё вижу, что на тебя немного защиты накинули. Это сделал не колдун, зато правильными словами. Хорошая защита, несильная, но добротная, здесь работает как надо. Если хочешь, останься со мной ещё, научу кое-чему полезному.       За спиной Модгуд, в непроглядной темноте, Рута отчётливо увидела завешенную пучками трав стену. Каждую травинку, каждую щепочку. Вот висит бубен и на его коже видна каждая ссадина, оставленная колотушкой. Вот замок на сундуке, покрытый патиной.       Паутина в углах под потолком. И ветер свистит в траве там, где недавно лежала тишина. И вода веками лижет камни, делая их гладкими как яйцо, из которого весь мир вышел. И облака клубятся в равнодушном небе. И парит над всем этим ворон, а в тёмных водах, там, где никогда нет света, медленно плывёт огромная рыбина, и оба они питаются мертвечиной, потому живут там, где никто больше жить не может…       - Хочешь? – Хрипит над ухом. – Беды твои никуда не денутся, но донимать перестанут.       Рута вздрогнула, словно её толкнули. Стол под её локтями задрожал. По выскобленным доскам заплясали крошки хлеба, мелкая травяная труха, шерстинки. По воде в кубках пошла рябь.       - Да, - твёрдо сказала она, глядя в немигающие вороньи глаза.       Весь мусор со столешницы вместе с водой из кубков взвился в воздух и неподвижно повис между ними.       Модгуд засмеялась во весь рот, сверкая острыми чёрными зубами.       - Хорошо, - отсмеявшись сказала она. – Грех такую как ты отпускать без подарка.       Мешки были увязаны, одежда починена, даже сапоги почищены.       Рута толкнула дверь, вышла и прищурилась. Вечные полусумерки с некоторых пор казались ей слишком яркими.       Дальний берег озера пропал. Ни туман, ни волны не скрывали его – только бесконечное водное зеркало, отражающее низкие медленно ползущие облака.       Своим новым зрением, обострившимся после той памятной ночи, берега Рута так и не увидела.       - Что видишь? – Проскрежетал за её спиной.       - Ничего, - Рута обернулась. – Здесь же озеро было.       Модгуд засмеялась своим обычным каркающим смехом.       - То есть, что здесь ветер появился, тебя не удивляет?       - Ветер здесь давно. С тех пор, как я дала согласие.       - И ты не сказала? – Полный рот чёрных зубов словно растянулся от уха до уха.       - Я думала, ты тоже видишь, - Рута пожала плечами.       Модгуд хмыкнула.       На берегу стоял огромный олень и неторопливо пил воду.       - Коня вот тебе призвала. До людей довезёт, дальше сама решишь.       - Спасибо, - тихо ответила Рута.       Олень покорно позволил взвалить на себя все сумки и погладить себя по мягкому шерстяному носу.       Рута обернулась и обняла Модгуд, зарылась в её шитую куртку, чувствуя, как косточки и бусины впиваются в лицо. Модгуд вздрогнула как от толчка, а потом осторожно обняла её в ответ.       - Хорошо, что я пришла сюда, - тихо проговорила Рута.       - Ну будет, будет тебе, - Модгуд мягко отстранила её и криво улыбнулась. – Нельзя оставаться живым в землях мёртвых. Но можно в гости заходить. Если невмоготу станет или вдруг соскучишься, я всегда тут. Зря тебе молока своего дала, что ли?       Рута двинулась на юг, прыгая с кочки на кочку. Олень неторопливо шлёпал по лужам следом. Модгуд стояла и смотрела на них, пока не потеряла из виду окончательно. Потом вернулась к дому, взобралась на свой камень, достала из рукава трубку и шумно раскурила её. Где-то очень далеко от берега из воды выпрыгнула и тяжело бухнулась обратно огромная рыбина – невыносимо ярко-серая на фоне тёмно-серого неба и ослепительно светло-серой воды.       Много туров выросло в долине. Озеро разрослось и стало подмывать их. Модгуд строила новые, всё дальше от берега.       Однажды с юга, со стороны болот пришла седая женщина. Вся иссечённая морщинами, с руками, похожими на выброшенные морем деревья. Волосы её были белыми как пакля, которую годами трепали морская вода и ветер, кожа тёмной как моряков, что неделями не видели суши, а глаза жёлтыми как у кошки.       - Откуда идёшь? – Спросила её Модгуд, дымя трубкой.       - Теперь неважно, - ответила женщина.       - Куда идёшь?       - Никуда. Я уже дома.       Модгуд сползла с камня и они обнялись.       - Здравствуй, дочь.       - Здравствуй, мать.       Снова горели плошки, снова стояла на столе бутылка с какой-то дрянью и лежали на скоблёных досках грубый хлеб и мясо рыбы, что видит мёртвых чаще чем живых. Сыпались на трапезу травяная шелуха, шерсть и мелкая чешуя. Пахло полынью и мертвечиной.             Дрожали в воздухе крошки и капли, отражалось пламя в кошачьих глазах, тлели угольки в глазницах в обрамлении отслаивающейся кожи.       - Зачем ты здесь?       - Устала. Насовсем пришла. Ты споёшь мне песню? Как тогда?       - Которую?       - Про волка. Я запомнила её. Когда плохо было, всегда повторяла.       - Эту? Давай спою.       Я волк, я большой волк, я серый волк, я всех съем, я сильней медведя…       Стучит бубен, кричат два голоса – хриплый грубый и тонкий молодой. Горит костёр, дымят в нём травы, перья и кости. Лижет вода кучи камней под огромным равнодушным небом, плещет огромная рыба в водах, что черпает ладонями сама смерть.       Идут по замшелым камням женщина с оленьими рогами и красными косами и смуглая девочка в длинной не по размеру рубахе. Вода, серая как полированная сталь, хватает их за ноги.       В тусклом свете неживых и немертвых сумерек Модгуд закончила складывать новый тур. Времени ушло много, в этот раз – впервые – их было два.

Лес стал другим – тёмным, хвойным, сырым и кончился, будто его обрубили топором. Начались пустоши, заросшие жёсткой травой, потом пошли камни, облепленные лишайниками. Под ногами захлюпало, появились лужи, бочажки, мелкие озерца. Бесконечные холмы под чудовищно огромным равнодушным небом, забранным облаками, редкие кусты, вода, камни – всё стало холодным, словно сквозь грязное серо-голубое стекло. Облака не двигались, трава не колыхалась, весь мир застыл в безветрии как муха в прозрачной смоле. Даже мошкара не жужжала.

