Незаслуженно

Так получилось, что человеку нельзя жить одному. Цветы бессознательно тянутся к свету и теплу, люди — к любви и заботе. В любом виде, не только в романтическом: кому-то хватает семьи, кому-то друзей. Кто-то довольствуется книгами: кому-то хватает заложенных там чужих мыслей. Людям нужны люди. Арик понял это только сейчас, в Школе Мальчиков. За всю его жизнь у него было только два человека. Первым была его мать, которая однажды просто решила бросить его, шестилетнего, в пещере, в глубокой чаще, в самом небезопасном месте во всех Бескрайних Лесах. Вторым был его друг, которого у него отобрали, которого его вынудили покинуть. У него до сих пор иногда в ушах звенел их последний разговор. Его слова. Его голос, срывавшийся на крик. Когда Арик впервые вошёл в шумные, серые, грязные коридоры Школы Мальчиков, когда увидел сотню одинаковых лиц, с одинаковыми равнодушными взглядами, глупыми мыслями, бессмысленными словами, первое, о чём он подумал: «Здесь слишком пусто». «Здесь совсем никого нет». Он пробыл здесь несколько месяцев, и почти ничего не изменилось. Никто не хотел приближаться к нему, его это не огорчало. Был Тедрос. Арик знал, что они не друзья и был уверен, что Тедрос это знал тоже. Тедрос был Директором их Школы, Арик — почти главой его армии, его первым бойцом, и это всё же была слишком большая пропасть в званиях. К тому же, они оба считали друг друга частью этой нелепой, дикой толпы никогдашников и всегдашников. Толпы, к которой им не хотелось иметь отношения. И потому, хотя Тедрос и был ближе к нему, чем остальные — совсем чуть-чуть, практически неощутимо — этого всё равно было ничтожно мало. Все эти люди вместе взятые не могли дать ему даже половины всего того, что ему давал один только Яфет. Арик думал об этом нечасто, но каждый раз эти мысли приносили особенно тоскливые ощущения, оставляли какой-то кисло-горький привкус на языке. И на письма Яфет не отвечал. Потом случился переворот: вернулись учителя, свергли Тедроса, устроили новый порядок, навели дисциплину. Не сказать, что стало лучше или хуже: замок по-прежнему был мёртвым, просто теперь к этой глупой пустоте добавлялись бессмысленные уроки и соревнования. Арика пристроили в пыточную. Он был не против, здесь у него едва ли были занятия. Чем вообще можно заниматься в Школе, где со дня на день готовится начаться война? Тедроса сначала определили в «просто ученики», потом перевели в число отстающих, потом дали негласный титул позора всей Школы. Ребятам Арика доводилось несколько раз спускаться в грязные, сырые подвалы, где теперь обитал Тедрос, и проводить там наказания. За то, что отказывался говорить, где Сториан. За то, что не думая поставил на кон свободу всех мальчиков Школы. За то, что дал всем в Школе надежду вернуть Зло и Добро, а в итоге всё стало только хуже. А потом пару раз Арику всё-таки пришлось проводить наказание лично. Тедрос выглядел… жалко. С тех пор как в Школе появились учителя, он стал как-то меньше, слабее, и в целом выглядел беспомощно: казалось, можно его как угодно обидеть и оскорбить, он промолчит (ладно, конечно, он возмущался, но кто бы его послушал?). Арик входил в его каморку — Тедрос рефлекторно сжимался и морщился, а затем поднимал голову и смотрел на него своими холодными, уставшими глазами… Арик с ним не говорил: им было не о чем разговаривать, да и судьба Тедроса никогда его особенно не интересовала. Он подходил к нему, крепил его руки на висевших на стенах цепях, но думал о чём-то своём. Например, о других глазах: таких же голубых, таких же холодных… В голове внезапно мелькнула ясная, яркая мысль. Арик замер, из его глаз исчезла отрешённость, он приподнял брови и перевёл взгляд на Тедроса. Тот не смотрел на него. Можно его как угодно обидеть и оскорбить. Кто бы его послушал? Арик зловеще улыбнулся, отступил от Тедроса на пару шагов и наклонился, так, чтобы их глаза были на одном уровне. Старые цепи недовольно брякнули, повисли на стенах, забытые, уже ненужные. ­— Ты прекрасно знаешь, меня послали сюда провести наказание, — прошипел он, смотря Тедросу в глаза. Тот напрягся, в его глазах мелькнуло что-то похожее на недоверие, смешанное с глухой апатией. ­— Я могу пустить в ход эту милую вещицу, — Арик повертел в руках висевший у него на поясе хлыст, но скоро убрал его в сторону и снова улыбнулся. — Но я думаю, мы могли бы сделать процесс куда более… приятным для нас обоих. Что скажешь? Ему не нужен был ответ на этот вопрос. И Тедросу, судя по всему, тоже не нужны были объяснения. Он непонимающе хмурился всего секунду, прежде чем в его глазах молнией пронеслось осознание, а затем страх, отвращение… Арик подался чуть вперёд и поцеловал его. Глаза Тедроса расширились в ужасе ещё сильней, и это было последнее, что видел на его лице Арик. Он закрыл глаза. Ему не надо было видеть, кого он целует. Он и так знал, что сейчас рядом с ним его человек. Мальчик с голубыми глазами, которого он всегда отказывался целовать.

*

Тедрос не двигался, не дышал. Его сердце бешено колотилось, даже не в груди, уже где-то в горле. Какая-то часть его души была потрясена, может быть, заинтересована: Арик никогда не был ни с кем настолько нежным, настолько открытым. Его губы почти ласково, почти осторожно вжимались в губы Тедроса, он несколько раз раскрывал рот и его горячее дыхание так незнакомо оставалось на коже, на краешке подбородка, щёк… Но Тедрос не слышал этих мыслей. В его голове гудело одно предложение, перекрывая собой всё. «Этого не может быть, не может быть, не может быть, нет». Одной рукой Арик держался за его локоть: не слишком крепко, Тедрос мог бы легко вывернуться… «И что потом?» Он был слишком слаб, чтобы всерьёз противостоять Арику. Он понимал это. Он мог бы попробовать что-то предпринять, и это ни к чему бы не привело, только разозлило бы его. И что тогда? Могло ли всё стать ещё хуже? Тедрос ненавидел Арика, настолько, что в последние дни ему было сложно на него даже смотреть. Он не мог вынести его прикосновений, какими бы нежными он ни были. Арик касался губами его шеи, сжимал зубами кожу, всё так же осторожно, и Тедросу казалось, что на его теле остаётся тёмный, мерзкий след, что все самые отвратительные проявления Зла теперь на его коже, и от них не отмыться. В голове сами собой рождались мысли о том, что если однажды всё станет как прежде, что если однажды снова будет Добро и Зло, его Школа отвергнет его снова, так же как отвергла, когда исчезла Агата и весь мир поделился на девочек и мальчиков. Потому что теперь на нём всегда будет эта невидимая тень зла. Может ли тень зла быть на всегдашнике? Арик касался тела Тедроса, его руки обхватывали его талию, практически обнимая, и Тедрос с трудом сдерживал слёзы и крик. Он хотел отпихнуть его. Он хотел, чтобы ему остался хотя бы маленький, нетронутый, чистый клочок его тела, и чем сильнее Арик прижимался к нему, тем меньше в распоряжении Тедроса оставалось этих клочков, он чувствовал это физически. Пальцы Арика на секунду впились ногтями в кожу, Тедрос едва поморщился. До ушей донеслось чужое шипение: — Мне нужно чувствовать твои руки. Тедрос мгновенно понял, чего тот хотел, и медлил всего секунду. Почему-то именно в этот момент именно ладони стали какой-то особенно важной частью тела, которую ни в коем случае нельзя отдавать, которая обязана остаться чистой, хотя бы она, пожалуйста!.. Он поднял руки и коснулся плеч Арика. На самом деле, назвать это полноценным прикосновением было сложно, больше жест дискомфорта: пальцы выпрямлены, ладонь едва притрагивается к чужому телу, скорее отстраняет его от себя. Но Арик не обращал на это внимания, только негромко, спокойно усмехнулся. «Нужно закрыть глаза, — стучало в голове Тедроса. — Нужно не думать, что это он. Представь себе на его месте кого-то более приятного. Представь…» И на мгновение он закрывает глаза и пытается представить. А потом так же быстро раскрывает их, и морщится, и кричит про себя, потому что ему это не нравится, он чувствует ещё более глубокое омерзение, но на этот раз уже ещё и к себе. Он не хочет в это вмешивать Агату, пусть даже мысленно. Его принцесса, самый добрый человек во всех Бескрайних лесах. Самый яркий лучик Добра. Его тело уже запятнано. Он не может окунуть в эту грязь её образ. Тедроса никогда никто не касался так. Поэтому пальцы Арика, на кончиках которых искрится какая-то странная забота и чуткость, кажутся ему достаточно умелыми. Арик непроизвольно вырисовывает на коже узоры, это приятно телу, и от этого становится ещё хуже душе. Наверное, когда Арик уйдёт, Тедроса стошнит. Он чувствует, как слёзы выступают на глазах и неприятно скатываются по щекам. Он жмурится, и ему кажется, что глаза морщатся, сворачиваются внутрь глазниц. Он задыхается: частично, потому что ему не хочется больше дышать, частично, потому что его душа слишком переполнена в данный момент ненавистью и отвращением. Частично, потому что, да, его тело получает от мягких прикосновений какое-то глупое, непонятное удовольствие, за которое Тедрос презирает себя ещё сильнее. Пояс брюк, резинка белья спускаются ниже по бёдрам. Голова Арика всё так же находится где-то на уровне груди, и слава богу, потому что если бы он опустился ниже… Тедрос бы всё же не выдержал и этой же ночью воткнул