Она шла, еле волоча ноги от усталости, то и дело спотыкаясь об какие-то коряги, оступаясь в норы, обрызгивая себя грязью из луж. Седло со стременами пришлось бросить уже через два часа, мешок давил на плечи, сумки путались в ногах. Уперевшись в берег озера, она поняла, что дальше не пойдёт. Вообще. Сбросила сумки на землю, бухнулась на ближайший валун, подпирающий пару чахлых ёлочек, и устало потёрла лицо дрожащими руками, ещё больше размазывая грязь. И почувствовала, что не одна. На соседнем камне, подобрав ноги, сидела женщина. Нарядная как кукла, в надвинутой на глаза шапке с бахромой, вышитой куртке с пушистым мехом и длинном платье – всё вышитое цветными нитками, украшенном очёсами, бусинами, косточками и перьями. Лицо её в обрамлении множества длинных красно-белых косичек было неестественно бледным, а губы чёрными - то ли в краске, то ли сами по себе. В худых руках она держала длинную как же богато украшенную трубку. Женщина медленно повернула голову и ухмыльнулась, показывая чёрные, явно крашеные зубы.             - Ого, живой человек! – Грубым хриплым голосом проговорила она. – Как тебя звать?             - Рута, - язык тоже еле ворочался от усталости.             - Куда идёшь, Рута? – Женщина затянулась так, что из трубки посыпались искры.             - Уже никуда, - Рута закашлялась. – Никуда не иду. Незачем.             - Ой-ёй, - засмеялась женщина, обдавая обеих дымом. – Плохие у тебя мысли, здесь так нельзя.             - Да наплевать уже. Я устала.             Женщин выбила трубку, сунула её в рукав, встала, отряхнулась, загремев украшениями, и протянула Руте руку:             - Я Модгуд. Идём.             Рука оказалась невероятно холодной и твёрдой, а силы у Модгуд было столько, что она сдёрнула Руту с камня как котёнка.             - Какой мешок тебе нужнее? Этот? – Новая знакомая легко закинула выбранный груз на спину и не выпуская руки Руты повела её вдоль воды.             Куда они идут, Рута не просила. Отупение навалилось на неё – такое тяжёлое, что задавило даже много дней грызущую тоску.             Модгуд привела её к врытому холм дому на берегу озера, завела вовнутрь, задавала какие-то вопросы, что-то рассказывала. Половины Рута не слышала и очнулась только тогда, когда ей в руки сунули ложку и миску с чем-то горячим:             - Ешь давай, пока не остыло.             Варево было настолько жирным, что в любое другое время Рута отказалась бы его есть. Сейчас же, чуть отхлебнув обжигающей мутной жижи с ошмётками мяса и какими-то корешками, она поняла, насколько проголодалась и замёрзла. В доме клубилась почти осязаемая темнота, только очаг освещал скорчившуюся у котла увешанную украшениями женщину и грязную измученную девушку с миской в руках.             - Сколько ты не ела? – Поинтересовалась Модгуд.             Шапку она так и не сняла и покосившись на неё краем глаза, Рута была готова поклясться, что видит два тлеющих сквозь бахрому уголька там, где должны быть глаза.             - Не помнишь, стало быть. А откуда идёшь?             - Извини, - тихо ответила Рута. – Не скажу.             - Хорошо, - Модгуд ухмыльнулась и снова закурила. – Не затем тебя спрашиваю, чтобы в душу тебе залезть. Главное, чтобы ты всё помнила. Если что-то начинаешь забывать, говори сразу. Это важно. Вот там, у тебя за спиной, куча шкур. Выбирай любые да ложись.             Не успев отдать гостеприимной хозяйке миску, Рута уже начала засыпать. То ли сытость и тепло вкупе с усталостью разморили, то ли что-то в еду подсыпано – ей стало всё равно. Кто-то ворча стащил в неё сапоги, опрокинул на спину и закидал чем-то тяжёлым.             Утро выдалось холодным. Очаг давно погас, мутный серый свет пробивался под дверь и сквозь подслеповатые оконца, затянутые пузырями.             В животе до сих пор тяжело бродила вчерашняя похлёбка – видимо, Рута объелась. Лёжа под шкурами, она с вялым интересом осмотрелась.             Дом Модгуд был обставлен более чем скромно. Грубо сколоченные стол и пара табуреток, низкий топчан для сна, очаг и пара сундуков. Всё остальное пространство единственной комнаты занимали здоровенный котёл, пяток бочек и развешанное по стенам и потолку невообразимое множество завязанных в пучки трав, кореньев и перьев, тушек мелких животных и птиц, рогов, черепов, коряг и каких-то совсем непонятных вещей. Пахло травой, костром и немного тревожно-сладковатым. Все вещи Руты, включая седло и сбрую, которые она сняла с павшей лошади, но так и не смогла утащить, лежали кучей у входа.             Сама хозяйка нашлась на улице – сидела на здоровенном камне и курила.             - Как спалось? – Прохрипела она, двигаясь и хлопая рукой рядом с собой. – Что видела?             - Ничего, - пробормотала Рута, пристраиваясь рядом.             Модгуд довольно долго молчала, шумно затягиваясь и выдыхая густой пахнущий можжевельником дым.             - Слушай, что говорить буду, - наконец выдала она. – Ты зашла слишком далеко на север. Это, - белая рука с чёрными ногтями махнула в сторону холмов и озера, - место, где живых нет. Дальше только мёртвые. Потому и спрашиваю тебя, куда и откуда идёшь, помнишь ли своё имя. Отдохнёшь денёк и возвращайся. Скотину какую-нибудь приманю, чтоб вывезла к людям. Тебе тут не место.            И снова замолкла, усиленно насасывая трубку. Профиль у ней был тонкий, острый, словно выточенный из кости.             - Да мне нигде не место! – Закричала Рута в её наполовину завешенное чёлкой из бахромы лицо. – Живым до меня дела нет, мёртвые выгоняют! Куда я идти должна? А если сейчас в озеро с камнем на шее прыгну, оно назад выплюнет, да?             Из трубки посыпались искры, из тонких ноздрей повалил дым, чёрные губы скривились.             - Да тут даже повеситься не на чем! – Рявкнула Рута, уткнулась в коленки и бурно разрыдалась.             В сумерках над неподвижной водой все звуки разносились далеко – рыдания, треск трубки, плеск камня, который Модгуд метнула по поверхности озера.             Плесь-плесь-плесь-плесь… девять раз шлёпнул по серой глади камешек, прежде чем утонуть.             Рута рыдала долго. Она не ждала от странной женщины без глаз никакой реакции и немного взяв себя руки даже не удивилась, что та не сдвинулась с места.             - Короче, некуда тебе идти.             - Некуда…             Модгуд сползла с валуна. Набрала в пригоршни воду, заглянула в неё как зеркало и выплеснула перед собой.             - Как в мире живых зима сменяется весной, так я колдую, когда приходит время. Так надо. Так должно быть. Отсюда мне пути нет и что творится на земле и вокруг неё, говорят духи. Один раз перебьюсь без новостей, покамлаю для тебя. Твоя лошадь давно пала, но ты пришла пешком и в своём уме, для такого случая можно пойти против правил. Хочешь ли знать, что делать со своей жизнью?             Ответить было сложно. Рута вспомнила, сколько раз она придумывала себе цель и сколько раз не знала, что делать, когда её старания шли прахом, и снова чуть не разревелась.             - Подумай, время ещё есть, - бросила через плечо Модгуд, уходя в дом. – Можешь пока помогать мне готовиться.             Остаток дня Рута провела всё на том же камне, глядя на воду. Думать не хотелось, слезы кончились, усталость и голод опять перестали её донимать. Когда начали сгущаться сумерки, пришла Модгуд, бесцеремонно растолкала её и увела ужинать. Без аппетита ополовинив котёл всё такой же жирной горячей бурды, она упала спать и снова спала без сновидений.             