бы в своё горло достаточно острый для этого камень. Холодные пальцы касаются бёдер, нежно скользят по ним, успокаивающе гладят. Ласково едва трогают горячую, возбуждённую кожу… «Не думай, не думай, не думай, не называй». У Тедроса болит сердце. Он чувствует, как возбуждение, несмотря на боль, с каждой секундой пульсирует в теле всё ярче и ярче, и не хочет знать, чем это закончится. Чужие зубы в последний раз сжимаются на его плече. Это же место тут же мягко целуют губы, приглушая почти незаметную боль. В это же мгновение тело будто пронзает вспышка. Тедрос резко ахает. Это длится всего секунду, но это самое приятное, что он чувствовал за последнюю неделю в холодных стенах этого мрачного, гнилого места. Всего секунду Тедрос чувствует такое спокойствие и облегчение, которого, может быть, не чувствовал никогда. Короткое ощущение, будто он снова дома, в родном Камелоте, засыпает в своей маленькой, уютной кровати, и не было никаких войн, никакого Добра и Зла, Девочек и Мальчиков… А в следующую же секунду спина Тедроса врезается в грубую, железную, ржавую стену камеры. Он сжимается, его трясёт от рыданий, он всхлипывает, громко, плевать, что подумает Арик. Сердце бьётся неправильно, с перебоями, и от этого ещё сложнее дышать. Он не чувствует своего тела. И это самое неприятное, что он чувствовал за последние годы. Арик отстраняется, говорит какие-то слова, щёлкает горящими фиолетовым пламенем пальцами. В каморке снова так же сухо, брюки снова сидят так, как положено. Словно и не было ничего. — Кажется, тебе не очень понравилось, — доносится до Тедроса насмешливый голос. Среди горечи и тупой ненависти ярче вспыхивает злоба. Ярость к этому человеку, который забрал то, что ему не принадлежало. Который сделал всё ещё хуже. Который лишил его собственного тела. Тедрос поднимает голову и с ненавистью смотрит на Арика. Тот усмехается. — Да ладно. Если бы тебе пришлось выбирать, ты бы не предпочёл побои. Может быть, и предпочёл бы. Сейчас он не знал, что было хуже. Арик выходит из комнаты, Тедрос остаётся один. Первые пять минут он не двигается: лежит на своей железной кровати, больше похожей на могильную плиту, обнимает себя и плачет, с каким-то бешеным остервенением кусает губы, пока они не начнут кровоточить, чтобы хотя бы так унять гудящую в голове боль. А ведь у него даже нет возможности вымыться. Он лежит и трясётся, и уже не осознаёт этого, в его голове сбиваются мысли, ищущие, кого обвинить в том, что случилось. Зачем он тогда впустил Арика в Школу? Зачем здесь появился этот Филип? Зачем Агата тогда выбрала Софи, чтобы разрушилось деление на добрых и злых, чтобы всё в итоге пришло в эту точку? Тедрос хватал себя за волосы и ненавидел весь мир, который так несправедливо с ним обошёлся. Он ведь не сделал ничего, что заслужило бы такого наказания. Ведь не сделал? Вскоре слёз не остаётся, обессиленный организм не может надрываться так долго. Наступает короткая апатия. Скоро придёт… его сосед. Ему не надо видеть Тедроса в таком состоянии. Тедрос медленно садится, касается глаз, размазывает слёзы по всему лицу и по шее. Потом вспоминает, что на руках осталась эта грязь, эта сажа, что этими самыми руками он сам касался Арика, и снова брезгливо горбится. В голове опять начинается ураган мыслей, но длится недолго. Дверь со скрипом открывается, Тедрос вздрагивает и поднимает голову. В проёме стоит Филип и напугано смотрит на него. — Что Арик с тобой сделал?.. Тедрос отворачивается и закрывает глаза. Он скорее убьёт себя, чем расскажет кому-то об этом.

*

Арик сидел на грязном подоконнике своей комнаты и рассеянно сдирал кожу с хлыста, который пару недель назад ему торжественно вручил Мэнли. Это было… не так плохо. На пару минут он почти забыл, где находится, и ему было действительно... хорошо. Потом наступило отторжение. Тедрос был всё ещё Тедросом. Свернувшимся в углу своей каморки, истощённым, раздавленным. Не то чтобы Арику было дело до его чувств. Сегодня ему просто не хотелось чужого отчаянья. На улице устало шумел ветер. Арик небрежно посмотрел в окно, куда-то за деревья широкого леса Стимфов — старая, сентиментальная привычка, от которой он всё никак не хотел избавляться. Где-то там был другой человек. Человек, чьё отсутствие он особенно остро почувствовал в этом замке.