Оставшееся время они бродили по округе. В небольшой долине дальше по берегу озера, среди покрытых полустёртыми письменами кромлехов готовили место для камлания – таскали туда ветки для костра, ставили котёл. Вечерами Модгуд потрошила связки трав, смешивала их и связывала заново, рылась в сундуках в дальнем углу дома, раскладывала по полу все свои косточки, корешки, веточки странной формы, сортировала их, напряжённо курила, сгребала всё в одну большую кучу и рассыпала снова. К своим пожиткам она Руту не подпускала, но велела ей разобрать сумки, достать самые важные вещи и увязать их в один узелок. Сны Руте по-прежнему не снились и это заставляло Модгуд неодобрительно качать головой. Солнце здесь так и не появлялось, смена дня и ночи угадывалась только по сумеркам – они становились то темнее, то светлее. Так Рута насчитала девять дней. На девятый день Модгуд велела Руте идти на место, сесть у самого высокого столба и ждать. Когда сумерки начали сгущаться, хозяйка дома у озера вернулась. Совсем другая. Вся в белом и сером, с огромными оленьими рогами на шапке, все также завешивающей половину лица, с опутывающими руки длинными лохмотьями, похожими на выбеленную водой и ветром спутанную пряжу. Она шла неторопливо, стуча двумя длинными костями как трещоткой. Стук этот, сухой и звонкий, казался пугающе громким и гробовой тишине, висевшей над болотами. Дойдя до сваленных в кучу веток, Модгуд подожгла их кресалом, бросила обе кости во взметнувшееся пламя и начала неторопливо ссыпать туда заготовленные заранее травки. Пела, хрипела, подражала птицам и животным, орала на разные голоса, неторопливо плыла вокруг костра, изгибаясь так, словно в её теле не было ни единой кости. Поставила на огонь котелок, лила туда странную жижу из корявых мутных бутылочек, мешала её оленьим рогом. Ходила, била, била, била в бубен всё сильнее, выла и вскрикивала всё громче, а потом страшным голосом цыкнула: «Раздевайся!». Рута вздрогнула, но послушно начала стаскивать с себя одежду. Модгуд же отбросила бубен, сорвала с себя рогатую шапку и склонилась над котелком, переливая его содержимое в деревянный кубок. Между косами на её затылке поблёскивало что-то гладкое, желтоватое. Хотя костёр горел жарко, голая Рута начала ёжиться, а когда Модгуд обернулась, то и вовсе застыла. Сползала сухая кожа со лба, скользили косы по полированным исписанным рунами костям, а в пустых глазницах горели два настоящих угля. Как чиста и спокойна была нижняя половина лица, так и суха и мертва верхняя. Недрогнувшей рукой Модгуд вынула оба свои «глаза», бросила в кубок и протянула Руте: «Пей!». Та приняла кубок из ледяных рук не живой и не мёртвой колдуньи и опрокинула его в себя весь. Страха не было. Пожалуй, больше удивления. Куда Модгуд её повела, Рута уже не понимала. Наконец, под босыми ногами появился мох, а всё тот же грубый голос приказал: «Иди!». И она шла вперёд, пока непрочный ковёр из корней не провалился под нею и вода не накрыла её с головой. Сквозь зелёную пелену навстречу вышла лошадь. Та самая, которая пала в болотах. Без одного уха и с уже оголившимися костями затылка. Рута взобралась на неё и поехала в темноту. Сначала она увидела людей, которых не знала. Безликие фигуры, похожие на обтёсанных до неузнаваемости временем каменных болванов, стояли поодиночке и группами поодаль, утопая в иле. Лошадь поднимала копытами муть, захлёстывающую их по пояс, а то и по голову, но они не шевелились. Дальше появились те, кого она с трудом могла вспомнить. У этих людей тоже не было лиц, но память что-то неуверенно шептала. Две фигуры тронулись с места и пошли следом, почти полностью скрытые клубящимся шлейфом. Рута почувствовала их неприятные острые взгляды. Люди стали оборачиваться, взглядов стало больше, двое продолжали следовать за нею. Чем дальше она ехала, тем больше узнавала кого-то в этих безликих фигурах. Люди, что били её за то, что она воровала еду, била их детей, говорила им гадости. Неважно, что воровство было от голода, драки от обиды, а гадости от бессилия, ведь Рута, маленькая и чахлая, не могла дать сдачи. Все смотрели. Молча. С неприязнью. Вот те, кого она уже могла знать по именам. Эти не просто смотрели - указывали пальцами. Двое, что шли следом, не отставали. Источали раздражение. Мать спуталась неизвестно с кем. Испортила кровь. Как теперь доказать, что остались наследники, если кожа как свиная шкура, а волосы как плохо белёная пакля? Красить волосы, белить лицо, пить уксус, иначе никто не поверит. Учить покорности – словом и розгой. Стыд, стыд, нагуляла, куда девать это червивое яблоко, куда, куда, кому сбыть, кто возьмёт? Всё больше указующих рук, всё больше безжалостных взглядов и слов. Рута оглянулась и узнала тех двоих. Люди, которые хотели её воспитать – нужной, важной, удобной, полезной. Больше она и не нужна никому. Не затыкает клубящийся ил их, они говорят и смотрят – без глаз и ртов. За их спинами, двигалась ещё фигура. Почти бесформенная, похожая на утопленника, за которого уже принялись рыбы и раки. Уже трое. Страх противными липкими пальцами трогал спину и плечи. И чем дальше, тем чаще. Злые обидные слова всё громче, прикосновения всё настойчивее. Зелёная пустота стремительно наполнялась людьми и шумом, лошадь шла по узкой тропинке между колышущимися толпами. Стали появляться и другие. Такие же – от совсем чужих до смутно узнаваемых. Люди, которые давали кусок хлеба, рубашки, из которых выросли их дети, безделушки, грош-другой из кошелька. Эти не показывали на Руту, они показывали дорогу. Больше и больше слов сожаления и ободрения, больше смотрящих в сторону. Страх никуда не девался и липкие ладони шлёпали по вздрагивающей голой спине. Трое не отставали. Один из безликих хлопнул лошадь по морде и повёл за собой. Шум притих, трое померкли. А потом то ли голос, то ли яркая вспышка – оглушило, ослепило, разметало троицу в пыль, сделало воду непроглядной, продёрнуло острой болью через всё тело: она в чём провинилась, её за что? Тогда Рута не выдержала, начала кричать и захлебнулась. Криком раздирало лёгкие, рыдания выворачивали, изо рта лилась вода с тиной. Женщина, что обтирала её дрожащее скрюченное тело, дала ей грудь. Молоко было горьким как полынь, запахи вокруг резкими, а темнота чистой. Рута села. Резко, словно и не спала. Травы над головой шуршали и сыпали шелуху. Пахло полынью и мертвечиной. Мертвечиной. Прямо на шкуре, заменявшей одеяло, лежала чистая рубаха – её, привезённая в одной из сумок. На вороте изнутри еле заметной бледно-серой нитью была вышита незнакомая руна. Рута кое-как оделась и поплелась наружу. На губах стоял горький прикус. Всё вокруг было пугающе чётким, однообразная прежде пустошь словно взорвалась всеми оттенками серого, голубого, зелёного и синего. Даже чёрные стены дома сделались пёстрыми от чёрного, рыжего и коричневого. На голых прежде камнях зеленела трава, сияли мелкие цветочки, робко алели неизвестные Руте ягоды, что-то пушилось, колосилось, тянулось из неприветливой каменистой почвы. Со стороны холмов доносился ритмичный стук. Модгуд ходила вокруг кучи камней, била в бубен и монотонно что-то напевала. Таких куч было много, почти на каждой сидел здоровенный ворон. Под ногами сновали мелкие суслики. К ногам Руты подошла большая лисица. Серая, в белых клочьях, явно линяющая. Понюхала сапоги, отошла недалеко и села, глядя на Модгуд. Только сейчас Рута поняла, что до сегодняшнего дня не видела не единой живой твари. Модгуд опустила бубен, оглянулась и оскалилась, приподняв край надвинутой шапки. На Руту уставился бездонный глаз – сплошь чёрный как у птицы. Суслики порскнули в траву, вороны снялись со своих насестов и канули в небо, лисица неторопливо удалилась, оставив клок белого пуха. - Что снилось? – Спросила Модгуд, гладя пальцами потёртую кожу бубна. - Ничего. - Беда с тобой – Она ухмыльнулась. – Что? - Это…, - Рута замялась. - Глаза, что ли? – Модгуд снова показала чёрные зубы. – Сносилась я, состарилась. Всё равно меняться надо было. – Она махнула колотушкой в сторону. Одни туры были относительно свежими, другие почти исчезли в траве или вросли в землю. Много, слишком много. Все не сосчитать. - Давно я тут, - Хмыкнула Модгуд. – Ну, пойдём. Разговор есть. В котелке кипело что-то новое. Пахло по-другому, корешки из варева торчали незнакомые. Модгуд поручила Руте разделать кусок резко пахнущего тёмного мяса, а сама долго чем-то выразительно звенела в припасах. Шапку она наконец-то сняла, затянула все свои косы серым платком и стала выглядеть живой. Почти. Лицо её оставалось белым, а на уровне глаз его пересекала широкая чёрная полоса. Накрытый стол выглядел не особенно аппетитно, но живописно. Модгуд торжественно поставила на стол найденную в сундуке бутылку, в содержимом которой смутно виднелись подозрительно знакомые очертания. - Змея, - гордо сообщила Модгуд. – Самое то к хаукарлю. Рута с ужасом уставилась на бутылку, потом перевела взгляд на мясо. - К чему? - Это рыба такая, вяленая. Акула называется. Живёт сотни лет, плавает из мира живых в мир мёртвых. Самое то нам на стол. - Её точно можно есть? – Рута подозрительно понюхала свои руки и скривилась. - Ты тут помереть сто раз должна была, - разворчалась Модгуд. – Чего на еду косишься? - Верно, - пробормотала Рута. Модгуд налила в кубки по напёрстку из бутылки, долила обычной воды из кувшина. - Давай выпьем. Только ничего не нюхай и заранее не пробуй! – Повысила голос она, видя, что Рута осторожно подносит кубок к лицу. – Пей залпом и сразу закусывай! Хватив весь кубок разом, Рута тут же поняла, почему содержимое маленькой бутылочки разливалось напёрстками, а закусывать велено было быстро. Модгуд, опорожнившая свой кубок, наблюдала за её корчами, подперев кулаком татуированный подбородок. В неподвижных вороньих глазах отражался огонь расставленных по дому плошек. - Решила, куда пойдёшь теперь? - Нет, - сквозь кашель простонала Рута, мотая головой. - А тут остаться хочешь? - Ох… не знаю. - Уже хорошо. Вижу за тобой злую силу. Хорошее было проклятие, крепкое. Мало кто так проклинать умеет. Снято оно тоже мощно. Такой узел разрубить можно только большой силой. Следы на тебе остались как грубой верёвки остаются. Рута вся обратилась в слух, изредка покашливая в кулак. - Когда гнилой зуб вырывают, остаётся дыра. Так и с проклятьями. Сорвали его с тебя, а дыра осталась. И в эту дыру стало засасывать всё, что вокруг тебя творилось, и плохое, и хорошее. Душа мечется, места ты найти себе не можешь, все силы, что вокруг были, в кашу смешались. Привыкла жить плохо, а как вообще жить, не знаешь. Потому я камлать стала, чтоб помочь. Слабовато получилось, но тебе явно лучше. Грубый хриплый голос Модгуд тянулся как смола, лился спокойным медленным потоком. - А ещё вижу, что на тебя немного защиты накинули. Это сделал не колдун, зато правильными словами. Хорошая защита, несильная, но добротная, здесь работает как надо. Если хочешь, останься со мной ещё, научу кое-чему полезному. За спиной Модгуд, в непроглядной темноте, Рута отчётливо увидела завешенную пучками трав стену. Каждую травинку, каждую щепочку. Вот висит бубен и на его коже видна каждая ссадина, оставленная колотушкой. Вот замок на сундуке, покрытый патиной. Паутина в углах под потолком. И ветер свистит в траве там, где недавно лежала тишина. И вода веками лижет камни, делая их гладкими как яйцо, из которого весь мир вышел. И облака клубятся в равнодушном небе. И парит над всем этим ворон, а в тёмных водах, там, где никогда нет света, медленно плывёт огромная рыбина, и оба они питаются мертвечиной, потому живут там, где никто больше жить не может… - Хочешь? – Хрипит над ухом. – Беды твои никуда не денутся, но донимать перестанут. Рута вздрогнула, словно её толкнули. Стол под её локтями задрожал. По выскобленным доскам заплясали крошки хлеба, мелкая травяная труха, шерстинки. По воде в кубках пошла рябь. - Да, - твёрдо сказала она, глядя в немигающие вороньи глаза. Весь мусор со столешницы вместе с водой из кубков взвился в воздух и неподвижно повис между ними. Модгуд засмеялась во весь рот, сверкая острыми чёрными зубами. - Хорошо, - отсмеявшись сказала она. – Грех такую как ты отпускать без подарка. Мешки были увязаны, одежда починена, даже сапоги почищены. Рута толкнула дверь, вышла и прищурилась. Вечные полусумерки с некоторых пор казались ей слишком яркими. Дальний берег озера пропал. Ни туман, ни волны не скрывали его – только бесконечное водное зеркало, отражающее низкие медленно ползущие облака. Своим новым зрением, обострившимся после той памятной ночи, берега Рута так и не увидела. - Что видишь? – Проскрежетал за её спиной. - Ничего, - Рута обернулась. – Здесь же озеро было. Модгуд засмеялась своим обычным каркающим смехом. - То есть, что здесь ветер появился, тебя не удивляет? - Ветер здесь давно. С тех пор, как я дала согласие. - И ты не сказала? – Полный рот чёрных зубов словно растянулся от уха до уха. - Я думала, ты тоже видишь, - Рута пожала плечами. Модгуд хмыкнула. На берегу стоял огромный олень и неторопливо пил воду. - Коня вот тебе призвала. До людей довезёт, дальше сама решишь. - Спасибо, - тихо ответила Рута. Олень покорно позволил взвалить на себя все сумки и погладить себя по мягкому шерстяному носу. Рута обернулась и обняла Модгуд, зарылась в её шитую куртку, чувствуя, как косточки и бусины впиваются в лицо. Модгуд вздрогнула как от толчка, а потом осторожно обняла её в ответ. - Хорошо, что я пришла сюда, - тихо проговорила Рута. - Ну будет, будет тебе, - Модгуд мягко отстранила её и криво улыбнулась. – Нельзя оставаться живым в землях мёртвых. Но можно в гости заходить. Если невмоготу станет или вдруг соскучишься, я всегда тут. Зря тебе молока своего дала, что ли? Рута двинулась на юг, прыгая с кочки на кочку. Олень неторопливо шлёпал по лужам следом. Модгуд стояла и смотрела на них, пока не потеряла из виду окончательно. Потом вернулась к дому, взобралась на свой камень, достала из рукава трубку и шумно раскурила её. Где-то очень далеко от берега из воды выпрыгнула и тяжело бухнулась обратно огромная рыбина – невыносимо ярко-серая на фоне тёмно-серого неба и ослепительно светло-серой воды. Много туров выросло в долине. Озеро разрослось и стало подмывать их. Модгуд строила новые, всё дальше от берега. Однажды с юга, со стороны болот пришла седая женщина. Вся иссечённая морщинами, с руками, похожими на выброшенные морем деревья. Волосы её были белыми как пакля, которую годами трепали морская вода и ветер, кожа тёмной как моряков, что неделями не видели суши, а глаза жёлтыми как у кошки. - Откуда идёшь? – Спросила её Модгуд, дымя трубкой. - Теперь неважно, - ответила женщина. - Куда идёшь? - Никуда. Я уже дома. Модгуд сползла с камня и они обнялись. - Здравствуй, дочь. - Здравствуй, мать. Снова горели плошки, снова стояла на столе бутылка с какой-то дрянью и лежали на скоблёных досках грубый хлеб и мясо рыбы, что видит мёртвых чаще чем живых. Сыпались на трапезу травяная шелуха, шерсть и мелкая чешуя. Пахло полынью и мертвечиной. Дрожали в воздухе крошки и капли, отражалось пламя в кошачьих глазах, тлели угольки в глазницах в обрамлении отслаивающейся кожи. - Зачем ты здесь? - Устала. Насовсем пришла. Ты споёшь мне песню? Как тогда? - Которую? - Про волка. Я запомнила её. Когда плохо было, всегда повторяла. - Эту? Давай спою. Я волк, я большой волк, я серый волк, я всех съем, я сильней медведя… Стучит бубен, кричат два голоса – хриплый грубый и тонкий молодой. Горит костёр, дымят в нём травы, перья и кости. Лижет вода кучи камней под огромным равнодушным небом, плещет огромная рыба в водах, что черпает ладонями сама смерть. Идут по замшелым камням женщина с оленьими рогами и красными косами и смуглая девочка в длинной не по размеру рубахе. Вода, серая как полированная сталь, хватает их за ноги. В тусклом свете неживых и немертвых сумерек Модгуд закончила складывать новый тур. Времени ушло много, в этот раз – впервые – их было два. Лес стал другим – тёмным, хвойным, сырым и кончился, будто его обрубили топором. Начались пустоши, заросшие жёсткой травой, потом пошли камни, облепленные лишайниками. Под ногами захлюпало, появились лужи, бочажки, мелкие озерца. Бесконечные холмы под чудовищно огромным равнодушным небом, забранным облаками, редкие кусты, вода, камни – всё стало холодным, словно сквозь грязное серо-голубое стекло. Облака не двигались, трава не колыхалась, весь мир застыл в безветрии как муха в прозрачной смоле. Даже мошкара не жужжала. Она шла, еле волоча ноги от усталости, то и дело спотыкаясь об какие-то коряги, оступаясь в норы, обрызгивая себя грязью из луж. Седло со стременами пришлось бросить уже через два часа, мешок давил на плечи, сумки путались в ногах. Уперевшись в берег озера, она поняла, что дальше не пойдёт. Вообще. Сбросила сумки на землю, бухнулась на ближайший валун, подпирающий пару чахлых ёлочек, и устало потёрла лицо дрожащими руками, ещё больше размазывая грязь. И почувствовала, что не одна. На соседнем камне, подобрав ноги, сидела женщина. Нарядная как кукла, в надвинутой на глаза шапке с бахромой, вышитой куртке с пушистым мехом и длинном платье – всё вышитое цветными нитками, украшенном очёсами, бусинами, косточками и перьями. Лицо её в обрамлении множества длинных красно-белых косичек было неестественно бледным, а губы чёрными - то ли в краске, то ли сами по себе. В худых руках она держала длинную как же богато украшенную трубку. Женщина медленно повернула голову и ухмыльнулась, показывая чёрные, явно крашеные зубы.             - Ого, живой человек! – Грубым хриплым голосом проговорила она. – Как тебя звать?             - Рута, - язык тоже еле ворочался от усталости.             - Куда идёшь, Рута? – Женщина затянулась так, что из трубки посыпались искры.             - Уже никуда, - Рута закашлялась. – Никуда не иду. Незачем.             - Ой-ёй, - засмеялась женщина, обдавая обеих дымом. – Плохие у тебя мысли, здесь так нельзя.             - Да наплевать уже. Я устала.             Женщин выбила трубку, сунула её в рукав, встала, отряхнулась, загремев украшениями, и протянула Руте руку:             - Я Модгуд. Идём.             Рука оказалась невероятно холодной и твёрдой, а силы у Модгуд было столько, что она сдёрнула Руту с камня как котёнка.             - Какой мешок тебе нужнее? Этот? – Новая знакомая легко закинула выбранный груз на спину и не выпуская руки Руты повела её вдоль воды.             Куда они идут, Рута не просила. Отупение навалилось на неё – такое тяжёлое, что задавило даже много дней грызущую тоску.             Модгуд привела её к врытому холм дому на берегу озера, завела вовнутрь, задавала какие-то вопросы, что-то рассказывала. Половины Рута не слышала и очнулась только тогда, когда ей в руки сунули ложку и миску с чем-то горячим:             - Ешь давай, пока не остыло.             Варево было настолько жирным, что в любое другое время Рута отказалась бы его есть. Сейчас же, чуть отхлебнув обжигающей мутной жижи с ошмётками мяса и какими-то корешками, она поняла, насколько проголодалась и замёрзла. В доме клубилась почти осязаемая темнота, только очаг освещал скорчившуюся у котла увешанную украшениями женщину и грязную измученную девушку с миской в руках.             - Сколько ты не ела? – Поинтересовалась Модгуд.             Шапку она так и не сняла и покосившись на неё краем глаза, Рута была готова поклясться, что видит два тлеющих сквозь бахрому уголька там, где должны быть глаза.             - Не помнишь, стало быть. А откуда идёшь?             - Извини, - тихо ответила Рута. – Не скажу.             - Хорошо, - Модгуд ухмыльнулась и снова закурила. – Не затем тебя спрашиваю, чтобы в душу тебе залезть. Главное, чтобы ты всё помнила. Если что-то начинаешь забывать, говори сразу. Это важно. Вот там, у тебя за спиной, куча шкур. Выбирай любые да ложись.             Не успев отдать гостеприимной хозяйке миску, Рута уже начала засыпать. То ли сытость и тепло вкупе с усталостью разморили, то ли что-то в еду подсыпано – ей стало всё равно. Кто-то ворча стащил в неё сапоги, опрокинул на спину и закидал чем-то тяжёлым.             Утро выдалось холодным. Очаг давно погас, мутный серый свет пробивался под дверь и сквозь подслеповатые оконца, затянутые пузырями.             В животе до сих пор тяжело бродила вчерашняя похлёбка – видимо, Рута объелась. Лёжа под шкурами, она с вялым интересом осмотрелась.             Дом Модгуд был обставлен более чем скромно. Грубо сколоченные стол и пара табуреток, низкий топчан для сна, очаг и пара сундуков. Всё остальное пространство единственной комнаты занимали здоровенный котёл, пяток бочек и развешанное по стенам и потолку невообразимое множество завязанных в пучки трав, кореньев и перьев, тушек мелких животных и птиц, рогов, черепов, коряг и каких-то совсем непонятных вещей. Пахло травой, костром и немного тревожно-сладковатым. Все вещи Руты, включая седло и сбрую, которые она сняла с павшей лошади, но так и не смогла утащить, лежали кучей у входа.             Сама хозяйка нашлась на улице – сидела на здоровенном камне и курила.             - Как спалось? – Прохрипела она, двигаясь и хлопая рукой рядом с собой. – Что видела?             - Ничего, - пробормотала Рута, пристраиваясь рядом.             Модгуд довольно долго молчала, шумно затягиваясь и выдыхая густой пахнущий можжевельником дым.             - Слушай, что говорить буду, - наконец выдала она. – Ты зашла слишком далеко на север. Это, - белая рука с чёрными ногтями махнула в сторону холмов и озера, - место, где живых нет. Дальше только мёртвые. Потому и спрашиваю тебя, куда и откуда идёшь, помнишь ли своё имя. Отдохнёшь денёк и возвращайся. Скотину какую-нибудь приманю, чтоб вывезла к людям. Тебе тут не место.            И снова замолкла, усиленно насасывая трубку. Профиль у ней был тонкий, острый, словно выточенный из кости.             - Да мне нигде не место! – Закричала Рута в её наполовину завешенное чёлкой из бахромы лицо. – Живым до меня дела нет, мёртвые выгоняют! Куда я идти должна? А если сейчас в озеро с камнем на шее прыгну, оно назад выплюнет, да?             Из трубки посыпались искры, из тонких ноздрей повалил дым, чёрные губы скривились.             - Да тут даже повеситься не на чем! – Рявкнула Рута, уткнулась в коленки и бурно разрыдалась.             В сумерках над неподвижной водой все звуки разносились далеко – рыдания, треск трубки, плеск камня, который Модгуд метнула по поверхности озера.             Плесь-плесь-плесь-плесь… девять раз шлёпнул по серой глади камешек, прежде чем утонуть.             Рута рыдала долго. Она не ждала от странной женщины без глаз никакой реакции и немного взяв себя руки даже не удивилась, что та не сдвинулась с места.             - Короче, некуда тебе идти.             - Некуда…             Модгуд сползла с валуна. Набрала в пригоршни воду, заглянула в неё как зеркало и выплеснула перед собой.             - Как в мире живых зима сменяется весной, так я колдую, когда приходит время. Так надо. Так должно быть. Отсюда мне пути нет и что творится на земле и вокруг неё, говорят духи. Один раз перебьюсь без новостей, покамлаю для тебя. Твоя лошадь давно пала, но ты пришла пешком и в своём уме, для такого случая можно пойти против правил. Хочешь ли знать, что делать со своей жизнью?             Ответить было сложно. Рута вспомнила, сколько раз она придумывала себе цель и сколько раз не знала, что делать, когда её старания шли прахом, и снова чуть не разревелась.             - Подумай, время ещё есть, - бросила через плечо Модгуд, уходя в дом. – Можешь пока помогать мне готовиться.             Остаток дня Рута провела всё на том же камне, глядя на воду. Думать не хотелось, слезы кончились, усталость и голод опять перестали её донимать. Когда начали сгущаться сумерки, пришла Модгуд, бесцеремонно растолкала её и увела ужинать. Без аппетита ополовинив котёл всё такой же жирной горячей бурды, она упала спать и снова спала без сновидений.             Оставшееся время они бродили по округе. В небольшой долине дальше по берегу озера, среди покрытых полустёртыми письменами кромлехов готовили место для камлания – таскали туда ветки для костра, ставили котёл. Вечерами Модгуд потрошила связки трав, смешивала их и связывала заново, рылась в сундуках в дальнем углу дома, раскладывала по полу все свои косточки, корешки, веточки странной формы, сортировала их, напряжённо курила, сгребала всё в одну большую кучу и рассыпала снова. К своим пожиткам она Руту не подпускала, но велела ей разобрать сумки, достать самые важные вещи и увязать их в один узелок. Сны Руте по-прежнему не снились и это заставляло Модгуд неодобрительно качать головой. Солнце здесь так и не появлялось, смена дня и ночи угадывалась только по сумеркам – они становились то темнее, то светлее. Так Рута насчитала девять дней. На девятый день Модгуд велела Руте идти на место, сесть у самого высокого столба и ждать. Когда сумерки начали сгущаться, хозяйка дома у озера вернулась. Совсем другая. Вся в белом и сером, с огромными оленьими рогами на шапке, все также завешивающей половину лица, с опутывающими руки длинными лохмотьями, похожими на выбеленную водой и ветром спутанную пряжу. Она шла неторопливо, стуча двумя длинными костями как трещоткой. Стук этот, сухой и звонкий, казался пугающе громким и гробовой тишине, висевшей над болотами. Дойдя до сваленных в кучу веток, Модгуд подожгла их кресалом, бросила обе кости во взметнувшееся пламя и начала неторопливо ссыпать туда заготовленные заранее травки. Пела, хрипела, подражала птицам и животным, орала на разные голоса, неторопливо плыла вокруг костра, изгибаясь так, словно в её теле не было ни единой кости. Поставила на огонь котелок, лила туда странную жижу из корявых мутных бутылочек, мешала её оленьим рогом. Ходила, била, била, била в бубен всё сильнее, выла и вскрикивала всё громче, а потом страшным голосом цыкнула: «Раздевайся!». Рута вздрогнула, но послушно начала стаскивать с себя одежду. Модгуд же отбросила бубен, сорвала с себя рогатую шапку и склонилась над котелком, переливая его содержимое в деревянный кубок. Между косами на её затылке поблёскивало что-то гладкое, желтоватое. Хотя костёр горел жарко, голая Рута начала ёжиться, а когда Модгуд обернулась, то и вовсе застыла. Сползала сухая кожа со лба, скользили косы по полированным исписанным рунами костям, а в пустых глазницах горели два настоящих угля. Как чиста и спокойна была нижняя половина лица, так и суха и мертва верхняя. Недрогнувшей рукой Модгуд вынула оба свои «глаза», бросила в кубок и протянула Руте: «Пей!». Та приняла кубок из ледяных рук не живой и не мёртвой колдуньи и опрокинула его в себя весь. Страха не было. Пожалуй, больше удивления. Куда Модгуд её повела, Рута уже не понимала. Наконец, под босыми ногами появился мох, а всё тот же грубый голос приказал: «Иди!». И она шла вперёд, пока непрочный ковёр из корней не провалился под нею и вода не накрыла её с головой. Сквозь зелёную пелену навстречу вышла лошадь. Та самая, которая пала в болотах. Без одного уха и с уже оголившимися костями затылка. Рута взобралась на неё и поехала в темноту. Сначала она увидела людей, которых не знала. Безликие фигуры, похожие на обтёсанных до неузнаваемости временем каменных болванов, стояли поодиночке и группами поодаль, утопая в иле. Лошадь поднимала копытами муть, захлёстывающую их по пояс, а то и по голову, но они не шевелились. Дальше появились те, кого она с трудом могла вспомнить. У этих людей тоже не было лиц, но память что-то неуверенно шептала. Две фигуры тронулись с места и пошли следом, почти полностью скрытые клубящимся шлейфом. Рута почувствовала их неприятные острые взгляды. Люди стали оборачиваться, взглядов стало больше, двое продолжали следовать за нею. Чем дальше она ехала, тем больше узнавала кого-то в этих безликих фигурах. Люди, что били её за то, что она воровала еду, била их детей, говорила им гадости. Неважно, что воровство было от голода, драки от обиды, а гадости от бессилия, ведь Рута, маленькая и чахлая, не могла дать сдачи. Все смотрели. Молча. С неприязнью. Вот те, кого она уже могла знать по именам. Эти не просто смотрели - указывали пальцами. Двое, что шли следом, не отставали. Источали раздражение. Мать спуталась неизвестно с кем. Испортила кровь. Как теперь доказать, что остались наследники, если кожа как свиная шкура, а волосы как плохо белёная пакля? Красить волосы, белить лицо, пить уксус, иначе никто не поверит. Учить покорности – словом и розгой. Стыд, стыд, нагуляла, куда девать это червивое яблоко, куда, куда, кому сбыть, кто возьмёт? Всё больше указующих рук, всё больше безжалостных взглядов и слов. Рута оглянулась и узнала тех двоих. Люди, которые хотели её воспитать – нужной, важной, удобной, полезной. Больше она и не нужна никому. Не затыкает клубящийся ил их, они говорят и смотрят – без глаз и ртов. За их спинами, двигалась ещё фигура. Почти бесформенная, похожая на утопленника, за которого уже принялись рыбы и раки. Уже трое. Страх противными липкими пальцами трогал спину и плечи. И чем дальше, тем чаще. Злые обидные слова всё громче, прикосновения всё настойчивее. Зелёная пустота стремительно наполнялась людьми и шумом, лошадь шла по узкой тропинке между колышущимися толпами. Стали появляться и другие. Такие же – от совсем чужих до смутно узнаваемых. Люди, которые давали кусок хлеба, рубашки, из которых выросли их дети, безделушки, грош-другой из кошелька. Эти не показывали на Руту, они показывали дорогу. Больше и больше слов сожаления и ободрения, больше смотрящих в сторону. Страх никуда не девался и липкие ладони шлёпали по вздрагивающей голой спине. Трое не отставали. Один из безликих хлопнул лошадь по морде и повёл за собой. Шум притих, трое померкли. А потом то ли голос, то ли яркая вспышка – оглушило, ослепило, разметало троицу в пыль, сделало воду непроглядной, продёрнуло острой болью через всё тело: она в чём провинилась, её за что? Тогда Рута не выдержала, начала кричать и захлебнулась. Криком раздирало лёгкие, рыдания выворачивали, изо рта лилась вода с тиной. Женщина, что обтирала её дрожащее скрюченное тело, дала ей грудь. Молоко было горьким как полынь, запахи вокруг резкими, а темнота чистой. Рута села. Резко, словно и не спала. Травы над головой шуршали и сыпали шелуху. Пахло полынью и мертвечиной. Мертвечиной. Прямо на шкуре, заменявшей одеяло, лежала чистая рубаха – её, привезённая в одной из сумок. На вороте изнутри еле заметной бледно-серой нитью была вышита незнакомая руна. Рута кое-как оделась и поплелась наружу. На губах стоял горький прикус. Всё вокруг было пугающе чётким, однообразная прежде пустошь словно взорвалась всеми оттенками серого, голубого, зелёного и синего. Даже чёрные стены дома сделались пёстрыми от чёрного, рыжего и коричневого. На голых прежде камнях зеленела трава, сияли мелкие цветочки, робко алели неизвестные Руте ягоды, что-то пушилось, колосилось, тянулось из неприветливой каменистой почвы. Со стороны холмов доносился ритмичный стук. Модгуд ходила вокруг кучи камней, била в бубен и монотонно что-то напевала. Таких куч было много, почти на каждой сидел здоровенный ворон. Под ногами сновали мелкие суслики. К ногам Руты подошла большая лисица. Серая, в белых клочьях, явно линяющая. Понюхала сапоги, отошла недалеко и села, глядя на Модгуд. Только сейчас Рута поняла, что до сегодняшнего дня не видела не единой живой твари. Модгуд опустила бубен, оглянулась и оскалилась, приподняв край надвинутой шапки. На Руту уставился бездонный глаз – сплошь чёрный как у птицы. Суслики порскнули в траву, вороны снялись со своих насестов и канули в небо, лисица неторопливо удалилась, оставив клок белого пуха. - Что снилось? – Спросила Модгуд, гладя пальцами потёртую кожу бубна. - Ничего. - Беда с тобой – Она ухмыльнулась. – Что? - Это…, - Рута замялась. - Глаза, что ли? – Модгуд снова показала чёрные зубы. – Сносилась я, состарилась. Всё равно меняться надо было. – Она махнула колотушкой в сторону. Одни туры были относительно свежими, другие почти исчезли в траве или вросли в землю. Много, слишком много. Все не сосчитать. - Давно я тут, - Хмыкнула Модгуд. – Ну, пойдём. Разговор есть. В котелке кипело что-то новое. Пахло по-другому, корешки из варева торчали незнакомые. Модгуд поручила Руте разделать кусок резко пахнущего тёмного мяса, а сама долго чем-то выразительно звенела в припасах. Шапку она наконец-то сняла, затянула все свои косы серым платком и стала выглядеть живой. Почти. Лицо её оставалось белым, а на уровне глаз его пересекала широкая чёрная полоса. Накрытый стол выглядел не особенно аппетитно, но живописно. Модгуд торжественно поставила на стол найденную в сундуке бутылку, в содержимом которой смутно виднелись подозрительно знакомые очертания. - Змея, - гордо сообщила Модгуд. – Самое то к хаукарлю. Рута с ужасом уставилась на бутылку, потом перевела взгляд на мясо. - К чему? - Это рыба такая, вяленая. Акула называется. Живёт сотни лет, плавает из мира живых в мир мёртвых. Самое то нам на стол. - Её точно можно есть? – Рута подозрительно понюхала свои руки и скривилась. - Ты тут помереть сто раз должна была, - разворчалась Модгуд. – Чего на еду косишься? - Верно, - пробормотала Рута. Модгуд налила в кубки по напёрстку из бутылки, долила обычной воды из кувшина. - Давай выпьем. Только ничего не нюхай и заранее не пробуй! – Повысила голос она, видя, что Рута осторожно подносит кубок к лицу. – Пей залпом и сразу закусывай! Хватив весь кубок разом, Рута тут же поняла, почему содержимое маленькой бутылочки разливалось напёрстками, а закусывать велено было быстро. Модгуд, опорожнившая свой кубок, наблюдала за её корчами, подперев кулаком татуированный подбородок. В неподвижных вороньих глазах отражался огонь расставленных по дому плошек. - Решила, куда пойдёшь теперь? - Нет, - сквозь кашель простонала Рута, мотая головой. - А тут остаться хочешь? - Ох… не знаю. - Уже хорошо. Вижу за тобой злую силу. Хорошее было проклятие, крепкое. Мало кто так проклинать умеет. Снято оно тоже мощно. Такой узел разрубить можно только большой силой. Следы на тебе остались как грубой верёвки остаются. Рута вся обратилась в слух, изредка покашливая в кулак. - Когда гнилой зуб вырывают, остаётся дыра. Так и с проклятьями. Сорвали его с тебя, а дыра осталась. И в эту дыру стало засасывать всё, что вокруг тебя творилось, и плохое, и хорошее. Душа мечется, места ты найти себе не можешь, все силы, что вокруг были, в кашу смешались. Привыкла жить плохо, а как вообще жить, не знаешь. Потому я камлать стала, чтоб помочь. Слабовато получилось, но тебе явно лучше. Грубый хриплый голос Модгуд тянулся как смола, лился спокойным медленным потоком. - А ещё вижу, что на тебя немного защиты накинули. Это сделал не колдун, зато правильными словами. Хорошая защита, несильная, но добротная, здесь работает как надо. Если хочешь, останься со мной ещё, научу кое-чему полезному. За спиной Модгуд, в непроглядной темноте, Рута отчётливо увидела завешенную пучками трав стену. Каждую травинку, каждую щепочку. Вот висит бубен и на его коже видна каждая ссадина, оставленная колотушкой. Вот замок на сундуке, покрытый патиной. Паутина в углах под потолком. И ветер свистит в траве там, где недавно лежала тишина. И вода веками лижет камни, делая их гладкими как яйцо, из которого весь мир вышел. И облака клубятся в равнодушном небе. И парит над всем этим ворон, а в тёмных водах, там, где никогда нет света, медленно плывёт огромная рыбина, и оба они питаются мертвечиной, потому живут там, где никто больше жить не может… - Хочешь? – Хрипит над ухом. – Беды твои никуда не денутся, но донимать перестанут. Рута вздрогнула, словно её толкнули. Стол под её локтями задрожал. По выскобленным доскам заплясали крошки хлеба, мелкая травяная труха, шерстинки. По воде в кубках пошла рябь. - Да, - твёрдо сказала она, глядя в немигающие вороньи глаза. Весь мусор со столешницы вместе с водой из кубков взвился в воздух и неподвижно повис между ними. Модгуд засмеялась во весь рот, сверкая острыми чёрными зубами. - Хорошо, - отсмеявшись сказала она. – Грех такую как ты отпускать без подарка. Мешки были увязаны, одежда починена, даже сапоги почищены. Рута толкнула дверь, вышла и прищурилась. Вечные полусумерки с некоторых пор казались ей слишком яркими. Дальний берег озера пропал. Ни туман, ни волны не скрывали его – только бесконечное водное зеркало, отражающее низкие медленно ползущие облака. Своим новым зрением, обострившимся после той памятной ночи, берега Рута так и не увидела. - Что видишь? – Проскрежетал за её спиной. - Ничего, - Рута обернулась. – Здесь же озеро было. Модгуд засмеялась своим обычным каркающим смехом. - То есть, что здесь ветер появился, тебя не удивляет? - Ветер здесь давно. С тех пор, как я дала согласие. - И ты не сказала? – Полный рот чёрных зубов словно растянулся от уха до уха. - Я думала, ты тоже видишь, - Рута пожала плечами. Модгуд хмыкнула. На берегу стоял огромный олень и неторопливо пил воду. - Коня вот тебе призвала. До людей довезёт, дальше сама решишь. - Спасибо, - тихо ответила Рута. Олень покорно позволил взвалить на себя все сумки и погладить себя по мягкому шерстяному носу. Рута обернулась и обняла Модгуд, зарылась в её шитую куртку, чувствуя, как косточки и бусины впиваются в лицо. Модгуд вздрогнула как от толчка, а потом осторожно обняла её в ответ. - Хорошо, что я пришла сюда, - тихо проговорила Рута. - Ну будет, будет тебе, - Модгуд мягко отстранила её и криво улыбнулась. – Нельзя оставаться живым в землях мёртвых. Но можно в гости заходить. Если невмоготу станет или вдруг соскучишься, я всегда тут. Зря тебе молока своего дала, что ли? Рута двинулась на юг, прыгая с кочки на кочку. Олень неторопливо шлёпал по лужам следом. Модгуд стояла и смотрела на них, пока не потеряла из виду окончательно. Потом вернулась к дому, взобралась на свой камень, достала из рукава трубку и шумно раскурила её. Где-то очень далеко от берега из воды выпрыгнула и тяжело бухнулась обратно огромная рыбина – невыносимо ярко-серая на фоне тёмно-серого неба и ослепительно светло-серой воды. Много туров выросло в долине. Озеро разрослось и стало подмывать их. Модгуд строила новые, всё дальше от берега. Однажды с юга, со стороны болот пришла седая женщина. Вся иссечённая морщинами, с руками, похожими на выброшенные морем деревья. Волосы её были белыми как пакля, которую годами трепали морская вода и ветер, кожа тёмной как моряков, что неделями не видели суши, а глаза жёлтыми как у кошки. - Откуда идёшь? – Спросила её Модгуд, дымя трубкой. - Теперь неважно, - ответила женщина. - Куда идёшь? - Никуда. Я уже дома. Модгуд сползла с камня и они обнялись. - Здравствуй, дочь. - Здравствуй, мать. Снова горели плошки, снова стояла на столе бутылка с какой-то дрянью и лежали на скоблёных досках грубый хлеб и мясо рыбы, что видит мёртвых чаще чем живых. Сыпались на трапезу травяная шелуха, шерсть и мелкая чешуя. Пахло полынью и мертвечиной. Дрожали в воздухе крошки и капли, отражалось пламя в кошачьих глазах, тлели угольки в глазницах в обрамлении отслаивающейся кожи. - Зачем ты здесь? - Устала. Насовсем пришла. Ты споёшь мне песню? Как тогда? - Которую? - Про волка. Я запомнила её. Когда плохо было, всегда повторяла. - Эту? Давай спою. Я волк, я большой волк, я серый волк, я всех съем, я сильней медведя… Стучит бубен, кричат два голоса – хриплый грубый и тонкий молодой. Горит костёр, дымят в нём травы, перья и кости. Лижет вода кучи камней под огромным равнодушным небом, плещет огромная рыба в водах, что черпает ладонями сама смерть. Идут по замшелым камням женщина с оленьими рогами и красными косами и смуглая девочка в длинной не по размеру рубахе. Вода, серая как полированная сталь, хватает их за ноги. В тусклом свете неживых и немертвых сумерек Модгуд закончила складывать новый тур. Времени ушло много, в этот раз – впервые – их было два. <iframe frameborder="0" allow="clipboard-write" style="border:none;width:614px;height:244px;" width="614" height="244" src="https://music.yandex.ru/iframe/album/6202494/track/46075123">Слушайте <a href="https://music.yandex.ru/album/6202494/track/46075123">Suurin</a> — <a href="https://music.yandex.ru/artist/1650753">Maria Franz</a> на Яндекс Музыке</iframe>